Run, Rabbit, Run (I've Got You In My Sights)

Оскар преодолел путь до квартиры Ландо быстрее, чем это позволял скоростной режим Монако и остатки здравого смысла. Он был почти уверен, что в какой-то момент его машина преодолела звуковой барьер: в боковых стеклах лишь размытым пятном промелькнул его собственный черный капот с предательской неоновой полосой Quadrant по центру. На нем до сих пор была одежда с символикой Ландо — ходячий рекламный щит собственного позора и объект насмешек для любого прохожего. Но стоило ему переступить порог, как адреналин, гнавший его по шоссе, испарился, оставив после себя лишь звенящую, ватную пустоту. Мозг, работавший на пределе, внезапно ушел в режим аварийной гибернации. После бесконечно долгой, нервной поездки в лифте, где Оскар успел проклясть каждое зеркало, отражающее его пылающее лицо, он оказался на кухне Ландо. Он нервно переминался с ноги на ногу, превратившись в мирового чемпиона по разглядыванию интерьеров. Стены, минималистичные картины, даже барные стулья внезапно стали объектами глубочайшего научного интереса. Всё что угодно, лишь бы не пересекаться взглядом с Ландо, который наверняка уже примерял на себя корону главного тролля современности. Оскар буквально кожей чувствовал его хитрую ухмылку и это невыносимое веселье в глазах — Ландо явно наслаждался зрелищем того, как его напарник медленно поджаривается на огне собственного смущения. — Мне нравится твоя картина, — внезапно выпалил Оскар, отчаянно пытаясь заткнуть дыру в тишине. «Серьезно, Пиастри? Картина? Ты еще похвали его за выбор чистящего средства для пола, гений», — ехидно прокомментировал внутренний голос. Ландо даже не моргнул. Он облокотился на стойку, глядя на Оскара с видом сытого кота, который загнал мышь в угол. — Ты когда-нибудь трахался с парнем? Вопрос хлестнул по лицу, как мокрое полотенце. Оскар почувствовал, как краснеет так интенсивно, что это почти причиняло физическую боль. Он отстранённо задался вопросом, не является ли эта прямота инфекционным заболеванием, которое Ландо подхватил у Макса Ферстаппена. Та же абсолютная неспособность — или полное нежелание — хоть как-то смягчить вступление к сложному вопросу. — Э-э... я... — Оскар запнулся, голос предательски дрогнул. — Да. Ландо скептически вскинул бровь, и в его темных глазах вспыхнул опасный, насмешливый огонек. — Да? Какая часть процесса тебе нравится больше всего? — Всё. — Голос снова сорвался на высокой ноте. «Браво, Оскар. Твоя невозмутимость покинула чат вместе с твоим достоинством». Ландо сжал губы, явно сдерживая приступ гомерического хохота, но его выдали глаза — в них вдруг мелькнуло что-то непривычно мягкое, почти нежное. — Всё? — повторил он с ужасным, гипертрофированным австралийским акцентом. — Прямо-таки «всё»? Он рассмеялся по-настоящему, прикрывая ухмылку ладонью, и Оскар завороженно проследил за этим движением. Мозг, подстёгиваемый паникой, вдруг выдал четкое, пугающее осознание: руки Ландо выглядели преступно хорошо. — Руки, — выпалил он прежде, чем успел включить фильтр. Смех Ландо постепенно стих, когда он заметил, как взгляд Оскара прикован к его ладоням. — Да? — затаив дыхание, выдохнул Ландо. В следующее мгновение Ландо сделал резкий шаг вперед. Это была атака в первом повороте — внезапная и неотвратимая. Он прижал Оскара к кухонному островку, уперев руки по обе стороны от него, запирая в живую клетку. Несмотря на то, что Оскар был выше, Ландо сейчас казался огромным. Подавляющим. — Что ты раньше делал с парнями, Оскар? — голос Ландо стал ниже, грубее, вибрируя где-то в самой груди. Оскар открыл рот, но слова рассыпались. Он уставился в пол, чувствуя себя абсолютно беззащитным. Ландо, кажется, решил сжалиться. — По сравнению с девушками? — мягко подсказал он. — Ничего, — едва слышно прошептал Оскар. — Что «ничего»? — Ландо наклонил голову, явно смущенный. — Ничего серьезного... или вообще ничего? — Ничего, — снова выдохнул Оскар, борясь с нехваткой кислорода. — Я не... ничего. Юмор мгновенно исчез с лица Ландо. Он молча всматривался в Оскара, чье лицо теперь пылало до самых кончиков ушей. Те несколько неловких, липких поцелуев в школе определенно не шли в зачет. Он знал, о чем на самом деле спрашивал Ландо. К его лицу прилила кровь, заливая даже уши. — А с девушками? — Ландо смотрел в упор, его взгляд стал тяжелым и темным. Оскар едва заметно качнул головой. Тишина стала густой, как моторное масло. — Чего ты ждешь? — голос Ландо теперь звучал почти шепотом. Оскар не ответил, его мысли неслись по кругу на безумной скорости. Он думал о каждом подавленном желании, о каждом взгляде на Ландо, который он душил в себе годами ради карьеры, ради этого ледяного образа «профессионала». Он думал о мальчике, которого впервые увидел в четырнадцать, и о той обжигающей тоске, что грызла его изнутри всё это время. А теперь мужчина, который был его кумиром, его соперником и его напарником, стоял так близко, что тепло его дыхания обжигало губы. Оскар больше не ждал. Он поддался вперёд и поцеловал Ландо. Это было похоже на столкновение двух стихий. В первую секунду Оскар почувствовал мягкость, а затем — сокрушительный напор. Поцелуй Ландо был жадным, требовательным, он на вкус был как мята и адреналин. Мир вокруг Оскара просто перестал существовать: кухонная стойка, Монако, контракты — всё исчезло. Осталось только электричество, пробегающее по нервным окончаниям, и тяжесть тела Ландо, прижимающего его к граниту. Из груди Оскара вырвался тихий, надломленный стон, и это сорвало у Ландо последние предохранители. Он застонал в ответ, жадно впиваясь в губы напарника, одной рукой обхватывая его за спину, а другой запутываясь в волосах на затылке. Это был не поцелуй, а попытка поглотить друг друга, глубокая и влажная. Оскару казалось, что он наконец-то дышит полной грудью, чувствуя, как язык Ландо настойчиво исследует его рот. Каким-то образом они оказались на диване. Ландо нависал сверху, не прерывая этого безумного поцелуя. Их рубашки куда-то исчезли, и от трения обнаженной кожи Ландо о его собственную у Оскара поджались пальцы на ногах. Это ощущение было слишком острым, слишком правильным. Рука Ландо провела линию под его ребрами, а затем пальцы грубо и требовательно сжали сосок, посылая по телу такие волны удовольствия, что Оскар бездумно выгнулся навстречу, захлёбываясь в стонах. Он чувствовал, как сходит с ума. Он так долго тёрся о ногу Ландо, доводя себя до исступления, что оргазм пульсировал где-то в кончиках зубов. Это была физическая боль, смешанная с экстазом. Оскар попытался отстраниться, тяжело дыша в губы Ландо, пытаясь сделать вдох, чтобы не взорваться прямо здесь. Но Ландо не собирался давать ему передышку. Его горячая ладонь скользнула вниз, накрывая Оскара через ткань штанов и сжимая с такой уверенностью, что у Пиастри потемнело в глазах. «Черт возьми», — это было последнее, что он успел подумать, когда его накрыло. Оргазм был похож на огненный поток, он обжигал его изнутри, вырывая из горла хриплый, неконтролируемый звук. Это было слишком быстро, слишком мощно, слишком... унизительно. Когда он наконец пришел в себя, до него дошло, что произошло. Его охватил такой жгучий стыд, что захотелось мгновенно исчезнуть. «Боже, Пиастри, ты кончил в штаны как последний девственник. Просто убей себя об стену прямо сейчас». Он густо покраснел и попытался вырваться из объятий Ландо, отворачиваясь. Ему было так стыдно, что он готов был расплакаться от собственного бессилия. — Эй, нет, — Ландо сжал его руку еще сильнее, не давая пошевелиться. Он произнес его имя, но Оскар, охваченный паникой и унижением, продолжал бороться, издавая жалобные, затравленные звуки. Тогда Ландо резко притянул его к себе и крепко сжал подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Оскар замер — красный, со спутанными волосами и широко раскрытыми глазами. Но Ландо не выглядел возмущённым или разочарованным. В его взгляде горело такое дикое, тяжелое возбуждение, что у Оскара перехватило дыхание. — Покажи мне, — приказал Ландо, и его голос вибрировал от напряжения. — Покажи мне прямо сейчас. Он настойчиво потянул вниз спортивные штаны Оскара, обжигая его кожу своим дыханием. — Давай, я, чёрт возьми... Я хочу видеть всё. Ландо на секунду замирает, его тяжелое дыхание опаляет кожу Оскара. Он опускает взгляд вниз, на обнаженное тело напарника, на его член — все еще подрагивающий и покрытый плодами этого позорно быстрого, по мнению Оскара, финала. — Блядь, — выдыхается из Ландо вместе с облачком горячего пара. Он рывком стягивает с себя джоггеры, отбрасывая их куда-то в темноту гостиной, и тут же обхватывает себя рукой. Его взгляд мечется между испачканным животом Оскара и его лицом, и в этом взгляде столько нефильтрованного, первобытного желания, что у Пиастри снова начинает кружиться голова. Ландо начинает грубо, почти яростно вести рукой по своему члену. Его движения рваные, беспокойные. Он смотрит на Оскара так, будто хочет его съесть, перемещая фокус с его подрагивающих бедер на рот, который Пиастри забыл закрыть от шока. — Это так чертовски горячо, Оскар, — хрипит Ландо, его голос опустился до самых низких регистров, вибрируя в костях Пиастри. — Ты даже не представляешь, насколько это возбуждающе. Я, блядь, весь день только и думал о том, как коснусь тебя... И вот ты здесь. Кончил, едва я до тебя дотронулся. Оскар скулит — по-другому этот звук назвать нельзя — и непроизвольно поддается бедрами навстречу Ландо, ища продолжения. Ландо приподнимается, чтобы лучше видеть картину своего триумфа: взымающуюся грудную клетку Оскара, остывающие капли спермы на бледной коже и этот расфокусированный, плывущий взгляд. Он сжимает себя быстрее, наслаждаясь зрелищем, и в какой-то момент Оскару кажется, что он окончательно потерял связь с реальностью. Он словно парит под потолком, наблюдая за собой и Ландо с двух разных ракурсов. Один — изнутри своего горящего тела, другой — со стороны, видя, как лучший гонщик поколения(по скромному мнению Оскара)судорожно доводит себя до предела, глядя на него. Оскар понимает: этот кадр, эти судорожно сжимающиеся мышцы на животе Ландо и его раскрасневшееся от напряжения лицо он будет помнить до конца своих дней. Даже если их машины завтра разлетятся в щепки, это мгновение останется нетронутым. Словно одержимый, будто его телом управляет кто-то другой — более смелый, более порочный, — Оскар запрокидывает голову, вжимаясь затылком в диванную подушку, и медленно открывает рот, высунув язык в немом, отчаянном приглашении. — Грёбаный ад, Оскар... — стонет Ландо, и этот звук становится последней каплей. Его бросает через край. Толстые, горячие струи рисуют причудливые узоры на подбородке и груди Оскара, и, конечно же попадая в рот, его тело бьется в беспорядочном, мощном ритме. Это выглядит потрясающе эротично, почти за гранью дозволенного. Оскар, который за всю жизнь не видел ничего более интимного, чем телеметрия торможения, завороженно наблюдает за этой пульсацией. Рефлекторно он проглатывает то, что попало в рот, ощущая тяжелый, мускусный и непривычно острый привкус Ландо. — О... оно соленое! — выпаливает Оскар, искренне удивляясь послевкусию. Ландо, все еще тяжело дыша и пытаясь прийти в норму, издает хриплый смешок. — Это не... — Это так! — Оскар упрямо облизывает подбородок, собирая остатки. — Совсем чуть-чуть, но определенно соленое. Он тоже начинает смеяться. Это странный, истерический смех облегчения. Его наконец-то отстегнули от гоночного сиденья после марафона длиной в восемь лет. Он заново привыкает к гравитации, к тому, что его кожа соприкасается не с огнеупорным бельем, а с кожей Ландо и прохладным воздухом квартиры. Оскар проводит рукой по лицу, стирая липкую смесь. И тут его накрывает осознание. «Боже, Оскар. Ты только что проглотил сперму. Ты лежишь на диване своего напарника, испачканный с ног до головы, и обсуждаешь вкусовые качества его эякулята. Твой пиар-менеджер застрелился бы прямо сейчас». Он морщится от ощущения липкости на бедрах и животе. Внутренний критик, вернувшийся из отпуска, начинает язвить в полную силу. Оскар поспешно нащупывает свои штаны, пытаясь натянуть их на ватные ноги. Он встаёт, озираясь в поисках остальной одежды. В его голове — полный хаос в вопросах этикета. Нужно ли искать кроссовки прямо сейчас? Должен ли он вызвать такси или гордо уйти пешком в рассвет, пошатываясь от пережитого? Ландо, заметив его суету, перехватывает его за запястье. Хватка крепкая, но удивительно нежная. — Нет, останься, — тихо говорит он, и в его голосе нет ни грамма привычного стеба. Он проводит большим пальцем небольшой круг на внутренней стороне запястья Оскара, там, где пульс все еще бьется в ритме техно. Ландо совершенно не заботит его собственная нагота; он сидит на диване, растрепанный и дьявольски довольный собой. — Мы можем повторить это утром, — он подмигивает, и в этот жест возвращается вся его фирменная пошлость и наглость. — На свежую голову, так сказать. Чтобы ты мог зафиксировать все изменения вкуса. Оскар не выдерживает и снова смеется, чувствуя, как напряжение окончательно покидает его плечи. — Да... хорошо. Ладно. Он старается звучать непринужденно, как будто они только что обсудили настройки дифференциала, а не устроили групповое падение в бездну, но его сбившееся дыхание выдает его с потрохами. Ландо смеется, закатывая глаза, и тянет его обратно на диван — в тепло, в этот странный, хаотичный и абсолютно неправильный мир, из которого Оскару больше не хочется бежать.

