Часть 1
26 января 2026 г., 18:52
Куинн с самого начала полюбил Миннесоту. Хрустящий декабрьский воздух был резче, чем когда-либо в Ванкувере — чистый и кристальный, лишённый той влаги, что цепляется к побережью Тихого океана, словно обещание дождя, вечно зависшее на горизонте. Он пах Мичиганом, когда Куинн впервые вдохнул его по прилёте, наполняя грудь чем-то болезненно знакомым, чем-то, что ощущалось как возвращение домой.
Раздевалка здесь дышит иначе. Ребята относятся к нему тепло — не то чтобы в Ванкувере этого не было, но здесь чувствуется разница. Никто не смотрит на него теми пытливыми глазами, ожидая ответов, которых он ещё слишком молод, чтобы дать, и лидерства, которое он только учится нести. Им просто хочется, чтобы он хорошо играл в хоккей. Им хочется хорошо играть с ним. Ни один голос не называет его «Хагги»; прозвище «Куинни» срывается с губ Спёрджена и сразу укореняется в этой новой среде.
По-прежнему есть груз, который приходит с тем, кем он является — эта особая тяжесть таланта и фамилия, что звучит в арене. Но этот город не прижимает ладони к стеклу с теми широко раскрытыми, поклоняющимися глазами, что могут превратиться во что-то холодное и режущее при одной ошибке, одном человеческом промахе. Здесь не ждут, что он будет Атласом, держащим их мир, не нуждаются, чтобы он тащил их истекающих кровью и задыхаясь через какую-то отчаянную финишную черту. Здесь нет франшизы, балансирующей на его плечах, нет мечтаний о династии, прикреплённых к его джерси как бумажные крылья.
Нет — всё это лежит только на его плечах.
Кирилл был тем, что Куинн заметил сразу.
Не то чтобы у него был большой выбор.
Куинн даже не успел прожить в новой квартире двадцати четырёх часов, солнце лишь начинало проливать золотой свет на покрытую инеем парковку за окном, как раздался тихий стук в дверь.
Он не был уверен, как услышал это — он ещё даже не проснулся — но, похоже, спал неглубоко, несмотря на усталость. Что-то в том, чтобы спать в чужой ещё не освоенной постели, в комнате, где тени кажутся странными и непривычными. На мгновение он даже не понимал, где находится, прежде чем всё встало на свои места. Стук раздался снова, чуть громче, настойчивее.
Он сполз с кровати, босые ноги встретили холодный деревянный пол, и бросил взгляд в зеркало в ванной. «Ну что ж, кто бы это ни был, получит аутентичный опыт Куинна Хьюза», — подумал он, увидев свои растрёпанные волосы и мягкие фиолетовые тени под глазами, пока натягивал спортивные штаны и футболку.
Он всё ещё был наполовину в полусне, когда распахнул дверь и оказался лицом к лицу с блондинистым русским, которого никогда раньше не видел вне хоккейной формы. Кирилл улыбался той маленькой закрытой улыбкой, которую он всегда носил на скамейке после того, как обыгрывал Куинна. Это уже не вызывало у Куинна белого огня раздражения после поражения от команды из конференции, как раньше, но всё равно стало тепло на душе.
— Завтрак принес, — сказал Кирилл, поднимая белый бумажный пакет и чёрный кофе со льдом, и Куинн наблюдал, как его улыбка становится шире и ярче. Он почувствовал, как и его собственные губы невольно подёргались в ответ.
— Чувак, тебе не стоило так утруждаться, — пробормотал Куинн, всё ещё слегка сонный и не совсем собранный.
— Нет труда. Я живу сверху, — сказал Кирилл, прежде чем аккуратно оттолкнуть Куинна в сторону, войти в квартиру и направиться прямо на кухню.
И на этом всё, на самом деле. Кирилл так легко встроился в рутину Куинна. Это стало их ритмом — в следующий игровой день Кирилл снова постучался в его дверь. Они проходили через тот же простой танец: Куинн протестовал, что Кириллу не нужно так утруждаться, Кирилл закатывал глаза с улыбкой и всё равно входил, чувствуя себя как дома.
В этом есть простота, которой у Куинна в последнее время было немного.
