Конец эры тишины

Порт Йокогамы медленно растворялся в утренней дымке за спиной. Ролики монотонно стучали по стыкам плит, отбивая такт быстрого перемещения по пустынным улицам. Вывески магазинов молчали, окна были темны. Редкие прохожие, попав в поле зрения, тут же исчезали в боковых переулках. По мере приближения к центру одинокие фигуры стали сливаться в группы, а те — в неторопливую утреннюю толпу. Наали замедлил ход, ловко лавируя между людьми. Светлые волнистые волосы, стриженные бобом, растрепались от ветра и теперь торчали в разные стороны. Круглое лицо с голубыми глазами выглядело сосредоточенным — он высматривал свободную скамейку. — Да блядь, — выдохнул он себе под нос, сворачивая к обочине и тормозя. Ухватившись за спинку ближайшей лавочки, он плюхнулся на неё, снял насадку с трёх колёс и зацепил за ремень сумки. Быстро вскочив, перекинул рюкзак через плечо, сверился с картой на телефоне и начал пробиваться сквозь людской поток. Спустя пару кварталов он свернул в небольшую чайную на углу — с виду непримечательную, как десятки других. Стеклянный колокольчик с бело-голубой ленточкой звякнул, извещая о его входе. Воздух внутри был густым и тёплым, пах сушёными травами, древесиной и свежезаваренным чаем. В светлом, уютном помещении сидели двое-трое посетителей, неспешно беседующих о своём. Никто не обратил на него внимания. Наали, не задерживаясь в проходе, подошёл к стойке, за которой стоял пожилой японец. Наклонившись вперёд, он тихо, вполтона, произнёс пароль: — Ваташи-тачи ва курай я ми но нака ни хикари о мотитасу моно дэс. (Мы те, кто несёт свет во тьму). Старик едва заметно улыбнулся и так же тихо ответил: — Хикари ва аната то томо ни. (Свет с тобой). Кивнув, он вышел из-за стойки и, не говоря ни слова, двинулся вглубь заведения, давая знак следовать за собой. Они прошли по короткому коридору и остановились у двери с табличкой «Только для персонала» на японском и английском. Старик достал связку ключей, отпер дверь и жестом пригласил Наали войти первым. Комната оказалась обычной подсобкой. Пройдя вглубь, Наали зашёл за высокий шкаф — и вот она, ещё одна, почти невидимая дверь. Едва он начал её открывать, сзади щёлкнул замок основной двери. — Весело попрощались, — буркнул Наали, оглядываясь на закрытую дверь. Он развернулся и начал спускаться по узкой, почти скрытой лестнице вниз. Влажный запах плесени, пыли и старого бетона ударил в ноздри. Лестница вывела в полуподвальное помещение, заставленное ящиками и коробками. Продравшись между ними, Наали упёрся в очередную дверь. За ней начинался широкий яйцевидный тоннель, уходящий влево метров через сорок. Дальше путь шёл по металлическим мосткам, прикрученным к стенам. Судя по толстому слою ила и плесени внизу, тоннель периодически затапливало. Редкие светодиодные лампы мигали, едва разгоняя мрак. Воздух гудел — глухой, низкий гул, исходящий откуда-то из толщи стен. Минут через пятнадцать ходьбы тоннель вывел в огромное подземное пространство. Йокогамское подполье. Оно представляло собой гигантский рыночный зал, кишащий людьми. Десятки лотков и прилавков, заставленных не фруктами и овощами, а оружием, странными механизмами и частями тел тех самых тварей. Воздух гудел от торга, приглушённых разговоров и скрежета металла. Жизнь здесь била ключом, и, казалось, неважно, три часа ночи на поверхности или семь утра. Наали, не задерживаясь, двинулся сквозь толпу к высокому переходу, ведущему в жилой сектор. Комплекс из трёх десятков каморок-клетушек для приезжих хантеров вроде них. Поскрипывая под ногами, железный мостик привёл его к двери с номером двадцать семь. Ключ щёлкнул в замке. Едва Наали переступил порог, из глубины послышалось сдавленное ругательство и звон бьющегося стекла. — Да, блядь! — кто-то яростно шипел. Наали прошёл вглубь, в единственную комнату, служившую и кухней, и лабораторией, и спальней. Одан, склонившись над полом, в перчатках собирал осколки разбившейся пробирки и вытирал тряпкой какую-то вонючую, бурую жидкость. Тёмные волосы цвета горького шоколада, длиной до лопаток, обычно собранные в низкий хвост, сейчас растрепались и падали на лицо, скрывая овальные черты. Даже со спины было видно, как он напряжён — на лбу проступила тонкая вертикальная морщинка, которая всегда появлялась, когда что-то шло не по плану. — И этот человек говорит мне не материться, — с наигранной обидой произнёс Наали, скидывая куртку и ролики на стул. Одан лишь закатил глаза, не отрываясь от уборки. Когда он повернулся, на секунду блеснули карие глаза — тёплого, глубокого оттенка, совсем не чёрного, как можно было подумать сначала. — У