***

Оскар вышел из ванной, чувствуя себя так, словно его только что пропустили через центрифугу, а затем аккуратно выставили на холод. Одолженные спортивные штаны Ландо были ему немного велики в талии и слегка коротки в щиколотках, из-за чего он чувствовал себя нелепым подростком, который перепутал шкафы. «Отлично, Пиастри. Теперь ты не только его личный сталкер и девственник-скорострел, но и воришка трикотажа. Твой имидж серьезного гонщика официально мертв, похоронен и осквернён», — ядовито подметил он про себя, направляясь в спальню. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь мягким светом ночного Монако за окном. Оскар осторожно, словно ступал по минному полю, подошёл к кровати. Ландо уже был под одеялом. Он лежал на спине, закинув одну руку за голову, его глаза были закрыты. Оскар замер, боясь даже вздохнуть. Ландо дышал глубоко и размеренно, находясь на той тонкой грани, где реальность плавно перетекает в сон. Без своей привычной гримасы превосходства или язвительной ухмылки он выглядел... пугающе правильным. Все те черты лица, которые обычно находились в постоянном хаотичном движении, сейчас застыли. В этом покое было нечто неземное, словно перед Оскаром лежал не взбалмошный британец с острым языком, а античная статуя, высеченная из теплого мрамора. «Господи, он даже спит так, будто позирует для обложки. Где справедливость в этом мире?» — подумал Оскар, медленно опускаясь на край матраса. — Хватит пялиться, Оск. Моя харизма не нуждается в твоём ночном надзоре. Пойдём спать, — пробормотал Ландо, не открывая глаз и даже не сбив ровный ритм своего дыхания. Оскар вздрогнул. «Детектор чужого взгляда у него встроен в заводскую комплектацию, не иначе». — Я не пялюсь, — соврал он, стараясь звучать убедительно. — Я просто оцениваю... траекторию засыпания. — Угу, — отозвался Ландо, — оценивай ее с закрытыми глазами, пока я не решил, что ты хочешь украсть мои органы. Оскар осмелился придвинуться на несколько сантиметров ближе. Его кожа жаждала этого контакта, этой физической подпитки после эмоционального взрыва на кухне. Он хотел почувствовать тепло, которое буквально исходило от Ландо волнами. Ландо внезапно фыркнул — и его рука молниеносно нырнула под одеяло. Он обхватил ладонью лодыжку Оскара, ту самую часть тела, с которой когда-то началось его фанатское безумие и с бесцеремонной силой притянул его к себе. Оскар не сопротивлялся. Он послушно придвинулся еще ближе, пока не оказался в защитном полукруге, образованном телом Ландо. Между ними остался едва ли сантиметр — тончайшая прослойка воздуха, заряженного электричеством. Ландо был невероятно теплым, почти горячим, словно он весь день впитывал в себя солнце, а теперь отдавал его обратно. — Твое сердце стучит так громко, что я боюсь за сохранность барабанных перепонок, — сонно пробормотал Ландо, но хватку на лодыжке не ослабил, скорее наоборот — его пальцы собственнически и нежно поглаживали кожу. Оскар закрыл глаза, чувствуя, как напряжение, копившееся годами, окончательно растворяется в этом тепле. Он уткнулся лицом в подушку, вдыхая запах Ландо — смесь дорогого парфюма, пота и чего-то неуловимо «папайевого». — Спокойной ночи, Ландо, — прошептал он. — Спокойной ночи, Оззи. Гравитация наконец взяла свое, и Оскар провалился в сон, зная, что это — самая правильная авария в его жизни.