Это случилось впервые после первой же проигранной игры Куинна с Wild. «Эвеланш» разгромили их, иначе это не скажешь. Весь матч Куинн ощущал себя на второстепенной позиции, неуверенно и расстроенно, пытаясь догнать те моменты, которых не хватало. Причины особой не было, кроме того, что это была игра подряд и что «Эвеланш» остаётся «Эвеланш». Но Куинн всё равно готовился к удару.
Он опирался на мышечную память или, может, на инстинкт, готовясь к взглядам команды, когда занял своё место в раздевалке рядом с Кириллом. Он знал, что увидит: украдкой брошенные взгляды с вопросами почему ты не сделал больше? и что нам делать дальше? Ожидание того, что именно у него будут ответы, что он знает следующий правильный шаг, что именно ему нести весь этот груз. Его плечи уже непроизвольно сгорбились ещё до того, как он сел, и он не хотел поднимать взгляд. Не мог.
Но рука Кирилла легко легла на его плечо, тёплая и уверенная, и Куинн не смог не посмотреть на него. Кирилл каким-то образом всё ещё улыбался: на этот раз лишь уголок губ был приподнят, чуть грустно, смиренно, но от этого не менее искренне.
— Всё нормально, Куинни. В следующей игре будет лучше.
И когда Куинн позволил взгляду скользнуть по раздевалке, выискивая привычную тяжесть ожиданий, которую он так давно нёс на себе, ни один взгляд не был обращён на него. Облегчение осело в груди. Такое непривычное и сладкое.
Рука Кирилла ещё некоторое время оставалась на его плече, свободная, тёплая, заземляющая, прежде чем он дважды похлопал его и направился в душ.
Куинну снова стало тепло.
По дороге к машинам он услышал смех Кирилла раньше, чем увидел его, такой яркий, свободный, отдающийся эхом от бетона. Они проиграли 5:1, а их главный форвард всё равно мог смеяться спустя час — легко и непринуждённо. Какой необычный концепт.
Когда Кирилл оказался в поле зрения, он облокачивался на водительскую дверь своей машины, громко разговаривая с Зукки и активно жестикулируя. Судя по добродушно-терпеливому взгляду, которым Зукки награждал его, пока Кирилл продолжал что-то увлечённо рассказывать, стояли они тут уже давно. Куинн совсем забыл, что Кириллу пришлось его ждать, а сам он слишком долго задержался в раздевалке, пережёвывая последствия игры.
— Прости, я забыл, что мы ехали вместе, — выдавил он, немного смущённо опуская голову, пока Зукки фыркнул и воспользовался моментом, чтобы сбежать к своей машине.
Кирилла это нисколько не смутило.
— Всё нормально, мне не сложно подождать, — сказал он с такой тёплой и лёгкой улыбкой, что Куинн лишь покачал головой, поражаясь тому, насколько этому парню всё нипочём. Всё, кроме момента, когда под коньками у него лёд. Он мельком задумался, где Кирилл хранит всю эту интенсивность, когда не стоит на коньках, куда она девается, когда за штурвалом вот этот улыбающийся, спокойный Кирилл.
— Спокойной ночи, Зукки, — окликнул Куинн, махнув рукой.
— Отдохни, Куинн. Ты тоже, Кэп. И не засиживайтесь всю ночь за видеоиграми, — сказал Зукки с тем самым всезнающим «папиным» взглядом, от которого Кирилл снова рассмеялся, так ярко и беззаботно.
— Ничего не обещаю! — крикнул Кирилл в ответ, уже открывая водительскую дверь.
Когда Куинн скользнул на пассажирское сиденье машины Кирилла, он обнаружил, что двигатель уже заведен, а холод парковки изгнан тёплым воздухом, льющимся из вентиляции. Подогрев сиденья был включён. Тепло медленно расползалось по спине и бёдрам. Это оказалось настолько неожиданно приятно, настолько заботливо, что Куинн закрыл глаза и глубже утонул в сиденье, пока Кирилл устраивался за рулём.
Когда они начали выезжать, Куинн приоткрыл один глаз и бросил взгляд в его сторону и… о.
Рука Кирилла упиралась в спинку сиденья Куинна, а сам он повернулся через плечо, глядя назад при движении задним ходом; линия его челюсти была резкой в тусклом свете парковки. Он повернулся вперёд и поймал взгляд Куинна — голубые глаза встретились с голубыми и задержались на долю секунды дольше, чем было нужно. Кирилл снова улыбнулся той же лёгкой улыбкой, только теперь в ней появилось что-то мягче по краям.
