5 этапов любви

…да и что я чувствую? Откуда мне знать. Он… он просто сосед. У нас всё равно ничего не может быть. Ничего. Это глупость. Глупость, которая сидит под рёбрами и греет, как печка в холода, но я же знаю, что печка — не навсегда. Рано или поздно дрова кончатся. Видимо, Невермор на меня плохо влияет. Иначе с чего бы я вообще об этом думал? Я уткнулся в телефон, пролистывая диалог с Юджином. Наши сообщения — смесь эмодзи, непонятных шуток и коротких «споки». Ничего особенного. Обычное. Пальцы сами застучали по клавишам, быстрее, чем голова успевала соображать. — Элла!! Эллочка! Мама моя, иди сюда, мама Элла!! Звук отправленных сообщений — этот противный, но привычный «пш-ш» — одновременно бесил и нравился. Хотелось, чтобы она ответила сразу. Прямо сейчас. Чтобы поняла, обрадовалась, сказала что-то такое, от чего всё встанет на свои места. Ответ пришёл только через пять минут. Я уже начал накручивать себя — может, занята. Может, не хочет разговаривать. Может, я достал её уже со своим Юджином. Телефон завибрировал, и я схватил его, как утопающий соломинку. — Что? — коротко, как всегда, когда она в телефоне и ленится разворачивать сообщения. — Он согласился вступить в наш флуд по ФНАФу, — выпалил я одним сообщением, потом спохватился и добавил следующее: — Круто, да?? Я смогу вас познакомить ближе. Ты рада? Я рад. Надеюсь, всё хорошо. Мы с ним уже договорились поролить— Слова сыпались быстрее, чем я успевал их обдумывать. Обычно я так не пишу. Обычно мне всё равно, кто там вступает, кто не вступает. Но сейчас почему-то хотелось, чтобы она поняла. Чтобы обрадовалась так же, как я. Чтобы сказала: «Пагс, это же здорово, у вас теперь общее дело». Телефон завибрировал снова. Я даже не успел испугаться, что ляпнул лишнего. — Ох, нихера себе, — прочитал я и услышал мысленно её интонацию — приподнятые брови, лёгкий — круто??. Элла поняла, что это важно. Не просто «ещё один человек в чате», а что-то другое, большее, хотя я сам не мог бы объяснить — что именно. Я отложил телефон и уставился в потолок. В груди разливалось что-то тёплое и липкое, как растопленный шоколад, который медленно течёт по рёбрам и собирается где-то под сердцем. Я заставил себя не думать. Просто радовался за нового друга в нашем маленьком флуде. И всё. --- Через пару минут в чате начали мелькать сообщения от Юджина. Он выбрал Лефти. Я уставился в экран, перечитывая его никнейм раз за разом. Лефти. Тот самый, который… ну, в лоре. Который прячет внутри Марионетку. Которая, по идее, должна быть мной. Мари в Лефти. Почему не наоборот? Я смотрел на эти два ника — моя «Марионетка» и его «Лефти» — и чувствовал, как внутри всё сжимается. Просто совпадение. Просто персонажи. Просто игра, в которой он, может быть, даже не задумывался о том, как это выглядит со стороны. Или задумывался? Я закусил губу и заставил себя положить телефон на тумбочку. Конечно, совпадение. Я перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Сердце стучало где-то в горле, гулко, сбивчиво, и я злился на него за это. Глупость. Всё это глупость. Человек просто выбрал персонажа, который ему нравится. Не потому, что это я. Не потому, что это что-то значит. Просто потому, что Лефти — крутой. Или потому, что ему нравится механика. Или потому, что он хотел быть тем, кто внутри, а не тем, снаружи. Но улыбка, которая расползалась на моём лице, никак не хотела уползать обратно. --- Я отложил телефон и уставился на Юджина. Он лежал на кровати, поджав ноги, и смотрел в потолок. В руке у него был телефон — наш чат был открыт, я видел знакомые очертания иконок, его палец лениво скроллил что-то на экране. — Что хочешь поролить? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. На самом деле мне было не всё равно. Совсем не всё равно. Я представил, как мы сидим в чате втроём, как он отыгрывает своего персонажа, как Элла подкалывает его, а я… я просто смотрю на эти сообщения и улыбаюсь. Как дурак. Как ненормальный, который радуется тому, что его вселенная и вселенная другого человека наконец-то соприкоснулись в одной точке. Я люблю это. Когда есть общая игра, общая вселенная, общий… ну, не знаю. Когда мы вместе, даже если просто в телефоне. И ролевые игры — это же почти как маленькая жизнь. Можно быть кем угодно. Можно говорить то, что в реальности не решишься. Можно быть смелее, ярче, можно играть чувства, которые боишься показать по-настоящему. Юджин помолчал. Я смотрел, как он перебирает пальцами край одеяла — быстро, нервно, совсем не так, как он обычно делает что-то руками. Его пальцы, которые умели быть такими точными с пинцетом, сейчас сминали ткань, перекручивали, отпускали, снова сжимали. Потом он замер, перевел взгляд с потолка на меня, и сказал: — Ну, я не знаю. Для начала бы мы могли познакомиться. Только не рассчитывать на романтику, я это не очень люблю. --- Что? Я моргнул. Слова повисли в воздухе, и я смотрел на него, пытаясь понять, что он сказал на самом деле. Может, я ослышался. Может, он имел в виду что-то другое. Может, «романтика» — это про свечи и серенады, а не про то, о чём подумал я. «Не рассчитывать на романтику». А я… я, наверное, рассчитывал. Не в смысле признаний в любви и поцелуев под луной. Но чтобы было… ну, чтобы он отыгрывал что-то такое. Чтобы в его сообщениях сквозило то, что я видел в его взгляде, в его руке на парте, в том, как он говорил «приятно просто смотреть». Чтобы это всё получило название. Даже если название — это просто текст в чате. Даже если это просто игра. Мы же выбрали персонажей. Я — Марионетку. Он — Лефти. И в лоре Лефти прячет внутри себя Марионетку. Разве это не… не намёк? Не игра? Не способ сказать что-то, не говоря вслух? Я хотел этой игры. Хотел, чтобы в чате с Эллой он как-то выделял меня. Чтобы было понятно, что между нами что-то есть. Даже если не вслух, даже через персонажей, даже через эти дурацкие, детские «поролить». А он говорит «не рассчитывать». Как будто я единственный, кто тут всё выдумал. Но ведь не выдумал же? Не мог я всё это выдумать. Взгляд, который он не отводит. Рука, которую он кладёт рядом с моей, когда мы сидим за партой. Улыбка, которая появляется, когда он думает, что я не смотрю. Я сидел на своей кровати, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. В ушах зашумело, как будто я нырнул слишком глубоко и давление сдавило голову. Я открыл рот, чтобы что-то сказать — спросить, уточнить, сделать вид, что мне всё равно, — но из горла не вылетело ни звука. --- Я сидел на кровати, сжимая телефон в руке. В комнате было темно, только экран светился тусклым голубоватым светом, выхватывая из мрака мои колени и край Юджиновой кровати. Сам Юджин давно уже отвернулся к стене, свернувшись калачиком под одеялом. Дышал ровно, размеренно. Может, спал. Может, нет. Я смотрел в потолок, потом в телефон, потом снова в потолок. Мысли крутились, как бельё в барабане — одни и те же, по кругу, без начала и конца. Пальцы сами открыли диалог с Эллой. «он странный», — написал я. Стереть. Неправильно. Слишком зло. Я и сам не злился, просто… не понимал. Не мог сложить два и два, когда ответ получался всегда разным. «слушай» Стереть. «я не понимаю» Отправил. И сам испугался, что отправил. Текст висел в синем пузыре, и я смотрел на него, как на бомбу с выдернутой чекой. Может, она спит уже. И хорошо. Не надо ей этого всего. Не надо впутывать в мои дурацкие разборки с собственной головой. Телефон дёрнулся. Я чуть не подпрыгнул. «Не спишь?» — прилетело от неё. Я не ответил. Она через пару секунд добавила: «Что не понимаешь?» Я закусил губу. Слова не лезли. Как их объяснить? Что он смотрит так, что сердце останавливается, а потом говорит «не рассчитывай на романтику»? Что я сижу и чувствую его дыхание