***

Пробуждение настигло Оскара внезапно, выбивая воздух из легких и заставляя сознание совершить крутое пике из уютного небытия прямо в эпицентр пожара. Это не было мягким возвращением в реальность — это был прыжок в раскалённую лаву. Первое, что он почувствовал, — обжигающее, почти лихорадочное тепло спиной: Ландо прижимался к нему так плотно, что казалось, между ними не осталось даже молекул воздуха. Но настоящим шоком стала рука Ландо. Она не просто покоилась на нем — она уверенно, по-хозяйски обхватила его член, двигаясь в том самом ритме, который не оставлял шансов на спасение. Оскар замер, зажатый между ускользающим сном и ошеломляющей явью. На долю секунды его мозг, отчаянно пытающийся сохранить остатки самообладания, предположил, что это лишь очередная фантазия, рожденная глубоко внутри его изголодавшегося подсознания, реальные тактильные ощущения окончательно разгромили эту теорию. Пальцы Ландо были настойчивыми, знающими, они двигались по его чувствительной коже с той же точностью, с какой Ландо входил в апекс самого сложного поворота. Это было слишком. Слишком быстро, слишком жарко, слишком... По-Ландовски. Оскар почувствовал, как по телу прошла мощная, неудержимая судорога. Он еще не успел до конца стряхнуть с себя вязкие оковы сна, не успел даже открыть глаза, как его накрыла волна оргазма. Это было похоже на неконтролируемый занос на мокрой трассе: вспышка, потеря контроля и абсолютный взрыв. Из его горла вырвались стоны — хриплые, невнятные, лишенные всякой цензуры. В этом звуке было всё: и признание поражения, и дикое наслаждение, и остатки той самой паники, которая преследовала его весь прошлый вечер. Его тело выгнулось дугой, вжимаясь в Ландо, ища опоры в этом хаосе, пока горячая волна удовольствия вымывала из головы последние связные мысли.

***

Спустя несколько недель Оскар снова ловит себя на мысли, что диван в гостиной Ландо стал для него более привычным местом, чем собственная кровать. Он лениво жует сочную чернику, найденную в недрах холодильника — несомненно, плод педантичности Джона, личного тренера Ландо, который следит за рационом своего подопечного куда строже, чем сам Ландо. Ландо в это время висит на телефоне, обсуждая с руководством очередные детали контракта. Он сосредоточенно кивает, вставляя короткие реплики, но его взгляд... его взгляд полностью принадлежит Оскару. Он наблюдает за каждым движением: как темные ягоды исчезают за губами Пиастри, как ритмично работают его челюсти. В голове Ландо крутится странная, почти готическая мысль — не окрашивает ли сок черники рот Оскара в багровый цвет, делая его похожим на кровь? Ягоды такие сладкие, что Оскар смакует их с почти вызывающим наслаждением, купаясь в лучах негласного, тяжелого внимания Ландо. Он слегка наклоняет голову и смотрит на напарника в упор, не отводя глаз — само воплощение невинности, за которой скрывается бездонная пропасть. Подняв руку, Оскар медленно и демонстративно облизывает пальцы, собирая сладкий нектар. Ландо резко, почти грубо обрывает разговор, бросив в трубку короткое извинение, и направляется к дивану. Его движения полны хищной грации. Он останавливается напротив и, не сводя с Оскара пронзительного взгляда, просовывает большой палец ему в рот. Это жест абсолютной власти. Ландо медленно, с каким-то исследовательским интересом проводит подушечкой пальца по двум передним зубам Оскара. — Никогда не замечал, что у тебя такие длинные передние зубы, — шепчет он, повторяя движение. Оскар замирает. Он чувствует, как во рту скапливается слюна, как язык непроизвольно дёргается, касаясь чужой кожи. Он не знает, как реагировать на эту странную, интимную инспекцию. — Это мило, — тихо продолжает Ландо, словно ведет диалог с самим собой, как будто Оскар — лишь прекрасный неодушевленный предмет в его коллекции. Оскару безумно, до дрожи в коленях приятно слышать это «мило» из его уст, но логическая часть мозга (та, что еще не расплавилась от присутствия Норриса) задаётся вопросом: зачем для этого комплимента нужно было лезть ему в рот? Вместо ответа он подаётся вперед и облизывает ту часть руки Ландо, до которой может дотянуться, оставляя влажную, горячую полосу на его большом пальце. Ландо стонет — низко, надломленно. Его глаза темнеют, превращаясь в два бездонных колодца. На мгновение Оскар ощутил себя лягушкой, которую вот-вот препарирают. Стала бы подопытная лягушка умолять о лезвии? Не для того, чтобы сбежать, а чтобы добровольно подставиться, дрожа и обнажаясь под ледяной точностью скальпеля. Он жаждет этого отстранённого любопытства наблюдателя — тех уверенных, сильных рук, которые вскрывают его сущность слой за хрупким слоем. Есть ли высшее утешение в том, чтобы стать образцом, предметом изучения, смысл которого определяет тот, кто его разбирает? Он согласен на эту научную жестокость не из страха, а из отчаянной, мучительной потребности быть значимым, быть изученным до последнего нерва в глазах того, кто его методично уничтожает. — Пожалуйста... — умоляет он, продолжая ласкать языком большой палец Ландо. Он сам не понимает, о чем просит, но Ландо, этот хаотичный гений, понимает его без слов. Ландо снова стонет и срывает с себя джоггеры, борясь с тканью, желая освободиться как можно скорее. Он вдавливает палец глубже, прижимая язык Оскара, пока не заменяет его своим горячим, пульсирующим членом. Они оба издают одновременный стон, когда губы Оскара смыкаются вокруг члена Ландо. Пиастри знает, что делать — в чисто теоретическом, «фанатском» смысле. Но суровая реальность ошеломляет его: он не ожидал, что этот вес так полностью заполнит его рот, что кожа будет такой бархатистой и нежной на языке, несмотря на стальную твердость внутри. Он слышит, как Ландо заходится в стоне, когда его член дёргается, оставляя солоноватые капли предэякулята на языке Оскара. Оскар давится, его горло протестует, приняв лишь половину и он густо краснеет от осознания того, какой путь ему еще предстоит пройти. Ландо замечает его панику и мягко успокаивает, потирая большим пальцем его щеку, заставляя расслабиться. — Дыши через нос, Оск, не торопись, малыш... — шепчет Ландо, и этот контраст между нежным шепотом и пошлыми похвалами выбивает почву из-под ног. — Черт, ты так красиво выглядишь с моим членом у себя во рту. Просто невероятно. Под эти слова Оскар приходит в себя, позволяя инстинктам взять верх, и отдается процессу полностью. Позже, когда Оскар выходит на прохладный ночной воздух Монако, его кожа все еще горит. Он наслаждается воспоминанием о том, как Ландо не мог отвести от него взгляд, когда он уходил. Эти глаза — такие же темные, тяжелые и собственнические, как и в тот момент, когда Ландо кончал ему прямо в рот, клеймя его своим вкусом и своей волей. Это не просто интрижка. Это изучение. И Оскар готов быть этим образцом вечно.