Казалось, Кирилл просто не мог удержаться: стоило им выехать на шоссе в сторону дома, как он уже заговорил о большинстве, слова посыпались в том восторженном потоке, который Куинн начинал узнавать. Куинн смотрел на него, пока тот говорил, лениво откинув голову на подголовник и чуть наклонив её влево, изучая, как двигаются руки Кирилла даже за рулём. Вот например правая поднимается, подчёркивая каждую мысль. Впервые в жизни Куинн пожалел, что не говорит по-русски. Ему было интересно, как звучит Кирилл на родном языке, когда его склонность к болтовне может развернуться в полную силу, без осторожного лавирования между словами чужого языка. Его английский был куда лучше, чем в интервью, которые Куинн время от времени видел за эти годы, но сейчас, в этой нежной боли поражения, Куинн хотел бы просто позволить быстрой русской речи омыть себя и понимать каждое слово, каждый оттенок.
Кирилл то и дело бросал на Куинна быстрые взгляды — голубые, яркие в свете проносящихся фонарей, проверяя, слушает ли он. Он выглядел довольным, почти по-детски, когда понял, что внимание Куинна никуда не делось, и только тогда припарковался, закончив на последнем, особенно эмоциональном замечании о входе в зону.
Они прошли через привычные движения, и Куинн чувствовал себя совершенно выжатым. Усталость тяжело оседала в костях, настолько, что он почти не заметил призрачное прикосновение руки Кирилла у себя на спине, когда они шли: она едва касалась, скорее парила, чем трогала. Но когда Куинн обернулся, Кирилл выглядел немного смущённым, пойманным с поличным, и лишь сказал в оправдание:
— Скользко. Новая звезда не должна падать, — его акцент стал чуть гуще от неловкости.
Куинн не отстранился.
В лифте Куинн нажал кнопку только своего этажа и повернулся к Кириллу, вдруг остро осознавая, как близко они стоят — плечи почти соприкасались.
— Ты… эм, не хочешь посидеть? Может, выпить что-нибудь?
Призрак руки Кирилла у основания его позвоночника превратился в настоящее, осязаемое прикосновение, когда он последовал за Куинном по коридору к двери его квартиры.
Квартира Куинна всё ещё была почти пустой: коробки стояли по углам, до которых он так и не добрался, и ему вдруг стало неловко, когда он включил свет, хотя Кирилл уже был здесь утром, с завтраком.
— Прости, тут всё ещё немного бардак. Я так и не успел…
— Всё нормально, — легко сказал Кирилл, уже снимая зимнее пальто и перекидывая его через спинку дивана так, будто делал это сотню раз. — У меня дома месяцами было хуже. Коробки до сих пор есть, наверное.
Куинн тихо фыркнул и направился на кухню, остро осознавая, как мало у него вообще есть предложить.
— У меня есть… пиво? И, кажется, где-то есть виски — Мус и Спёрдж подарили, типа в честь переезда.
— Пиво будет отлично, — отозвался Кирилл с дивана, где он уже устроился, вытянув одну руку вдоль спинки и выглядя в квартире Куинна куда более по-домашнему, чем чувствовал себя сам Куинн.
Куинн достал из холодильника две бутылки, пальцы слегка дрожали, пока он возился с крышками и наконец открыл их. Когда он вернулся в гостиную, Кирилл каким-то образом уже нашёл пульт и листал стриминговые сервисы так, будто жил здесь. От этого Куинну почему-то стало спокойнее.
Он не был уверен, что когда-нибудь вообще проводил время с кем-то после поражения 5:1.
— Что хочешь посмотреть? — спросил Кирилл, подняв взгляд, когда Куинн протянул ему пиво.
— Мне всё равно. Что угодно подойдёт.
Куинн сел на диван, сначала стараясь держать дистанцию, но Кирилл развалился так широко, что, когда Куинн устроился, их колени соприкоснулись.
Кирилл задумчиво хмыкнул и продолжил листать, пока не остановился на каком-то боевике, который Куинн смутно узнал, но никогда не смотрел.
— Этот? Выглядит глупо, значит, будет хороший.
— Ладно, — сказал Куинн, невольно улыбаясь.