через всю комнату, и это сводит с ума? Что он купил мне тетрадку, потому что заметил, что у меня кончилась, но когда я хочу сделать шаг — он ставит стену? «он говорит одно а делает другое», — наконец выжал я. «В смысле?» Я помедлил. Потом: «он на меня так смотрит элл. серьёзно. я не тупой я вижу. а потом говорит что-то такое и я вообще перестаю понимать что происходит» «Что сказал-то?» Я смотрел на эти три слова и не хотел их писать. Потому что если напишу — станет реальным. А если не напишу — может, это просто сон был. Может, мне показалось. Может, я выдумал интонацию, выдумал смысл, выдумал всё, что не вписывалось в картинку, где я — просто сосед, просто друг, просто парень, который слишком много себе напридумывал. «сказал что в ролке не надо романтики. типа сразу предупредил. а зачем предупреждать если и так всё понятно?» Телефон молчал. Я смотрел на экран, и в темноте комнаты он казался окном в другой мир, где есть простые ответы и всё понятно с первого раза. Где люди говорят то, что думают, и думают то, что говорят. Где не нужно расшифровывать взгляды, прикосновения, паузы. Элла набирала что-то долго. Я видел, как появляются и исчезают точки — она стирала, переписывала, думала. Обычно она отвечает быстро, не задумываясь. А тут — думала. Это меня напугало больше, чем если бы она сразу что-то сказала. Наконец: «А что, если он предупреждает не потому, что не хочет, а потому что боится, что захочет?» Я прочитал раз. Потом ещё. «что» «Ну типа. Он же не просто так это сказал. Если ему всё равно, он бы вообще не поднимал эту тему. А он поднял. До того, как вы начали. Значит, он думал об этом. Заранее.» Я уставился в экран. Слова Эллы стояли перед глазами, и я не знал, что с ними делать. Они были слишком логичными. Слишком правильными. Слишком… возможными. «ты сама не знаешь что говоришь», — написал я, просто чтобы что-то написать. «Знаю. Я просто вижу, как он на тебя смотрит, Пагс. И ты такой же. Вы оба тупите, прости господи.» Я хмыкнул в темноте. Коротко, сквозь нос. И сразу испугался, что Юджин услышит. Прислушался. Нет, дыхание ровное, спокойное, размеренное. Спит. «он спит уже», — написал я. «А ты нет.» «да я так. не спится.» «Из-за него.» Это был не вопрос. Я смотрел на экран, и внутри что-то клокотало — злое, смущённое, непонятное. Мне хотелось заорать, что нет, не из-за него, что я просто так, что у меня бессонница, что это всё ерунда. Но врать Элле было бесполезно. «он странный», — повторил я. Потом добавил: «но я тоже странный. наверное поэтому мы в одной комнате и никто не сбежал ещё». «Это не странность, Пагс. Это совместимость.» Я не ответил. Она тоже замолчала. В комнате было тихо — тише, чем обычно. Тишина стояла густая, плотная, и я чувствовал, как она давит на уши, как вода на глубине. --- «Проветрись», — посоветовала Элла. Я чуть не фыркнул вслух. Проветрись. Легко сказать. В коридорах Невермора ночью патрули ходят, а на улицу без причины не выйдешь — сразу впишут нарушение, могут позвонить родителям, будут потом разбираться, почему шлялся в два часа ночи. «куда я пойду в два ночи? в коридорах тьюторы шныряют». Элла набирала что-то долго. Потом: «А на крышу?» Я замер. Крыша. Конечно, крыша. Старый выход на пожарную лестницу в конце нашего крыла, запертый на ржавый засов, который открывается с противным, протяжным скрипом. Мы с Эллой лазали туда пару раз в прошлом семестре — сидели, смотрели на звёзды, болтали ни о чём, пили холодный чай из термоса, который она умудрялась проносить мимо тьюторов. Там было тихо. И холодно. И никто не ходил. «ты серьёзно? сейчас?» «А что? Ты сказал — душно. На крыше не душно. И тьюторы туда не суются, если не шуметь.» Я закусил губу. Идея была дурацкая. И опасная. Если поймают — впишут нарушение, могут позвонить родителям, будет скандал. Но в груди уже разгоралось знакомое, щекотное чувство азарта — тот самый электрический зуд под кожей, который появлялся, когда я собирался сделать что-то запрещённое. И ещё — там, наверху, под открытым небом, эти мысли, которые душили в комнате, казались мельче. Дальше. Не такими всепоглощающими. «давай», — написал я. — «через десять минут у выхода на лестницу. только тихо». «Тише воды ниже травы. Я люблю риск. 