***

— Я позволю тебе трахнуть меня, если ты квалифицируешься в первый ряд на Сильверстоуне. Оскар произносит это тоном человека, предлагающего выгодную сделку по поставке запчастей, хотя внутри у него всё дрожит от собственной дерзости. Ландо даже не поднимает глаз от экрана телефона, продолжая что-то увлеченно печатать. Его ответ прилетает мгновенно, холодный и острый, как обломок карбона: — Я всё равно тебя трахну. Только после этого он соизволил поднять взгляд. Его глаза, обычно полные хаотичного веселья, внезапно становятся пугающе серьезными, темными и глубокими. — Если захочу. Оскара пробирает ощутимая дрожь. Он изо всех сил вцепляется в остатки своей невозмутимости, стараясь не выдать того, как сильно этот тон бьет по его самообладанию. Но Ландо — профессиональный охотник за чужими слабостями, он замечает малейшее колебание пульса на шее напарника. — А может, и нет, — лукаво протягивает он, меняя тактику. Он делает шаг ближе и демонстративно, почти издевательски облизывает свою щеку изнутри, глядя Оскару прямо в душу. — Может, я оставлю тебя в ожидании. В полном отчаянии . «Придурок», — думает Оскар, хотя сердце бьется где-то в районе горла. Он изящно фыркает, закатывая глаза, и демонстративно отворачивается, сосредоточив всё свое внимание на крошечной заусенице на пальце. Он не может так просто сдаться. Нельзя преподносить Ландо всё на блюдечке с голубой каёмочкой — этот парень гонщик до мозга костей. Ему жизненно необходим азарт погони, вкус борьбы за трофей. Если добыча сама прыгает в руки, Ландо быстро теряет к ней интерес. Оскар решает потыкать палкой спящего медведя. — Ну, если ты не хочешь... — он делает паузу, рассматривая ноготь с фальшивым безразличием. — Может, я найду кого-нибудь другого, кто будет более... признателен за такое предложение? Договорить он не успевает. Мир вокруг него совершает резкий кувырок. Ландо в мгновение ока преодолевает расстояние между ними, обжигая Оскара своим присутствием, своей яростной, собственнической энергией. Его рука железной хваткой вцепляется в волосы Оскара и резко, бескомпромиссно откидывает его голову назад. Шея напрягается до предела, угол наклона становится болезненным, заставляя Оскара смотреть на Ландо снизу вверх, обнажая беззащитное горло. — Не смей, чёрт возьми, даже заикаться об этом, — шипит Ландо. Его голос упал до опасного, смертоносного шепота. — Если ты хочешь, чтобы я жёстко тебя отымел, пока ты не кончишь от одного моего взгляда — ты придешь ко мне. И только ко мне. Оскар задыхается, его рот приоткрывается в попытке поймать хоть немного воздуха. Их личную бурю прерывает резкий, бесцеремонный стук в дверь. Раздаётся голос Тома, их гоночного инженера, который зовёт их обратно в гараж — время квалификации неумолимо приближается, работа не ждет. В ответ на этот внешний раздражитель Ландо лишь сильнее сжимает кулак, наматывая волосы Оскара на пальцы. Оскар издает короткий, пронзительный стон, который тут же тонет в тишине комнаты. Горячее дыхание Ландо скользит по его щеке, вызывая волну мурашек, которая катится вниз по позвоночнику. Ландо не отступает ни на миллиметр. Он словно забавляется с мыслью о том, чтобы позволить Тому войти и застать Оскара в этом двусмысленном, унизительном и прекрасном положении. Он ведет себя как лев, играющий с добычей: позволяет мыши подобраться к самому выходу, к призрачной свободе, а затем с тихим рычанием тащит её обратно, впиваясь когтями в нежную кожу ради чистого адреналина. Оскар дрожит так сильно, что чувствует покалывание в коже головы — острый, пульсирующий сигнал о том, кто здесь на самом деле контролирует ситуацию. Ландо наконец отпускает его, бросает короткий, спокойный ответ Тому через дверь, мгновенно надевая маску профессионала. Когда они выходят в гараж, Уилл Джозеф обеспокоенно вглядывается в лицо Оскара. Раскрасневшиеся щеки и слегка расфокусированный взгляд напарника не укрываются от его внимания. — Оскар, ты в порядке? — спрашивает он с явной тревогой. — Выглядишь как-то... неважно. Оскар бормочет что-то невнятное, кажется, про внезапную простуду или аллергию, стараясь не пересекаться взглядом с Уиллом. Его внутренний голос в это время издевательски хохочет: «Да, Оскар, расскажи ему про аллергию на наглых британцев, которые таскают тебя за волосы в моторхоуме. Отличная легенда!» — Он просто очень волнуется перед квалификацией, — нараспев произносит Ландо с другого конца гаража. В его голосе слышится неприкрытое, искрящееся веселье. — Наш парень отчаянно хочет показать хороший результат, дружище. Прямо-таки горит на работе. Оскар не удостаивает этот издевательский комментарий ответом. Вместо этого он резким движением натягивает балаклаву, радуясь, что плотная ткань скрывает его пылающее лицо и губы, которые всё еще горят от близости Ландо. Квалификация обещала быть жаркой, но настоящая гонка уже давно шла внутри него.

***

После Сильверстоуна Оскар был готов на всё. Он пришел в гостиничный номер Ландо, чувствуя, как адреналин гонки смешивается с чем-то куда более опасным. Если бы Норрис приказал ему лечь на стол прямо посреди лобби, он бы, вероятно, сделал это без колебаний. Но сейчас ситуация была иной: Ландо, с его пугающей эффективностью хищника, уже раздел его и уложил на кровать, нависая сверху и лишая всякой надежды на побег. — У тебя там когда-нибудь были пальцы? Ландо наматывает круги вокруг него, словно акула, почуявшая кровь. Он не прикасается, только дразнит присутствием, доводя Оскара до белого каления. У Пиастри перед глазами плывут цветные пятна, он едва может сфокусироваться на лице напарника, не говоря уже о том, чтобы выдать связную мысль. — Да... — запинаясь, выдавливает он, невольно ерзая на простынях под тяжелым, выжидающим взглядом Ландо. — Чьи? — Ландо опасно прищуривается, но в глубине его глаз вспыхивает не только ревность, но и странное, почти болезненное любопытство. — Когда это было? Оскар пытается сделать глубокий вдох, но грудная клетка кажется сдавленной невидимым обручем. Сердце колотится о ребра, как пойманная птица. — Просто... просто мои. Много лет назад, — слова вылетают из него сумбурным потоком, обнажая правду, которую он предпочел бы оставить в архивах своего подросткового одиночества. Пальцы Ландо застывают в миллиметре от его кожи. Воздух между ними, кажется, начинает искриться от статического электричества. — Оскар Джек Пиастри, — Ландо выдыхает это имя медленно, с такой смесью недоверия и острого сарказма, что Оскар готов провалиться сквозь матрас. — Простите, что? Великий и непоколебимый Оск занимался самоисследованием? Какое кощунство. Оскар скулит, когда рука Ландо наконец касается его, прижимаясь к самому входу. Ландо начинает двигаться — теперь уже увереннее, жёстче, прощупывая почву с хозяйской наглостью. — Всего один раз, — всхлипывает Оскар, теряя остатки гордости. — Марк... — Марк Уэббер?! — Ландо резко замирает, его рука дёргается. — Какого хрена, Оскар? Эти внезапные остановки сводят Оскара с ума. Он хмурится, его тело изнывает от неудовлетворенности, требуя продолжения, а Ландо стоит над ним, превращая всё в свой личный стендап. — Он тебя видел? — Ландо больше не смеется. Его голос звучит почти угрожающе. Без лишних слов он вводит первый палец, густо смазанный смазкой, по самые костяшки. — Нет! — ахнул Оскар. Ощущение заполненности было настолько резким и мощным, что по позвоночнику пробежала стая мурашек. Удовольствие, смешанное с шоком, ударило в голову, как чистый кислород. — Нет? — Ландо уверенно двигает пальцем внутри него, растягивая и не давая времени на адаптацию. — Ты как-то не очень уверенно это произнес, Пиастри. Без малейшего предупреждения он вталкивает второй палец до самого сустава. От грубого, резкого нажатия становится больно, и Оскар инстинктивно сжимается, пытаясь оттолкнуться от этой инвазии. — Ты уверен, что не устроил наставнику шоу, пока он объяснял тебе тонкости прохождения поворотов? — Нет... ах, нет! — Оскар сглатывает комок в горле, пытаясь расслабиться и принять этот ритм. «Боже, Пиастри, ты только что втянул Уэббера в постель к Норрису. Ты официально худший клиент в истории менеджмента» — Я даже... У меня толком не встал тогда. Ландо издает короткий, сухой смешок. — Готов поспорить на свой поул, что так оно и было. Как только мышцы Оскара начинают оказывать хоть малейшее сопротивление, Ландо вводит третий палец. Оскара пронзает острая, распирающая боль. Пальцы Ландо кажутся огромными, в два раза толще обычного, и их присутствие внутри ощущается как нечто запредельное. Он судорожно подносит руку ко рту и прикусывает костяшку, чтобы заглушить позорный крик, рвущийся наружу. — Твои изящные пальчики не справились с задачей, да? — Ландо проникает глубже, и влажные, хлюпающие звуки эхом разлетаются по тихой комнате, заставляя лицо Оскара пылать. — Тебе нужны руки покрупнее, чтобы заполнить эту жадную, нетерпеливую дырку. Оскар бледнеет, его тихий скулеж становится громче. Он прикусывает губу до крови, чувствуя металлический привкус на языке. Его брошенный, забытый член ритмично подпрыгивает, истекая смазкой на живот, но всё внимание сейчас сосредоточено на том, что творит Ландо. Ландо мягко, но настойчиво убирает руку Оскара от его рта. — Не смей закрываться. Я хочу слышать каждый твой звук. Оскар стонет в полный голос — громко, надломленно. Ландо внезапно ухмыляется, и в этом взгляде проскальзывает что-то почти заботливое, несмотря на всю его язвительность — Хороший мальчик, — произносит он, и этот тон заставляет Оскара плавиться. Ландо сгибает пальцы внутри, словно в награду за послушание, и с силой надавливает прямо на простату. Ответный крик Оскара был почти оглушительным. Мир взорвался мириадами искр. — Пожалуйста... — выдавливает он, задыхаясь. — Пожалуйста, пожалуйста... — Пожалуйста, что? — Ландо безжалостно бьет в ту же точку при каждом движении, выбивая из напарника остатки разума. — Ты даже не понимаешь, о чем просишь, Оск. Твой мозг сейчас работает медленнее, чем пит-стоп у Sauber. — Черт... трахни меня, пожалуйста! — выпаливает Оскар. Это уже не предложение, это унизительная мольба. Ландо замирает, надавив на простату и удерживая пальцы неподвижно. Оскар всхлипывает от этого невыносимого давления, его тело мелко дрожит. — Оскар Джек Пиастри, — медленно произносит Ландо. В его голосе слышится насмешка, но он наклоняется ниже, и его взгляд теплеет. — Твой рот на тебе. Посмотри, во что ты превратился. Он слегка разводит пальцы, заставляя Оскара содрогнуться от новой порции ощущений. — Как хочешь. Но только не накануне гонки, — Ландо снова начинает двигать пальцами, и эти влажные звуки заполняют всё пространство. — Я не дам тебе повода «выбросить» болид в стену из-за того, что ты не можешь усидеть в кресле. Он наклоняется так низко, что их носы соприкасаются. Горячее дыхание Ландо обжигает губы Оскара. Затем, со злобным блеском в глазах, он начинает пародировать голос Оскара — высоким, плаксивым тоном, полным издёвки, при этом продолжая безжалостно массировать его изнутри: — «Ой, Ландо, это не моя вина! Я не смог нормально войти в поворот, потому что у меня всё болит после того, как ты меня трахнул!» Оскар не выдерживает. На этой финальной ноте издевательства его накрывает сокрушительный оргазм. Он кончает, рыдая от переизбытка чувств, извергая бесконечные струи на свой живот и грудь, хотя к его члену никто даже не прикоснулся. В ушах, заглушая всё остальное, продолжает звучать торжествующий и до чёртиков родной смех Ландо.