Фильм начался, и какое-то время они просто сидели в уютной тишине, которую изредка заполняли взрывы и автомобильные погони. Куинн медленно потягивал пиво, чувствуя, как напряжение от игры наконец начинает распутываться в плечах и таять с каждой минутой. Квартира теперь казалась теплее, менее пустой. Присутствие Кирилла заполняло её: его тихие фырканья смеха на особенно абсурдных сценах, то, как он иногда что-то бормотал себе под нос по-русски.
— Знаешь, — спустя время сказал Кирилл, голос стал мягче, глаза всё ещё были прикованы к экрану, — иногда это тяжело. Быть тем, на кого все смотрят.
Куинн повернулся к нему, застигнутый врасплох резкой сменой темы.
Челюсть Кирилла дёрнулась, прежде чем он продолжил:
— В России всегда было: Капризов, Капризов, что сделает Капризов? Останется? Уедет в Северную Америку? Здесь тоже так, но по-другому. Здесь меня любят. — Он сказал это просто, как факт, но в голосе было что-то задумчивое. — Но это тяжело, да?
Куинн почувствовал, как что-то сдвинулось в груди, непривычное, чуть неприятное.
— Да, — тихо сказал он. — Да, тяжело.
— В Ванкувере у тебя было то же самое, — сказал Кирилл, и это не было вопросом. Наконец он посмотрел на Куинна, и Куинна поразила прямота его взгляда. Вот оно, подумал он, та самая интенсивность. — Ты был для этого молод. Слишком, может быть.
— Я не знаю насчёт «слишком молод», — начал Куинн, привычно уходя от темы.
— Можно сказать, что было трудно, — мягко перебил его Кирилл. — Можно устать от этого.
Куинн сглотнул и опустил взгляд на бутылку пива в руках.
— Я хотел быть для них достаточно хорошим. Я старался.
— Ты был достаточно хорош. И сейчас достаточно. — Голос Кирилла был твёрдым, уверенным. — Но один человек не может быть всем. Не может всё исправить. Здесь… — он неопределённо обвёл рукой вокруг, — …у нас много звёзд. Эккер, Болди, Уолли и Гас в воротах. Я. — Он чуть ухмыльнулся. — Ты можешь просто быть Куинном и играть в свой хоккей. Это приятно, да?
— Да, — выдохнул Куинн, ощущая одновременно и боль, и облегчение. — Это правда очень приятно.
Они снова погрузились в тишину, но теперь она была другой, более тёплой, более устойчивой. Куинн всё глубже расслаблялся на диване, пиво приятно размывало края сознания, а усталость возвращалась, когда адреналин окончательно схлынул. Фильм продолжался, становясь всё более нелепым, и в какой-то момент Кирилл пошутил на своём ломаном английском про физику взрыва так, что Куинн рассмеялся. По-настоящему рассмеялся впервые за весь вечер.
Где-то между одной сценой и следующей голова Куинна стала тяжёлой. Он сказал себе, что просто на минутку прикрывает глаза, всего на секунду, но когда снова открыл их, его щека упиралась во что-то тёплое и твёрдое.
В плечо Кирилла.
Он сонно подумал, что, наверное, стоит отодвинуться, но рука Кирилла в какой-то момент спустилась со спинки дивана и свободно легла вокруг его плеч, а сам Кирилл продолжал смотреть фильм так, будто ничего необычного не происходило.
Куинн снова закрыл глаза, чувствуя ровное дыхание Кирилла под своей щекой, тёплую ткань его футболки у лица.
— Спи, Куинни, — прошептал Кирилл так тихо, что Куинн едва расслышал. — Всё нормально. Я прослежу, чтобы ты добрался до кровати.
И впервые Куинн не стал сопротивляться. Не стал настаивать, что с ним всё в порядке, не заставил себя бодрствовать и быть «хорошим хозяином». Он просто позволил себе уплыть, в безопасности и тепле, с ровным сердцебиением Кирилла под ухом и с ощущением, что тяжесть поражения наконец исчезла.
Это был первый раз.