😏» Я убрал телефон и на цыпочках сполз с кровати. Нашарил в темноте толстовку — ту, что висела на спинке стула. Натянул. Сунул ноги в кроссовки, не завязывая шнурки — потом затяну, уже на лестнице. У двери замер. Обернулся. Юджин лежал на боку, лицом к стене. Одеяло сбилось у пояса, открывая плечо в тонкой футболке. В тусклом свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь жалюзи, его спина казалась бледным пятном в темноте. Дышал ровно. Спокойно. Размеренно, как часы. Спал. Я стоял, смотрел на него, и внутри что-то снова кольнуло — остро, коротко, под рёбра. Сказать? Разбудить? Спросить — может, пойдёшь с нами? Нет. Он не пойдёт. Он не любит риск. Не любит, когда всё идёт не по правилам. И потом — мы с Эллой вдвоём, это наше, старое. А он… он новый. Он другой. Он сказал «не рассчитывай на романтику», и, может, ему вообще не нужны эти ночные вылазки, холодный ветер и дурацкие разговоры ни о чём. Я открыл дверь и скользнул в коридор, прикрыв её за собой почти беззвучно. Пружина на замке щёлкнула тихо, но мне показалось — громче выстрела. Замер, прислушиваясь. Тишина. --- В коридоре было темно и холодно. Пахло пылью и старым деревом — тем особенным запахом, который бывает только в зданиях, где никто не ходит по ночам. Я крался вдоль стены, стараясь не наступать на скрипучие доски — Элла показывала, где они, ещё в прошлый раз. Сердце стучало где-то в горле, но это был хороший стук. Боевой. У выхода на пожарную лестницу она уже ждала — сидела на подоконнике, поджав ноги, в своей огромной толстовке с капюшоном. В темноте её было почти не видно, только бледное лицо и блеск глаз. — Ты долго, — шепнула она, спрыгивая на пол. Голос тихий, но в нём слышалась улыбка. — Боялся разбудить? — Спит, — кивнул я. — Крепко. Элла посмотрела на меня странно. Не сказала ничего, только губы сжала, будто хотела что-то добавить, но передумала. — Давай засов, — бросила она вместо этого. Мы подошли к тяжёлой металлической двери. Элла взялась за щеколду, я подсвечивал телефоном. Ржавый засов поддался с противным, протяжным скрипом, который в ночной тишине прозвучал как пожарная сирена. Мы оба замерли, прислушиваясь. Тишина. — Быстрее, — шепнула Элла, толкая дверь. Холодный ветер ударил в лицо — резкий, свежий, с запахом мокрого железа и дальнего леса. Я шагнул на лестницу, за мной — Элла. Она прикрыла дверь за нами, оставив щёлочку, чтобы не захлопнулась, и мы оказались в темноте, на железных ступенях, ведущих наверх. Звёзд было много. Больше, чем обычно. Или просто я их так давно не видел. В Неверморе небо всегда кажется чужим, но сейчас, в два часа ночи, оно было чистым, глубоким, и звёзды висели низко, будто их можно было достать рукой. — Ну, — сказала Элла, поднимаясь первой, — погнали, пока никто не проснулся. Мы полезли наверх. Железные ступени холодили даже через подошву кроссовок. Ветер дул в лицо, трепал волосы, и я жалел, что не натянул капюшон — уши уже начали звенеть от холода. Наверху было пусто и темно. Плоская крыша, огороженная низким парапетом, старые вентиляционные трубы, пятна высохшего мха в углах. Мы с Эллой устроились на самом краю, где парапет был пониже и можно было свесить ноги вниз, глядя на тёмные корпуса академии и редкие фонари, которые горели внизу жёлтыми точками. Я сел, Элла рядом. Некоторое время молчали. Ветер свистел в трубах, где-то внизу скрипнула ветка, и всё. Тишина была не как в комнате — не давящая, а широкая, бесконечная, как небо над головой. — Холодно, — сказала она