***

Вечер воскресенья в Монако окутан сырым туманом, но внутри гостиничного номера Ландо воздух плавится от электрического напряжения. Оскар вернулся сюда разбитым: мышцы ныли после изматывающих перегрузок, кости пробирал холодный дождь, хлеставший трассу, а адреналин всё еще неприятно покалывал кончики пальцев. Но сейчас всё это — лишь далёкий белый шум. Даже если бы на кону стояли все титулы мира, он бы не променял этот момент ни на что. Быть здесь, обнажённым, прижатым лопатками к холодной стене, пока Ландо Норрис — хаотичный, дерзкий и совершенно непредсказуемый — стоит перед ним на коленях, было единственным, что имело значение. Ландо перекидывает одну из ног Оскара себе на плечи, фиксируя его в этом положении, и его язык скользит вниз, медленно, намеренно, чтобы облизать его яички. Когда Оскар срывается на стон — открытый, дрожащий от удовольствия, — Ландо отвечает раздражённым, глухим звуком, будто этого всё ещё недостаточно. Он резко сжимает бёдра Оскара, переворачивая его одним уверенным движением. Пальцы впиваются в его ягодицы грубо, властно, раздвигая их и обнажая самую интимную, уязвимую часть его тела. Ландо ныряет внутрь с тихим, почти болезненным стоном, плотно прижимая рот к краю ануса Оскара и глубоко всасывая. Его дыхание становится неровным, стон — громче, насыщеннее, когда он наконец позволяет себе задержаться там, где хотел. Он настойчиво облизывает анус Оскара, снова и снова, делая его всё более влажным с каждым медленным, выверенным движением языка. Оскар стонет, задыхается, с трудом выдавливая: — Чёрт, а… Ландо… Голос срывается, тонет в собственном дыхании. Он ловит воздух ртом, будто его вытащили на поверхность слишком резко. Кончики пальцев скользят по стене, пытаясь зацепиться, удержаться, но тело не слушается. Он отталкивает язык Ландо — почти инстинктивно, почти в панике, — и тут же снова вжимается в его хватку, требуя большего. Пальцы Ландо жёстко впиваются в мягкую задницу Оскара, сжимают её жадно, неаккуратно, будто он действительно пытается взобраться по стене, проникнуть глубже, сильнее, дальше. Ландо удаётся войти чуть глубже и этого оказывается достаточно, чтобы нервные окончания Оскара взорвались. Его прошивает дрожь — резкая, неконтролируемая, — и он стонет так, будто его ударило током. Звук вырывается из него громко, хрипло, без стыда. Настолько громко, что на долю секунды ему кажется: соседи Ландо в Монако, где-то на другом конце континента, уже готовы подать жалобу на шум. Его яички сжимаются, подтягиваются всё выше с каждой секундой, тело предательски выдаёт себя. Член ритмично подёргивается, болезненно чувствительный и Оскар с пугающей ясностью понимает — он кончит от этого. Просто от этого. В одиночестве, от ощущения рта Ландо, от того, как его держат, как его берут. Ландо отстраняется с непристойным, влажным чавканьем. Этот звук бьёт по нервам не хуже прикосновения. — Сейчас я тебя трахну, — говорит он низко, грязно, с явным удовольствием в голосе. Он грубо засовывает большой палец в отверстие Оскара и тянет. Не торопясь. Намеренно. Оскар ругается вслух, дёргается назад, но вместо того чтобы уйти, лишь плотнее прижимается к руке Ландо. Потом подаётся вперёд, вжимаясь в стену, чтобы почувствовать трение, давление, быть зажатым между двумя ощущениями сразу — резкими, оголёнными, электрическими. — Да, да… — выдыхает он, прижимаясь лбом к холодной поверхности стены, теряя остатки контроля. Ландо вонзает большой палец ещё глубже, растягивая его. И Оскар это чувствует — не только телом, но и головой. Он скулит, звук выходит жалобный, отчаянный. Он полностью обнажён, раскрыт, и это растяжение от пальца Ландо сводит его с ума, ломает изнутри. — Да… ладно, ладно… — повторяет он снова, бессвязно, будто это вообще имеет значение. Как будто он мог сказать что-то другое. Как будто он когда-нибудь умел говорить этому человеку «нет».