***
В следующий раз это случилось после Рождества. Они были в Виннипеге, и ржавчина сходила медленно, как лёд, не желающий таять. По правилам КБА 26 декабря перелёты запрещены, поэтому этот выезд всегда получается немного странным. Утром 27-го они вылетают в Виннипег рано, когда небо ещё жемчужно-серое и неопределённое. Куинн плюхнулся на свободное место, надеясь, что не занял чей-то тщательно оберегаемый «ветеранский» стул у окна, и сразу почувствовал, как на него наваливается тяжесть. Это всегда тяжёлая игра, вне зависимости от дороги: тела ещё неповоротливые после праздничных застолий и выпивки, а свежая, острая мысль о семье, которую ты оставляешь дома на 41 игру в году, болезненно всплывает у многих. Куинн ощущал это особенно остро, глухую боль под рёбрами и сразу устроился так, чтобы немного вздремнуть. Наушники на ушах, голова откинута на спинку кресла; он уже начал проваливаться в сон, когда почувствовал, как кто-то садится рядом. Приоткрыв глаза, он увидел узкую сжатую улыбку и светлые кудри, заполнившие его поле зрения, как рассвет. У Куинна ёкнуло в животе. Последний раз он видел Кирилла вне раздевалки или льда в час ночи после игры с «Эвеланш», когда его мягко разбудили и отвели в кровать, обняв тёплой рукой за плечи. Кирилл задержался на мгновение, разглядывая его лицо в полумраке, а затем развернулся и тихо вышел. Куинн был слишком сонный, тёплый и довольный, чтобы сделать что-то большее, чем пробормотать ему «спокойной ночи», — слово растворилось в снах. — Привет, — мягко сказал Кирилл, и его голос потёк, как мёд — медленно, тягуче; лёгкий акцент зацепился за единственный слог. — Привет, — выдохнул в ответ Куинн, и получилось тише, чем он собирался, так тихо, что это слово будто осталось жить только в пространстве между ними. Наушники соскользнули и повисли у него на шее — он о них даже не вспомнил. Улыбка Кирилла стала чуть шире, глаза собрались в морщинки. Он немного сдвинулся ближе, настолько, что Куинн уловил запах его шампуня; почему-то этот запах абсурдно напомнил ему зимние утра, хотя он так и не смог понять почему. — Потусуемся сегодня? Да? Вопрос вырвался нетерпеливо и с надеждой, глаза Кирилла светились, как свежий лёд под огнями арены. В груди Куинна всё закружилось от чего-то сладкого и пугающего одновременно. — Да, — выдавил он, а потом тише: — Да. Куинн провёл хороший матч. Не то чтобы он сам так его назвал — эти слова казались бы слишком дерзкими, недостаточно скромными, но матч был рекордным. Ничего такого, чего он не делал раньше, по сути, но всё же: к концу третьего периода у него было четыре передачи и рекорд франшизы. Когда ДжоДжо передал победную шляпу Юрову, Куинн внезапно и очень остро почувствовал лёгкое разочарование. Не то чтобы ему была важна эта шляпа, уж точно не настолько, чтобы это тянулось дольше перелёта домой, но он так привык обращаться к команде после удачной победы, что внутри осталось странное ощущение, будто он что-то забыл сделать. Как если бы пропустил ступеньку на знакомой лестнице. Пока Кирилл у их шкафчиков не толкнул его плечом, тёплым, твёрдым, намеренным, и не сказал вполголоса: — Уже записываешься в рекордсмены со мной, а, Куинни? Куинн поднял взгляд и Кирилл улыбался во всю, ярко и беззащитно: ямочки глубокие, глаза смеются от искренней радости. Даже гордости. Будто успех Куинна был чем-то общим, тем, чем можно делиться в тихих промежутках между всем остальным. Момент с победной шайбой в овертайме вместе с Болди тут же вспыхнул в голове Куинна — свежий, горячий; хороший хоккей и подлинная симпатия заполнили те уголки его мыслей, где раньше что-то не сходилось. И да, подумал Куинн, чувствуя, как грудь сжимается и теплеет, это было лучше любой шляпы. Он поймал себя на маленькой довольной улыбке, пока принимал душ и переодевался; вечер гудел тёплым напряжением под рёбрами, когда команда рассаживалась в автобусе. Победа ощущалась всеми — лёгкая, праздничная, такая особенная для выездных матчей, ещё слаще оттого, что её вырвали на чужом льду. Кирилл снова нашёл его в автобусе, скользнув на сиденье