наконец, поёживаясь. — Но хорошо. — Ага, — кивнул я. В голове всё ещё крутилось, но здесь, под открытым небом, мысли стали не такими липкими. Они разлетались, смешивались с ветром, теряли остроту, превращались в простые, понятные вещи: холодно, темно, звезды, рядом человек, который не задаёт лишних вопросов. — Ну, — Элла толкнула меня плечом, — рассказывай. Что там у вас стряслось, что ты мне в два ночи пишешь «я не понимаю»? Я молчал. Смотрел на огни внизу, на тёмные силуэты корпусов, на звёзды, которые казались слишком близкими. Потом выдохнул — долго, шумно, как выдыхают, когда больше не могут держать в себе. — Он сказал, что в ролке не надо романтики. Типа сразу предупредил. — И? — Элла повернулась ко мне. Её лицо в темноте было почти неразличимо, но я чувствовал её взгляд. — И я не понимаю. Я же хотел… — я запнулся, чувствуя, как лицо теплеет даже на холоде. Хорошо, что темно. — Я хотел, чтобы там было. Чтобы он что-то такое отыгрывал. Чтобы было понятно, что между нами что-то есть. Даже через персонажей. Даже если это просто игра. — А он сказал — нет, — кивнула Элла. — Сказал. Сразу. Даже не спросил, хочу ли я. Просто — «не рассчитывай». Голос прозвучал обиженнее, чем я планировал. Обиженнее и тоньше, как у маленького, которому не дали игрушку. Элла это услышала — я видел, как она повернулась ко мне всем телом, поджав ноги под себя. — Слушай, — сказала она осторожно, и в её голосе не было насмешки. — А ты сам-то понял, чего ты хочешь? Не в ролке, а вообще? — В смысле? — В прямом. Ты хочешь, чтобы он отыгрывал романтику. А зачем? Чтобы он тебе в сообщениях признавался? Или чтобы ты наконец понял, нравишься ты ему или нет? — Ну… — я замялся. — Наверное, чтобы понять. Чтобы было видно. Чтобы не гадать. — А если бы он отыгрывал, ты бы поверил? Или подумал бы, что это просто игра, а в жизни всё иначе? Я не ответил. Потому что она попала в точку. Попала так, что внутри что-то щёлкнуло, встало на место, и я вдруг увидел себя со стороны — парня, который сам не знает, чего хочет, но обижается, когда получает не то, что не смог назвать. — Пагс, — Элла вздохнула. Её дыхание в холодном воздухе превращалось в пар. — Ты сам себя запутал. Ты хочешь от него романтики, но когда он смотрит на тебя в жизни — ты говоришь, что это ничего не значит. Когда он покупает тебе тетрадки и варит кофе — ты говоришь, что он просто заботливый. Когда он говорит, что смотреть на тебя приятно — ты делаешь вид, что не слышал. А теперь обижаешься, что он не хочет романтики в ролке. Ты сам-то понял, чего хочешь на самом деле? — Я просто… — начал я и замолчал. Слова кончились. Осталось только то, что клокотало внутри, не имея названия. — Что? — Я не знаю, — выдохнул я. — Я не знаю, чего хочу. Он нравится мне, да. Как друг. Как сосед. Он хороший. Но это же не значит… ну, не значит, что я его люблю или что-то такое. Это просто симпатия. У меня уже такое было. В детстве. В началке. Нравились мне мальчики. Думал — влюблён. Сердце билось, думать ни о чём не мог, хотелось рядом быть. А потом проходило. Через неделю, через месяц. Я забывал. — И сейчас тоже пройдёт? — спросила Элла тихо. Так тихо, что я едва расслышал за ветром. — Да, — сказал я твёрдо. Твёрже, чем чувствовал. — Пройдёт. Это просто… ну, привычка. Мы вместе живём, он заботится, вот и кажется, что что-то особенное. Но это пройдёт. Я перестану это замечать. И он перестанет. — Перестанет что? Смотреть на тебя? Варить кофе? Покупать тетрадки? — Элла говорила спокойно, но в её голосе было что-то такое… усталое. Как у взрослой, которая смотрит на ребёнка, настаивающего на том, что небо зелёное. — Пагс, ты себя слышишь? — Слышу. — И что? — А что не так? Она посмотрела на меня долго. Очень долго. В темноте её глаза блестели, и я не мог понять, что в них — злость или жалость. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под капюшона, и она не убирала их, просто смотрела. Она посмотрела на меня долго. Очень долго. В темноте её глаза блестели, и я не мог понять, что в них — злость или жалость. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под капюшона, и она не убирала их, просто смотрела. — Пагс, — сказала она наконец. Голос тихий, но в нём что-то щёлкнуло — как затвор фотоаппарата. — Ты не просто не знаешь, чего хочешь. Ты боишься. — С чего ты взяла? — слишком быстро ответил я. — С того, что ты за пять минут придумал три причины, почему это не настоящее. «Привычка», «симпатия», «пройдёт». — Она загнула пальцы, считая. — Это похоже на того, кто очень старается себя убедить. Я замолчал. Смотрел на свои кроссовки, свисающие над пустотой. Они казались огромными, неуклюжими, чужими. — А если и боюсь? — вырвалось у меня. Тише, чем хотелось. Голос дрогнул, и я ненавидел себя за это. — Что в этого такого? Нормально же… бояться. — Чего именно? — спросила Элла. Не подкалывала, не давила. Просто спросила. Я закусил губу. Ветер дул в лицо, и я чувствовал, как холод пробирается под толстовку, но внутри было жарко. Слишком жарко. Как будто все эти мысли, которые я прятал, вдруг начали плавиться и вытекать наружу. — Всего, — сказал я. Голос сел, я прокашлялся. — Что это не всерьёз. Что я всё… выдумал. Что он просто добрый. Просто заботливый. И я принял это за… ну, за что-то другое. Потому что мне этого не хватало. А потом окажется, что он на всех так смотрит. Или что он вообще не так смотрел, а я просто… хотел, чтобы так было. — И что тогда? — Тогда я останусь дураком. — Я усмехнулся, но смех вышел кривой, горький. — Который влюбился в собственную фантазию. Который… который сам всё придумал, а теперь сидит и… Я не договорил. Горло сжалось, и я замолчал, вцепившись пальцами в колени. Кроссовки внизу, в темноте, казались точками, и я смотрел на них, потому что если посмотрю на Эллу — не знаю, что сделаю. — Пагс, — она подвинулась ближе. Её плечо коснулось моего, и я почувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. — А если не выдумал? — Тогда… Я запнулся. Сглотнул. В горле стоял ком, твёрдый, как камень, и я не мог его проглотить. — Тогда… это по-настоящему, — выдохнул я. — И это не пройдёт. И я не знаю, что с этим делать. Я никогда… Голос прервался. Я закрыл глаза, и в темноте под веками всё плыло, красное, горячее. — Я никогда… никого. По-настоящему. Я даже не знаю, как это — когда это… когда ты не один всё это чувствуешь. Когда это не просто у тебя в голове, а… Я замолчал. Потому что если продолжу — разревусь. Прямо здесь, на крыше, как маленький. — А если он… — я сглотнул, и ком в горле стал ещё больше. — Если он тоже? А я делаю вид, что ничего не замечаю? Или говорю, что это пройдёт? И он подумает, что мне всё равно. И просто… перестанет. Голос дрогнул. Я почувствовал, как щиплет в носу, и закусил губу сильнее, до крови. — Отойдёт, — продолжил я, и слова выходили хриплые, ломаные. — Найдёт кого-то, кто не будет… не будет бояться. Кто не будет сидеть и придумывать сто причин, почему это неправильно. А я останусь один. В комнате, где всё напоминает о нём. Где его вещи, его жуки, его запах. Где я каждое утро буду просыпаться и вспоминать, как он смотрел. А теперь не смотрит. Я замолчал. Дышал тяжело, как после бега. В ушах шумело, и я не сразу понял, что это не ветер — это кровь стучит в висках. И что глаза щиплет уже не от ветра. — Пагс. — Элла взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, но она сжала мои так крепко, что я почувствовал костяшки. — Ты сейчас описал не то, что будет, если он тебя отвергнет. Ты описал, что будет, если ты его потеряешь. Это разные вещи. — Какая… какая разница? — выдавил я. Голос хриплый, чужой. — Большая. Отвержение — это больно. Но это проходит. А потерять кого-то, кого ты даже не пытался удержать — это остаётся. Это вопрос, на