***

Оскар лежит на спине, подперев бёдра подушкой, полностью открытый, разложенный перед Ландо так, что от одного вида этой картины становится жарко. Он чувствует, как заливается краской — от того, насколько его растянуло, от того, как жадно и откровенно Ландо его разглядывает, не скрывая ни интереса, ни желания. И краснеет ещё сильнее, когда Ландо глубоко вводит в него два скользких пальца, не щадя, не торопясь, позволяя каждому движению сопровождаться громкими, влажными звуками, от которых у Оскара поджимаются пальцы ног. Он дёргается во время особенно глубокого проникновения, резко втягивая воздух и инстинктивно подтягивает одно колено ближе к груди. Держит его именно так, как велел Ландо — крепко «держись», — и Ландо тут же прижимает колено Оскара назад, фиксируя, наслаждаясь тем вздохом, тем сорвавшимся, бесстыдным звуком, который вырывается из Оскара. Второе колено Ландо прижимает следом, растягивая его достаточно сильно, чтобы бёдра Оскара начали подрагивать, предательски выдавая, насколько ему хорошо. Оскар стонет, принимая лёгкую боль — не сопротивляясь, а впуская её, позволяя ей смешаться с удовольствием, с этим густым, тянущимся ощущением, от которого кружится голова. Ландо большим пальцем массирует край, надавливает на сопротивление, проверяя, ощущая его реакцию, прежде чем засунуть третий палец внутрь — прямо на простату. Оскар резко дёргается, будто его прошибло током, дыхание перехватывает, грудь вздымается. Он не может сдержать стон. Взгляд Ландо жёсткий, сосредоточенный, полностью поглощённый тем, что он делает. Он выглядит так, каким Оскар его никогда раньше не видел — даже тогда, когда Ландо стоял у своей машины за мгновения до гонки, нетерпеливо маяча за спинами нервных инженеров, ожидая, когда наконец сможет завести двигатель, почувствовать рёв под собой, плавный и живой или когда он проходит крутые повороты в миллиметре от разрушения. Сейчас в этом взгляде то же напряжение, та же одержимость — только направленная целиком на Оскара. — Мне нужно… — Ландо обрывает себя, резко высвобождая пальцы. Оскар ахает, почти вскрикивает от внезапной пустоты, от ощущения, будто из него вытащили что-то жизненно важное. Но Ландо реагирует мгновенно — снова вставляет большой палец, давая ему хоть что-то, за что можно держаться, пока другой рукой поспешно спускает трусы, двигаясь торопливо, нетерпеливо, словно сам едва держится. — Пожалуйста, — умоляет Оскар, цепляясь за всё, что может: за плечи, руки, бёдра Ландо. Его пальцы скользят по коже, по лёгкой испарине, он тянется к нему отчаянно, бесстыдно. — Знаю, — бормочет Ландо, быстро проводя ладонью по лицу, двигаясь резкими, стремительными движениями. — Знаю… Оск, детка… От этой мягкости, Оскар почти рыдает. Его руки становятся ещё более отчаянными, он силой тянет Ландо к себе, пытаясь затащить его внутрь немедленно, ещё вчера, ещё пять минут назад. Он мешает, сбивает Ландо с ритма, слишком взволнованный, чтобы помочь, слишком переполненный чувствами, чтобы действовать разумно. С раздражённым стоном Ландо хватает его за обе руки и поднимает их над головой, прижимая к матрасу. Оскар стонет, наслаждаясь этим сдерживанием, и ещё громче — когда чувствует, как член Ландо прижимается к его анусу. Головка обжигающе горячая у его подрагивающего края, и от одного этого ощущения у него темнеет в глазах. — Выдохни, — голос Ландо хриплый, напряжённый, но взгляд — внимательный, цепкий, он следит за лицом Оскара, за каждым дрожащим вдохом. Его хватка на запястьях ослабевает. — Скажи мне, если… если это будет слишком тяжело. Тревога в голосе Ландо поражает Оскара, как пуля. Он может только кивнуть — слова застревают в груди, которая внезапно сжимается. Всё кажется слишком большим, слишком невыносимым, чтобы удержать это в своём теле. Он скулит и прижимается к Ландо, выгибаясь навстречу, пытаясь приблизиться, просить телом, если не словами. Он хочет его. Он хочет его так сильно, что это больно. Ландо проникает внутрь. Оскару кажется, что он умирает. Рот раскрывается в немом удивлении, воздух не поступает, грудь судорожно вздымается. Он тяжело дышит — это слишком : слишком горячо, слишком широко, слишком много. Толстая, бесконечная длина и он чувствует, как теряет сознание от боли. Из него вырывается ужасный звук — почти рыдание, — и он извивается в объятиях Ландо. Ландо замирает мгновенно. Отпускает его запястья, нависает над ним, опираясь на предплечья. — Оск, малыш, — тихо шепчет он, целуя нахмуренные брови, кончик носа, опущенные уголки губ. — Дыши. Всё в порядке. Просто дыши. Оскар делает прерывистый вдох, чувствуя, как живот дрожит от этих попыток успокоить его. Он медленно начинает отвечать на поцелуи, когда Ландо снова касается его губ. Их дыхание смешивается, тяжёлое, горячее. Мышцы Оскара постепенно расслабляются, и Ландо проникает ещё на несколько сантиметров. Они оба стонут — одновременно, синхронно, от этого ощущения. Оскар кивает, глядя на обеспокоенный взгляд Ландо, когда жжение сменяется теплом, а затем удовольствием — сладким, густым, расползающимся по телу. Он наклоняет бёдра под Ландо, подталкивая его к движению, и задыхается, когда тот входит до конца. Ландо чертыхается и начинает двигаться медленно, почти неуверенно. Оскар выгибается навстречу, стонет прямо ему в ухо — Чёрт… чёрт… это так хорошо… Воодушевлённый Ландо ускоряется. Поднимается на колени, чтобы глубже вонзать член и Оскар вскрикивает, когда тот попадает в простату под новым углом. — Ты сходишь с ума, Оззи, чёрт, — Ландо выглядит одержимым. Весь в поту, тяжело дышит, его руки скользят по задней поверхности бёдер Оскара, удерживая их разведёнными. Он отталкивает бёдра назад, почти складывая его пополам, и проникает глубже, стонет, когда Оскар сжимает его член. Оскар стонет — высокий, непрерывный звук. Его руки вцепились в простыни. — Продолжай… пожалуйста… продолжай… — Чёрт, да, — выдыхает Ландо и ускоряется, тяжело дыша, одной рукой обхватывая красный, заброшенный член Оскара. Оскар издаёт приглушённый крик, когда Ландо наконец добирается до него. Всё внутри горит, тело взлетает от того, насколько безумно Ландо ощущается внутри него — влажное скольжение, полнота, желание, волны удовольствия, прокатывающиеся по члену, пока Ландо интенсивно работает с ним. Он снова понимает, что умоляет. И Ландо снова знает, что ему нужно. — Кончи для меня, детка, — приказывает Ландо, голос удивительно ровный, несмотря на темп. — Оскар, кончи для меня. Оскар кончает густыми белыми струями, срываясь на короткие, сдавленные стоны. Ландо доводит его до оргазма, прежде чем выругаться и кончить внутрь — горячо, пульсирующе, ещё до того, как Оскар успевает прийти в себя. Ландо падает рядом, тяжело дыша. Оскар чувствует себя израненным, открытым, дрожащим. Он зажмуривает глаза, прижимаясь к Ландо. — Оск, — шепчет Ландо мягко, с беспокойством, и крепко обнимает его, не обращая внимания на пот и сперму между ними. Они дышат в унисон. Мир замирает.

***

Они гоняют. Они занимаются сексом. В Будапеште, Зандворте, Монце, Сингапуре — и далеко за пределами календаря Формулы-1, будто трассы продолжаются за финишной чертой. Дни Оскара сливаются в сплошной вихрь: папайя гоночных костюмов, ослепительные вспышки камер, резкий, въедающийся в кожу запах бензина и Ландо — всегда Ландо. Неизменная величина. Постоянная. Единственное, что не размывается, когда всё остальное теряет контуры. Иногда Оскару кажется, что он живёт в двух параллельных реальностях: в одной — миллисекунды, тормозные точки и пресс-конференции, в другой — Ландо, который смотрит на него так, будто хочет разобрать на детали и собрать заново, исключительно ради собственного удовольствия. В Катаре Ландо ставит его на колени. Само табу — секс в его гостиничном номере в этой стране — голову Оскара кружиться. Это глупо, он знает. Это опасно. Это абсолютно, катастрофически возбуждающе. По спине пробегает дрожь, будто он снова на старте, и сейчас погаснут огни. Оскар стоит спиной к огромному окну во всю стену, сознательно выбирая не личную спальню, а это — стекло, город, ради запретного ощущения, что его могут увидеть Отличное решение, Пиастри, что может пойти не так? Руки Ландо ложатся на стекло по обе стороны от него. Ладони, горячие и уверенные. Его глаза тяжёлые, тёмные, блуждают между их отражениями. Оскар прижимается к нему плотнее и с какой-то животной яростью набрасывается ртом на каменный член. От этого вида у Ландо подкашиваются ноги. Ландо прижимает палец к влажному шву. Оскар глубоко сглатывает, обхватывая себя и стон срывается прежде, чем он успевает его сдержать. Мысль о том, как Ландо пытается протолкнуть один толстый палец рядом с его членом — раскрыть его, проверить пределы, убедиться, что Оскар всё ещё способен удивляться, — ударяет прямо в живот. Гениально, — снова думает он. Просто гениально. Ты буквально умрёшь здесь, и это будет твоя вина. Ландо, должно быть, думает о том же, потому что прижимается настойчивее, глубже, настойчивее, а затем вдавливает большой палец в уголок губ Оскара. Глаза Оскара распахиваются. Он смотрит на Ландо — на этот самодовольный, хаотичный взгляд, полный контроля, — и чувствует, как в глазах собираются слёзы. В горле булькает стон. Он пытается открыть рот шире, вместить всё, что у Ландо есть, будто это соревнование, будто от этого зависит что-то важное. Например, его достоинство. Или его жизнь. Ландо стонет от вибраций вокруг своего члена и кончает. Его глаза тёмные, напряжённые, прикованы к губам Оскара, к тому, как тот отчаянно пытается проглотить достаточно быстро, чтобы не задохнуться. Это зрелище явно доставляет ему неприличное удовольствие. Ландо запускает руку в волосы Оскара и грубо оттаскивает его назад. Внимательно следит, как тот задыхается, ловит воздух, как слёзы скатываются по щекам, а Оскар раздражённо смахивает их, пытаясь прояснить зрение. Прекрасно выглядишь, — думает он с горькой иронией. Просто открытка. Ландо грубо мастурбирует ему, слизывая следы слёз и собственной спермы с его подбородка, вытесняя собственный вкус из рта Оскара. Оскар тяжело дышит, рот открыт, он выдыхает свой оргазм под Ландо — дрожащий, резкий, унизительно прекрасный. В Сан-Паулу Оскар знает, что нужно Ландо, ещё до того, как тот находит его в комнате пилотов, преследуя по коридорам, словно хищник, которому не дали добычу. Ландо зол. Разочарован. Его гонка была ужасной и это видно по каждому резкому движению, по сжатой челюсти, по тому, как он почти не смотрит на Оскара, пока закрывает за собой дверь. Оскар знает и ещё кое-что: Ландо не возьмёт то, что ему нужно, пока не убедится, что Оскар способен это выдержать. Он умоляет сладко — действительно сладко, почти насмешливо, — но этого всё равно недостаточно. Ландо сдерживается. Терпит. Ждёт, пока прерывистые «ещё, пожалуйста, ещё, Ландо» не начинают ломаться, переходя в сорванные стоны. Только тогда он теряет контроль. Ландо трахает его грубо. Гоночные костюмы всё ещё болтаются на их ногах, нелепые и мешающие. Оскар лежит лицом вниз на столе, который дёргается, скрипит и грозит рухнуть под ними. Если он сломается — ну что ж, — думает Оскар где-то на краю сознания. По крайней мере, это будет логично. Ландо с силой проникает в его тело, прижимая ладонь ко рту Оскара, заглушая отчаянные стоны, чтобы сотрудники McLaren не постучали в дверь из-за подозрительных звуков. Его движения резкие, требовательные, злые — и в этом есть странная забота: он всё ещё следит, всё ещё держит, всё ещё контролирует. И Оскар, несмотря ни на что, несмотря на себя, думает только об одном: Чёрт. Я бы не променял это ни на что.