рядом. В тесном пространстве их бёдра соприкоснулись, и Куинн не отодвинулся. — Всё ещё хочешь потусоваться? — спросил он, стараясь говорить небрежно, но получилось мягче. — Я уже спрашивал тебя утром, — Кирилл толкнул его плечом. — Ты что, уже забыл, старик? Куинн фыркнул, рассмеявшись: — Я моложе тебя. — На пару лет, — отмахнулся Кирилл, лениво махнув рукой. — Практически древний. К тому моменту, как они добрались до барa отеля, туда уже подтягивались одноклубники — все были слишком заведены победой, чтобы сразу расходиться по номерам. Болди занял угловую кабинку и махал им рукой, Фэйбс уже устраивался напротив с пивом. — Вот он! — крикнул Болди, заметив Куинна. — Четыре, мать их, ассиста, чувак! Куинн почувствовал, как к лицу приливает жар, но взгляды были тёплые, праздничные. Просто искренняя радость за хороший матч. — Командная работа, — автоматически сказал Куинн, скользнув в кабинку рядом с Фэйбсом. Кирилл сел рядом с Болди — прямо напротив Куинна, так близко, что под столом их колени соприкоснулись. — Да ну, та передача Кириллу под вторую шайбу была чистой магией, — сказал Фэйбс, уже наполовину утонув в своём пиве. — Цукки оставалось только подставить клюшку. Всю работу сделал ты. — Передача была идеальной, — согласился Болди и ухмыльнулся. — Но, если честно, моя всё равно была красивее. — Да твой гол — это грязный подправленный бросок, — возразил Фэйбс, но смотрел на друга с такой обезоруживающей теплотой, что Куинну почти захотелось отвернуться. — Прекрасный грязный подправленный бросок, — поправил Болди, и они тут же ушли в добродушную перепалку, такую, от которой Куинн только покачал головой с улыбкой. Куинн позволил разговору течь мимо, потягивая пиво и наблюдая за Кириллом напротив. Тусклый свет бара играл в его светлых кудрях, делая их по краям почти золотыми. Когда Болди сказал что-то особенно нелепое, Кирилл рассмеялся, тем самым ярким, ничем не сдержанным смехом, который Куинн слышал в парковочном гараже после поражения от «Эвеланш», и всё его лицо преобразилось. В уголках глаз собрались морщинки, нос слегка сморщился, а ямочки появились по обе стороны улыбки, будто знаки препинания. Куинн и сам не заметил, как начал мысленно фиксировать детали: как у Кирилла густеет акцент, когда он возбуждается, как он спотыкается о некоторые слова, но всё равно проталкивается дальше с упрямой решимостью. Как он говорит руками — широко, живо, едва не опрокинув в какой-то момент пиво Болди. Маленький шрам над верхней губой — тонкая белая полоска, почти незаметная, если специально не всматриваться. Куинн всматривался. — …правда ведь, Хьюзи? — говорил Фэйбс, и Куинн моргнул, понимая, что полностью потерял нить разговора. — Прости, что? Болди фыркнул: — Чувак, тебя сегодня конкретно унесло. Послематчевый туман в голове? — Типа того, — пробормотал Куинн, сделав глоток пива, лишь бы не встречаться ни с чьими взглядами. Но когда он всё-таки поднял глаза, Кирилл смотрел на него тем самым мягким выражением, которое иногда у него появлялось, уголок губ приподнят в полуулыбке. У Куинна перевернулось внутри. — Я тебе говорю, — продолжал Фэйбс, подхватывая свою мысль, — та передача была просто chef’s kiss. Будто у неё были глаза. — У всех передач Куинна есть глаза, — сказал Кирилл, по-прежнему глядя на Куинна и даже не взглянув на Брока. — В этом и есть его особенность. То, как он это сказал — просто, спокойно, будто это была очевидная истина, — заставило у Куинна перевернуться что-то в груди. В словах Кирилла не было поклонения герою, не было подтекста ты особенный, значит обязан соответствовать. Кирилл говорил так, словно просто верил в это. Без условий. Куинн опустил голову, улыбаясь в бокал, но всё равно чувствовал на себе взгляд Кирилла. Когда он снова поднял глаза, Кирилл уже крутил бутылку пива между ладонями, медленно перекатывая её, и Куинн поймал себя на том, что следит за этим движением слишком внимательно. Сильные руки, широкие ладони, пальцы, двигающиеся с неожиданной мягкостью для человека, который играет в такой жёсткий хоккей, как Кирилл. Разговор