5 этапов любви

--- Мы зашли в комнату, и я сразу плюхнулся на свою кровать, даже не сняв куртку. Ноги гудели после этой скользкой прогулки, а в голове было удивительно пусто и спокойно. Дождь за окном всё ещё моросил, но теперь его звук был приглушённым, уютным. Юджин не стал включать верхний свет. Просто зажёг свою настольную лампу, и комнату залил тёплый, жёлтый полумрак. Он аккуратно повесил пальто в шкаф, снял обувь и поставил её ровно, носками к стенке. Потом подошёл к своим террариумам. Я думал, он сейчас уткнётся в своих жуков до самого ужина. Но он просто постоял минуту, глядя на них, провёл пальцем по стеклу одного из ящиков, где копошились те самые мадагаскарские тараканы, и... отошёл. Он не сел за стол с лупой и пинцетом. Не открыл тетрадь с наблюдениями. Вместо этого он подошёл к своей тумбочке, достал оттуда какую-то старую, потрёпанную колоду карт и, помявшись, повернулся ко мне. — Сыграем? — спросил он, чуть приподняв колоду. Я даже привстал на локтях. — Ты? В карты? — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. — Я думал, ты только энтомологические пасьянсы раскладываешь. Юджин не обиделся. Он просто пожал одним плечом. — Иногда надо, чтобы руки были заняты, а голова — нет. — Он сел на пол, скрестив ноги, и начал тасовать колоду. Делал он это неуклюже, карты гнулись и норовили выскользнуть из пальцев. — Мама научила. Говорила, это помогает, когда думаешь о чём-то тревожном. — О чём тревожном? — спросил я, тоже сползая с кровати и устраиваясь напротив него на полу. Он замер на секунду, глядя на веер карт в руках. — О разном. — Он протянул мне колоду. — Сдавай. В «дурака» умеешь? — Умею, — хмыкнул я, принимая карты. — Только учти, я буду биться электричеством, если проиграю. — Я запишу это в протокол, — серьёзно кивнул он, но в уголках его губ дрогнула та самая, почти невидимая улыбка. Мы начали играть. Юджин играл... странно. Он не пытался блефовать или запоминать карты, как сделал бы любой другой. Он просто смотрел на то, что у него на руках, потом на мои ходы, и принимал решения. Медленно, но безошибочно. Как будто внутри у него работал какой-то калькулятор вероятностей. — Ты жульничаешь? — спросил я, когда он в пятый раз отбил мою самую сильную карту самой мелкой. — Нет, — ответил он, глядя на меня своими тёмными глазами. — Просто ты слишком быстро ходишь. Не даёшь себе времени подумать. А я — даю. Я открыл рот, чтобы возразить, и понял, что он прав. Я всегда так делал — выпаливал, выкидывал, делал. Просто чтобы не зависать в тишине. — Ладно, — буркнул я. — Учитель нашёлся. Он снова улыбнулся. Уже чуть заметнее. Мы доиграли партию, и я, конечно, проиграл. Потом ещё одну. И ещё. А потом случилось странное. На четвёртой партии, когда я уже почти не злился на проигрыш, а просто наслаждался процессом, Юджин вдруг сделал глупый ход. Выкинул козыря просто так, без нужды. — Эй, — сказал я. — Ты чего? Это же глупо. Он посмотрел на карты, потом на меня, и его лицо стало слегка растерянным. — Отвлёкся, — признался он. — Слушал, как ты... дышишь. И дождь. И... это приятно. Когда всё вместе. Он сказал это так просто, что у меня опять что-то ёкнуло в груди. Ему было приятно просто сидеть со мной, слушать, как я дышу. Не говорить. Не делать ничего особенного. Просто быть рядом. — Ну, раз отвлёкся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Лови момент. Я тебя сделаю. Я выиграл ту партию. Впервые. Юджин смотрел на свои оставшиеся карты с лёгким недоумением, будто не мог понять, как такой сбой в его внутренней программе вообще произошёл. — Сбой системы, — констатировал он. — Из-за внешнего шума. — Это не шум, — возразил я. — Это я. И дождь. Мы теперь твои официальные отвлекающие факторы. Он поднял на меня глаза, и в них не было раздражения. Было что-то тёплое, почти удивлённое. — Да, — сказал он тихо. — Наверное, так и есть. Мы ещё немного посидели на полу, собирая карты. Он складывал их в колоду медленно, ровной стопкой, оглаживая края. Я смотрел на его руки — они были спокойны, не дёргались, не спешили. Как и он сам. — Слушай, — начал я, когда он убрал колоду в ящик. — А почему ты со мной... вот так? Ну, играешь, разговариваешь? Ты же обычно по-другому. Он замер, сидя на корточках у тумбочки. Потом медленно выпрямился и сел обратно на пол, прислонившись спиной к кровати. — Не знаю, — ответил он честно. После паузы добавил: — С тобой не надо объяснять, почему я молчу. И почему говорю. Ты просто... принимаешь. Как факт. Это редко. — А как надо? — спросил я. — Обычно люди хотят, чтобы я был другим. Громче. Общительнее. Или чтобы мои жуки им нравились. Или чтобы я шутил, как все. — Он смотрел в одну точку на ковре. — А ты... ты просто съел моего таракана и принёс новых. Ты не пытался меня исправить. Ты просто был рядом. От этих слов у меня защипало в носу. Глупо, конечно. Но это было так... честно. Так по-настоящему. — Ну, ты тоже не пытался меня переделать, — сказал я хрипловато. — Хотя я несу всякую чушь постоянно. И трогаю твои вещи. И мешаю. — Не мешаешь, — перебил он, и в его голосе впервые за весь вечер появилась твёрдость. — Ты не мешаешь. Ты... заполняешь пространство. По-другому. Не так, как шум. А как... музыка. Я посмотрел на него. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на меня в упор. В его тёмных глазах не было ни стеснения, ни игры. Была просто правда. Та, которую он, кажется, и сам только что для себя открыл. — Музыка, значит, — усмехнулся я, пряча смущение. — А ты тогда что? Тишина? Он подумал. — Нет, — сказал он наконец. — Я, наверное, тоже музыка. Просто очень тихая. И редко звучащая. — Ну вот, — я ткнул в него пальцем. — Значит, мы дуэт. Тихая и громкая музыка вместе. Он кивнул. Медленно, обдуманно. — Дуэт, — повторил он, пробуя слово на вкус. И на его лице появилась та самая улыбка — лёгкая, тёплая, почти незаметная. Но теперь она задержалась дольше, чем на секунду. В комнате снова стало тихо. Но это была не та тишина, которая давит. А та, в которой слышно, как тикают часы, как шуршит дождь за окном и как дышит человек рядом. И это было лучше любых слов. — Ладно, музыкант, — сказал я, поднимаясь. — Давай спать. Завтра опять на эту химию топать. — Да, — ответил он, тоже вставая. — Но сначала... можно я свет оставлю? На минуту. Запишу кое-что. — Пиши, — махнул я рукой, забираясь под одеяло. — Только недолго. Он сел за стол, открыл свою кожаную тетрадь и вывел несколько строк. Я не видел, что именно, но когда он закрыл тетрадь и повернулся ко мне, в его взгляде было что-то новое. Что-то очень тёплое и живое. — Спокойной ночи, Пагсли, — сказал он, гася лампу. — Спокойной, Юдж, — ответил я в темноту. И засыпая, я слышал, как он возится на своей кровати, устраиваясь поудобнее. И думал о том, что дуэт — это, наверное, самое точное слово. Потому что когда мы вместе, даже тишина звучит правильно.