который ты всю жизнь будешь искать ответ. Я смотрел на неё. В темноте её лицо было бледным, глаза блестели, и она казалась такой взрослой. Старше меня на сто лет. — А если я сделаю шаг, а он… — начал я, и голос снова дрогнул. — А если он правда имел в виду то, что сказал? Про… про романтику? И я всё испорчу? Он попросит переселить. Будет избегать. И я… Я замолчал. Потому что дальше не мог. Потому что если представить это — его спину, когда он уходит, его молчание, его взгляд, который проходит сквозь тебя, — то можно просто взять и сломаться. — Пагс, — Элла сжала мою руку ещё сильнее. — Послушай меня. — Я слушаю, — выдохнул я. — Ты боишься не того. Ты боишься, что ошибаешься. Но если ты ничего не сделаешь — ты ошибёшься гарантированно. Потому что убедишь себя, что это было неважно. А это важно. Я вижу. — Откуда ты знаешь? — спросил я. Голос сел совсем, я еле выдавил слова. — А ты посмотри на себя, — она кивнула вниз, на наши руки. Я опустил взгляд. Мои пальцы сжимали её так, что побелели костяшки. Руки тряслись — я только сейчас это заметил. — Ты меня чуть не раздавил. Это не «просто симпатия» и не «привычка». Это страх. Самый настоящий. А страшно нам только за то, что мы не хотим потерять. Я разжал пальцы. Посмотрел на свои руки, потом на неё. Глаза щипало, и я моргнул быстро-быстро, чтобы она не заметила. — А если я… — начал я и запнулся. Сглотнул. — А если я сделаю шаг, а он не так поймёт? Или испугается? Или подумает, что я… что я странный? Что я всё придумал, а на самом деле… — Пагс. — Она перебила, но мягко, не зло. — Ты можешь придумать ещё сто «если». А можешь просто… быть рядом. Не убегать. Не делать вид, что ничего не чувствуешь. Не говори «это пройдёт», если сам не веришь. Просто будь. А он сам разберётся. Я молчал. Смотрел на свои колени, на руки, которые всё ещё тряслись, и никак не мог заставить их остановиться. — А если он не… — голос сломался, и я замолчал, зажмурился, чтобы не разреветься. — Если я ему не нужен? Если я просто сосед, просто… просто кто-то, кто рядом? А я всё это время… — Пагс, — Элла обняла меня за плечи. Крепко, по-настоящему. — Послушай меня. Он покупает тебе тетрадки. Он варит тебе кофе по утрам. Он смотрит на тебя так, будто ты — центр вселенной. Он сказал, что смотреть на тебя приятно. Это не «просто сосед», понял? Это не «просто кто-то, кто рядом». — Но он сказал… про романтику… — я шмыгнул носом и ненавидел себя за это. — Сказал «не рассчитывай». — А ты подумай. — Она отстранилась, заглянула мне в лицо. — Зачем вообще предупреждать, если тебе всё равно? Если бы ему было всё равно, он бы не поднимал эту тему. А он поднял. До того, как вы начали. Значит, он думал об этом. Заранее. И испугался. Я смотрел на неё. Глаза всё ещё щипало, но внутри что-то чуть-чуть отпустило. — Ты… ты думаешь? — Я знаю. — Она улыбнулась, но не насмешливо, а тепло, как-то по-матерински. — Вы оба тупите. Один боится влюбиться, второй боится, что его любовь не примут. Идеальная пара. Я фыркнул. Невесело, сквозь нос, но фыркнул. — Не смешно. — А я и не смеюсь. — Она вздохнула. — Пагс, ты хочешь, чтобы всё было по-настоящему. Но по-настоящему — это страшно. Это когда нет гарантий. Когда ты можешь ошибиться. Когда тебе могут сказать «нет». И ты ничего с этим не сделаешь. — Утешила, — буркнул я. Голос всё ещё хриплый, но уже не такой ломаный. — Я не утешаю, я говорю как есть. — Она отпустила мои плечи, но осталась рядом. — Ты спрашивал, как я поняла, что это оно. Я боялась. Каждый день. Что он перестанет смотреть, что найдёт кого-то лучше, что я ему наскучу. Но я каждый день выбирала — оставаться. Не убегать. Даже когда страшно. Потому что без него было страшнее. Я посмотрел на неё. Она смотрела вниз, на огни академии, и на её лице было что-то такое… тихое. Спокойное. Как у человека, который уже прошёл через этот страх и знает, что с