***

Ландо тонул в глубоком кожаном кресле частного джета, напоминая нахохлившуюся птицу, решившую свить гнездо из собственной меланхолии. Он сосредоточенно жевал завязку своей толстовки — привычка, которая всегда вызывала у Оскара желание либо отобрать шнурок, либо поцеловать этого придурка, чтобы занять его рот чем-то более полезным. Большой палец Норриса замер над экраном телефона в нерешительности, прежде чем в сотый раз запустить один и тот же фрагмент злополучного интервью. Дребезжащий, язвительный звук собственного голоса в наушниках заставлял Ландо морщиться так, будто он целиком проглотил лимон. С каждой секундой его лицо становилось всё более хмурым, а плечи опускались ниже, под весом сотен гневных комментариев, которые он уже успел выучить наизусть. Оскар, сидевший напротив, наблюдал за этой картиной самобичевания ровно три минуты — его личный лимит на драму Норриса. Он вздохнул, вытянул свою длинную ногу и без церемоний пнул Ландо в колено. — Прием, Земля вызывает капитана Сарказм, — негромко произнес Оскар. Ландо на мгновение поднял взгляд — пустой и колючий, — а затем снова нырнул в экран, как раз к тому моменту, когда на видео он произносил ту самую фразу, за которую интернет уже приговорил его к четвертованию. — Эй, — Оскар толкнул его сильнее, уже не просто привлекая внимание, а буквально вырывая из цифровой петли. — Да брось, Ландо. Ты же прекрасно знаешь, что всё это — полная херня. — Правда? — Ландо вынул один наушник, и его голос прозвучал пугающе ровно, без единой искры привычного веселья. — Я же это сказал, Оск. Своим ртом. На камеру. Это не нейросеть меня подставила. Оскар нахмурился. Он кожей чувствовал эту волну самоненависти, исходящую от напарника. Ландо всегда был своим самым жестоким критиком, но сейчас он переходил границы разумного. — Да, сказал. Но ты понятия не имел, что Стролл в тот момент торчал в отбойнике, — Оскар подался вперед, стараясь поймать его взгляд. — Интервьюер — та еще акула, он подставил тебя специально, чтобы выбить сочный заголовок. И, судя по твоему лицу, он получил даже больше, чем рассчитывал. Брови Ландо дрогнули, он отвернулся к иллюминатору. За стеклом проплывали безразличные облака, но Норрис, казалось, видел там только бесконечную ленту Твиттера. — Я всё равно бы это сказал, — буркнул он под нос. — Я же тот еще придурок, Оскар. Разве нет? Почитай комментарии. Там эксперты по этике уже составили мой психологический портрет. Спойлер: я чудовище. — Да плевать мне на них! — Голос Оскара прорезал тишину салона громче, чем он планировал. Он заметил, как Андреа Стелла в передней части самолета вытянул шею, пытаясь понять, не началась ли в хвосте гражданская война. Оскар выждал секунду и, понизив тон до интимного шепота, продолжил: — К черту их всех. Они знают «Ландо-гонщика», «Ландо-стримера», «Ландо-шутника». Они не имеют ни малейшего понятия о том, какой ты на самом деле, когда камеры выключаются. — И что же еще им нужно знать? — Ландо резко повернулся к нему, его челюсть была плотно сжата. — Что за фасадом придурка скрывается... еще более глубокий придурок? Что-то в груди Оскара болезненно сжалось. Видеть Ландо таким — разбитым и разуверившимся в себе — было невыносимо. Пиастри почувствовал, как к горлу подкатывает волна откровенности, которую он обычно держал под замком. — Ты на самом деле очень хороший человек, — выпалил он, чувствуя, как слова обжигают язык. — Ты был... ты был... Оскар запнулся. Перед глазами вспыхнуло воспоминание из прошлой ночи: Ландо, такой же нежный, как сейчас он был резким, целующий его медленно и глубоко. Ландо, который ждал, пока дрожь в руках Оскара утихнет, который шептал успокаивающие глупости в макушку, пока Оскар не почувствовал себя в безопасности. — Ты всегда добр ко мне, — Оскар почувствовал, что его лицо горит багровым пламенем, соревнуясь по цвету с болидом Феррари. — Особенно когда мне... тяжело. Когда я сам себя готов сожрать, ты просто рядом. И ты не «придурок». Ты — это ты. Взгляд Ландо изменился. Тень неуверенности и чего-то щемяще-мягкого промелькнула в его глазах. Он понял, о чем вспомнил Оскар. На секунду в салоне воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудят двигатели. А затем... Ландо Норрис вернулся. Его губы дрогнули в характерной ухмылке, а в глазах зажёгся тот самый озорной, невыносимый огонек, который Оскар одновременно обожал и ненавидел. — О-о-о, Оскар... — протянул он, наклоняясь ближе. — Ты правда считаешь, что я хороший? Боже, это было так трогательно. Я почти расплакался. — Отвали, приятель, — прошипел Оскар, пряча улыбку за напускной суровостью. — Забудь всё, что я сказал. Ты монстр. — Нет-нет, уже поздно! — Ландо буквально светился, его депрессия испарилась, сгорев в лучах смущения Пиастри. — Признавайся, ты это в своем секретном дневнике написал? В детстве? «Дорогой дневник, Ландо Норрис такой красавчик, он водит лучше всех, и я уверен, что под этой толстовкой скрывается золотое сердце»? Ландо широко улыбался, его глаза блестели от искреннего восторга. — Ты небось еще и фамилии наши соединял, да? — продолжал он, входя в кураж. — На полях тетрадки, в окружении сердечек: «Мистер Оскар Пиастри-Норрис». Звучит солидно, Оскар. Очень по-светски. Лицо Оскара пылало так сильно, что он всерьез опасался за систему пожаротушения самолета. Самое ужасное было в том, что когда-то, много лет назад, он действительно выцарапал что-то подозрительно похожее на влажной земле после дождя, будучи еще совсем зеленым картингистом, который смотрел на Ландо снизу вверх. В этот момент Андреа всё-таки подошёл к ним, чтобы проверить, как дела и Оскар никогда еще не был так благодарен своему руководителю. Он уткнулся в планшет, делая вид, что изучает телеметрию, но краем глаза заметил взгляд Ландо. В этом взгляде больше не было самоненависти. Там была бесконечная благодарность, нежность и то самое понимание, которое не требовало слов. Ландо потянулся и на мгновение сжал ладонь Оскара под столом — быстрое, почти незаметное касание, которое сказало «спасибо» громче любого интервью. — Но про дневник мы еще поговорим, — одними губами шепнул Ландо, подмигивая, прежде чем Андреа заговорил. Оскар только вздохнул. Жизнь с Ландо Норрисом была похожа на бесконечный круг в Монако: опасно, на грани, но он ни за что на свете не согласился бы на другую трассу.