тебя через слово мат. И не разнеси тут всё, эту конуру ещё сдавать. — Ага, — Наали снял с плеча портупею с катаной и аккуратно прислонил её к стене. Взлохмаченные волосы упали на глаза, и он машинально сдул прядь, даже не пытаясь её убрать. — Я спать. Разбуди к двум, ладно? Он обошёл стол, заваленный хитроумной аппаратурой, напоминающей самогонный аппарат, и рухнул на свою узкую койку лицом в подушку. — Ну и свинота, — вздохнул Одан, смотря на спящего друга. Он собрал волосы в хвост, привычным движением убрав их с лица, и вернулся к уборке. *** — Вставай. Хорош дрыхнуть. Ответом ему было лишь ровное дыхание. Одан покачал головой, отошёл к столу и взял пульверизатор для цветов. — Либо сейчас встаёшь, либо будет хуже, — предупредил он, возвращаясь к кровати. Наали не шелохнулся. Одан нажал на распылитель. Холодные капли брызнули в лицо спящему. Тот резко подскочил, с широко раскрытыми голубыми глазами, и тут же зашипел, вытирая лицо рукавом. Светлые волосы теперь стояли дыбом — после подушки они превратились в художественный беспорядок. — Ай, блядь! Холодно же! Взгляд Одана выражал глубочайшее самодовольство. Морщинка на лбу разгладилась, уступив место редкой для него довольной усмешке. — Сам сказал разбудить. Я разбудил. Не говоря больше ни слова, он развернулся и ушёл к своему лабораторному столу. Наали, всё ещё хмурый, сонно поднялся и побрёл к столу, тяжело опускаясь на стул. Волосы торчали ещё сильнее, но ему было плевать. Одан стоял у плиты, нагревая над горелкой очередную пробирку с мутной жижей, ритмично покачивая её. От нагрева жидкость пузырилась и начинала пахнуть ещё резче и химичнее. Наали поморщился. — Ода, поставь чайник, а? По-братски. — Сам поставь, руки заняты, — не отвлёкшись от пробирки, ответил Одан. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь шипением горелки и бульканьем жидкости. Наали молча наблюдал, как Одан аккуратно перенёс пробирку в стойку, потом налил воды в чайник и поставил его на огонь. Тёмный хвост качнулся, когда он резко обернулся, вытирая руки тряпкой. — Всё, — сказал он коротко. — Засиделись. Наали поднял на него взгляд. — Это к чему? — К тому, что мы уже месяц как пыль тут гоняем. Серьёзных заказов нет, — Одан ткнул пальцем в сторону заваленного бумагами стола, и морщинка на лбу снова стала заметнее. — Инфа кончилась. А новые твари лезут не здесь. Он повернулся, опёрся о стол и посмотрел на Наали прямо. В карих глазах читалась усталая решимость. — Едем в Питер. Наали медленно кивнул, запустив пятерню в волосы — те стали торчать ещё сильнее, но он даже не заметил. Логично. Скука здесь уже достала. — Катану тогда сначала к Танаке. После прошлого выезда она только колбасу резать годится. — Так и есть, — Одан откинул со лба выбившуюся прядь. — Значит, завтра мы идём к кузнецу. Сдаём конуру и на вылет. — В смысле «мы»? — Наали тут же ухмыльнулся, и круглое лицо стало по-детски лукавым. — Ты ж на улицу-то выходишь только по ночам, как нетопырь. Боишься, что я один твою лабораторию в багаж сгружу? Он залился хриплым смехом, сгибаясь пополам. Растрёпанные светлые волосы снова упали на лицо. Одан с невозмутимым видом отвесил ему подзатыльник, от которого Наали чуть не впечатался в стол. Это только подхлестнуло новый приступ хохота. — Ай! Больно! — взвизгнул он с фальшивой обидой. — Ну почему ты такой злой?! Одан упёрся руками в стол, опустил голову и шумно выдохнул. Тёмные волосы скользнули вперёд, скрывая лицо. — Господи, дай мне сил... — Ода, ты же в бога не веришь, — тут же парировал Наали, всё ещё хихикая. Одан ничего не ответил. Он развернулся, взял со стола две кружки, налил в них кипятка и молча поставил одну перед Наали. — Спасибо, — Наали приподнял кружку в тосте. — Тебе ягодный? — уточнил Одан, заваривая себе пакетик карамельного чая. Тонкие пальцы с идеально чистыми ногтями привычно расправили пакетик. — Ага. — Наали сделал глоток, одновременно пытаясь другой рукой пригладить волосы. Бесполезно. — Значит, так: сейчас собираемся, идём к кузнецу, потом сдаём конуру и летим в Питер? — Верно, — кивнул Одан. — Правильно мыслишь, симпапусик. Он медленно помешал ложечкой сахар в своей кружке, а потом вдруг протянул руку и забрал кружку у Наали. — Эй! — возмутился тот. — Молчи. Я тебе сделаю, а то опять три ложки сахара насыплешь, — буркнул Одан, насыпая в кружку Наали разумное, по его мнению, количество сахара. Наали лишь вздохнул и смирился, наблюдая, как его друг помешивает чай. Карие глаза Одана на секунду встретились с его голубыми — и в них мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, прежде чем он снова отвернулся к своей кружке.