другой стороны — не пустота. — А если у меня не получится? — спросил я. Голос тихий, почти шёпот. — Если я всё испорчу? Если я… я не умею. Я никогда никого не… я даже не знаю, как это — быть с кем-то. Что говорить, что делать. Я просто… я просто сижу рядом и молчу, и мне хорошо. Но этого же мало, да? — Пагс. — Элла повернулась ко мне. — Ты правда думаешь, что ему нужно что-то другое? Он, который терпеть не может, когда люди много говорят? Который выбирает тишину? Ты думаешь, ему нужен кто-то, кто будет громкий, яркий, который будет его перебивать и тащить куда-то? Я молчал. — Ему нужен ты, — сказала она просто. — Тот, кто просто сидит рядом. Кто молчит, и это не пустота. Кто съел его таракана и принёс новых. Кто не пытается его исправить. Кто принимает его таким, какой он есть. — Но я… — начал я и запнулся. — Что? — Я боюсь, — выдохнул я. — Я очень боюсь. Потому что если это правда, если это по-настоящему, то я… я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как это — когда тебя любят. Когда ты кому-то нужен. Я никогда… Голос сломался. Я замолчал, закусил губу, чувствуя, как по щеке скатилось что-то горячее. Я быстро вытер лицо рукавом, злясь на себя, на свою дурацкую слабость. — Я никогда такого не чувствовал, — сказал я, и голос был мокрый, чужой. — Никогда. И я не знаю, что это. И я боюсь, что это пройдёт. И боюсь, что не пройдёт. И боюсь, что я просто… что я не справлюсь. Что я сделаю что-то не так. Что он поймёт, что я… что я не стою того, как он на меня смотрит. — Пагс. — Элла обняла меня снова, и я уткнулся лицом ей в плечо, потому что больше не мог смотреть на неё. — Ты сто́ишь. Ты сто́ишь того, чтобы на тебя так смотрели. Ты сто́ишь того, чтобы тебе покупали тетрадки и варили кофе. Ты сто́ишь того, чтобы рядом с тобой было тихо и правильно. Ты понял? Я не ответил. Потому что если открою рот — разревусь по-настоящему. — Ты понял? — повторила она, тряхнув меня за плечи. — Да, — выдавил я. Глухо, сквозь ком в горле. — И что ты сделаешь? Я поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза красные, нос распух, щиплет, и я выгляжу, наверное, как маленький, который потерялся в магазине. Но внутри что-то щёлкнуло, встало на место. — Я… я не знаю. — Я шмыгнул носом. — Наверное… наверное, перестану врать. Себе. Ему. Не буду говорить, что это пройдёт. Не буду… делать вид, что ничего не чувствую. — И что ты чувствуешь? — спросила она тихо. Я молчал. Долго. Смотрел на звёзды, на тёмные корпуса, на свои руки, которые больше не тряслись. — Не знаю, как это называется, — сказал я. Голос тихий, но ровный. — Но когда он рядом — я спокойный. Даже если вокруг шум, даже если голова идёт кругом — с ним тихо. Как будто он… настраивает что-то. И я слышу только то, что нужно. И он не требует ничего. Не надо говорить, не надо улыбаться, не надо быть кем-то другим. Можно просто сидеть. И молчать. И это нормально. Я замолчал. Элла молчала. — И когда его нет, — продолжил я, и голос снова дрогнул, но я не остановился, — в комнате пусто. Даже если я с кем-то разговариваю, всё равно пусто. Как будто выключили что-то, чего я не замечал, пока оно работало. А когда он возвращается — снова нормально. — Это и есть оно, — сказала Элла. — Когда с человеком можно молчать и это не пустота — это оно. — Любовь? — спросил я, и слово прозвучало громко, непривычно. Я даже испугался. — Не знаю, — она пожала плечами. — Но что-то очень на неё похожее. Мы посидели ещё немного. Молча. Ветер утих совсем, стало тихо, и в этой тишине я слышал, как стучит моё сердце. Ровно. Спокойно. — Ладно, — сказал я, поднимаясь. Голос хриплый, но твёрдый. — Пойдём. Замёрз уже. — Давно пора, — она тоже встала, отряхнула джинсы. — Завтра на первой паре уснём. — Не уснём, — сказал я. — Юджин разбудит. Элла посмотрела на меня. Улыбнулась. В темноте её улыбка была тёплой, как маленький фонарик.