***

Однажды днем, лениво развалившись на диване в водительской комнате Ландо, Оскар отвечает на звонок Макса. — Вы с Ландо трахаетесь? — голос Макса звучит так, будто он одновременно шокирован и восхищён, как будто случайно увидел, как кто-то перепутал педали с чем-то другим. Оскар поднимает взгляд на Ландо. Тот сидит на другом конце дивана и смотрит на него с выражением, которое можно трактовать как смесь «Что я натворил?» и «Сейчас я тебя съем». В комнате тишина. Слышно только, дрожащий в динамике голос Макса . Оскар опускает взгляд на две банки колы, запотевшие на кофейном столике. Две банки, две подставки. Как символичный ритуал. Он специально поставил их туда, под одобрительным взглядом Ландо. Да, я знаю, что это выглядит как сцена из фильма про абсурдную страсть, но кто сказал, что мы нормальные? — Да, — говорит он, снова поднимая глаза и встречая взгляд Ландо, — довольно часто. Они молчат. Тишина такая, что можно услышать, как Ландо тайком считает, сколько секунд Оскар ещё может выглядеть таким дерзким. Макс нарушает молчание театральным стоном: — Чувак, блядь, мне об этом знать не обязательно. Ландо наклоняется, ловко выхватывает телефон из его рук и смотрит на экран так, будто собирается выжать из него последние тайные данные вселенной. — Не пизди, — говорит он Максу, не отрывая взгляда от Оскара, — ты спрашивал подробности. Ты хотел знать, жадный ли Оскар в процессе. И этим Ландо завершает разговор, заглушая возмущённые вопли Макса и бросая телефон куда-то на диван. Оскар чувствует, как у него вспыхивает лицо, и ёрзает на месте. —Что ты ему сказал? — Я сказал, что ему конец, если кто-нибудь узнает. Ландо притягивает его к себе для страстного поцелуя, рука на затылке, собственническая, непреклонная, словно маркирует территорию. Он облизывает губы Оскара с тем же азартом, с каким атакует повороты — решительно и безжалостно. Оскар почти видит это: Ландо стоит над безжизненным телом любого, кто осмелился приблизиться к нему, даже своего лучшего друга. Ландо, забрызганный кровью (ну или хотя бы так кажется в его воображении), рубашка в беспорядке, руки и зубы готовы к действию. А затем он поворачивается к Оскару не раскаиваясь и целует его страстно и отчаянно, но с оттенком хаоса, как будто говоря: «Вот что я сделаю для тебя». Интенсивность поцелуя заставляет Оскара дрожать — резкая дрожь, сладкая, слегка пугающая, но чертовски приятная. Он обхватывает руками затылок Ландо, погружаясь глубже, и вдруг осознаёт, что всё это выглядит примерно так, как будто он одновременно участвует в каком-то нелепом боевике, кулинарном шоу и порнофильме. Но, черт возьми, кто сейчас думает о логике? Ландо отстраняется на мгновение, ухмыляясь. — Ты совсем безнадежный, знаешь? — его голос хриплый, но с ноткой веселья. —Я знаю, — отвечает Оскар, сам себе подмигивая. — Но по крайней мере, я делаю это красиво. Ландо смеется, держа его крепко, словно собирается раздавить своим смехом все сомнения, и снова притягивает к себе, губы сливаются в поцелуе, где страсть встречается с юмором, а хаос становится почти уютным.

***

Ранним утром Оскар дрейфовал в густом киселе тумана. Он чувствовал себя ленивым, сытым хищником, который по ошибке проглотил целое стадо и теперь не знал, куда деть это блаженное оцепенение. Первый день зимних каникул расстилался перед ними бездонной пропастью — пугающей и манящей одновременно. Впереди не было гонок, стратегий и криков инженеров в наушниках. Только вакуум времени, где единственной обязанностью было просто существовать в четыре руки и два сердца. Тяжёлые руки Ландо оплетали его, словно живой якорь. Оскар не хотел вырываться. Напротив, он хотел прорасти в эти простыни, в это тепло. На бедрах Пиастри уже расцветали багровые пятна — отпечатки пальцев Норриса, пульсирующие в такт сбивчивому дыханию. «Господи, Ландо, у тебя руки как у гидравлического пресса», — мельком подумал Оскар, с болезненным удовольствием ощущая каждый ушиб. Ему хотелось, чтобы эти синяки стали татуировками. Вечными отметинами, которые не сойдут через неделю, а останутся неоспоримым доказательством: «Здесь был Ландо. И он оставил свой след». Оскар всегда был мастером самобичевания, и сейчас он с иронией признавал: его личный музей боли пополнялся лучшими экспонатами. Грудь Ландо под ним мерно вздымалась. Этот ритм убаюкивал, обволакивал, как тлеющий костер в холодную ночь. Тихий, но чертовски живой. — Я люблю тебя, — едва слышно выдохнул Оскар, прижимаясь губами к горячей коже над сердцем Ландо. Это был секрет, который он охранял дольше, чем секретные чертежи болида. Оскар был уверен, что Ландо спит, провалившись в свой обычный хаотичный сон, где ему наверняка снились гольф-кары и мемы. Но то, как хватка Норриса мгновенно ужесточилась, выдало его с потрохами. — Попался, — хрипло отозвался Ландо. Одним текучим, почти звериным движением Ландо перевернул Оскара на спину. Расстояние между ними схлопнулось до атомов. Глаза Норриса, обычно полные сарказма и дурачеств, сейчас горели первобытным напряжением. В них застыло изумление, граничащее с шоком. Оскар инстинктивно потянулся вверх, касаясь кончиками пальцев губ Ландо — таких мягких и таких обманчиво спокойных. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал, Пиастри? — Ландо издал дикий, грубый звук, не то смешок, не то рык. И прежде чем Оскар успел вставить свою обычную язвительную ремарку, Ландо впился в его губы. Это был не поцелуй, а попытка аннексии. Влажный, жадный язык Норриса скользил по его рту, словно намереваясь выпить Оскара досуха, подчинить каждую клетку. Оскар чувствовал, как эрекция Ландо упирается в его бедро. Его собственное тело отозвалось мгновенно — выдрессированное, покорное, отчаянно жаждущее. После их ночного марафона всё тело ныло, но Оскар лишь шире раздвинул ноги, принимая вес Ландо. Боль была лишь специей. — Малыш... — прошептал Ландо, и в этом слове не было ни капли его обычной придурковатости. Только благоговение. — Мой маленький, невозможный австралиец. В этом голосе Оскар услышал всё: и признание, и жажду, и ту же безнадежную влюбленность, которая душила его самого. Ландо двигался против его бедер с такой отчаянной скоростью, будто каждая секунда промедления была физически болезненной. Оскар не выдержал. Он резко перехватил инициативу, толкая Ландо на спину и седлая его бедра. Он хотел чувствовать всё. Он хотел быть тем, кто диктует условия этого финала. Когда Оскар медленно, с тягучим стоном опустился на его член, заполняя себя до предела, Ландо издал звук, который Оскар никогда не забудет. Низкий, первобытный вопль, вырвавшийся из самой глубины души. Оскар запрокинул голову, открываясь ему полностью — со всей своей уязвимостью и своей силой. Это был баланс на лезвии бритвы: наслаждение было настолько острым, что казалось пыткой. Ландо перехватил его бедра, впиваясь пальцами в уже существующие синяки. Он спустил одну ногу с кровати, создавая упор, и задал жестокий, почти яростный темп. Он брал Оскара так, словно тот был его единственным шансом на спасение в терпящем крушение самолете. Саркастичный придурок исчез, остался только мужчина, который до безумия хотел присвоить себе это мгновение. Оскар наклонился вперед, зарываясь лицом в шею Ландо. Он улыбался — хищно, торжествующе. Его зубы слегка прикусили кожу Ландо, когда он почувствовал, как внутри него разливается горячая, густая волна. Ритмичные толчки Ландо стали рваными, пока он наконец не содрогнулся, изливаясь в Оскара сдавленным стоном. Собственный оргазм накрыл Оскара через секунду — яркий, ослепляющий, как финишная черта в самой важной гонке жизни. Это было слаще любого кубка, важнее любого титула. «Мой», — пульсировало в его сознании, пока они восстанавливали дыхание в этой звенящей тишине туманного утра. — «Он мой. И, кажется, я только что выиграл этот чемпионат».