перескочил на завтрашний перелёт в Вегас, потом на рейс в следующий город, потом на чьего-то будущего ребёнка. Кирилл с энтузиазмом включался в обсуждение. Под столом его колено снова задело колено Куинна — лёгкое касание, которое могло бы быть случайным, но почему-то таким не ощущалось. — Ладно, я вырубился, — объявил Фэйбс, допив пиво. — Пойду наверх. — Ага, я тоже, — сказал Болди, потягиваясь. И бросил на Куинна слишком уж понимающий взгляд. — Ты идёшь, Хьюзи? — Чуть позже, — ответил Куинн, стараясь звучать непринуждённо. — Мы ещё по одному возьмём, — добавил Кирилл, и что-то в его голосе заставило пульс Куинна ускориться. Ухмылка Болди стала абсолютно ехидной. — Ну ладно, ребята. Прежде чем Куинн успел что-то сказать, Болди уже выскальзывал из кабинки, а Фэйбс смеялся рядом с ним. — Это что сейчас было? — спросил Кирилл, когда они остались вдвоём, пересаживаясь ближе к Куинну, на его сторону кабинки, теперь места было достаточно. Куинн сглотнул. — Ничего. Просто… Болди есть Болди. Кирилл тихо хмыкнул, устраиваясь так близко, что их плечи соприкоснулись. — Хочешь фильм посмотреть? Потусоваться? Куинн повернулся к нему и обнаружил лицо Кирилла совсем близко — голубые глаза яркие и сосредоточенные в приглушённом свете бара. С такого расстояния Куинн заметил лёгкий румянец на его щеках. — Да, — выдохнул Куинн. — Да, пойдём. В отеле было тихо, когда они направились к лифту. Номер Куинна находился на пятом этаже, Кирилла — на шестом, и в лифте они стояли молча, а пространство между ними будто было наэлектризовано чем-то невысказанным. — У тебя или у меня? — спросил Куинн, и почему-то этот вопрос показался тяжелее, чем должен был. Кирилл встретился с ним взглядом, таким внимательным, светлым, оценивающим. — У тебя нормально. Это была такая мелочь, почти уклончивый ответ, но сердце Куинна всё равно болезненно стукнулось о рёбра. Его номер был таким же, как сотни других: большая кровать с чрезмерным количеством подушек, стол, которым он никогда не воспользуется, окно с видом на огни Виннипега, рассыпавшиеся внизу, словно звёзды. Куинн снял пиджак, внезапно остро осознавая каждое своё движение, а Кирилл следовал за ним с непринуждённой лёгкостью. — Хочешь что-нибудь из мини-бара? — спросил Куинн, уже направляясь к нему от нервной суеты. — Просто воду, — ответил Кирилл, и когда Куинн вернулся с двумя бутылками, Кирилл уже устроился на краю кровати, скинув обувь, выглядя мягким, чуть растрёпанным и невозможно уютным. Куинн протянул ему воду и на мгновение замялся, прежде чем перейти на другую сторону кровати, сохраняя дистанцию, хотя какая-то часть его отчаянно хотела быть ближе. Он взял пульт с тумбочки. — Хочешь что-нибудь посмотреть? — Конечно, — легко отозвался Кирилл, устраиваясь у изголовья, вытянув длинные ноги. — Что-нибудь глупое? Куинн тихо фыркнул, пролистывая варианты, пока не остановился на фильме, который смутно узнавал. — Этот? — Идеально. Они устроились смотреть, Куинн опёрся на свои подушки, старательно сохраняя пространство между ними, хотя кровать была такой большой, что это казалось нелепым. Фильм начался, и Куинн попытался сосредоточиться, попытался не быть настолько остро осознанным присутствия Кирилла рядом. — Знаешь, — спустя время тихо сказал Кирилл, — ты можешь положить голову. На меня. Как тогда? Если хочешь. У Куинна перехватило дыхание. Он повернулся к Кириллу, который смотрел на него с тем же мягким выражением, что и после игры с «Эвеланш», когда Куинн уснул у него на плече. — Я… — начал Куинн и замолчал, не зная, что именно хотел сказать. — Всё нормально, — сказал Кирилл, чуть сдвигаясь и словно приглашая. — Тогда было хорошо. И, возможно, это была усталость, наконец догнавшая его, или то, как просто Кирилл это сказал, будто констатировал факт, но Куинн поймал себя на том, что кивает. Он осторожно придвинулся ближе, пока не смог опереться головой о плечо Кирилла, идеально вписываясь в изгиб его тела. Рука Кирилла тут же обняла его — тёплая, надёжная, и Куинн выдохнул воздух, который, как оказалось, всё это время задерживал. «Лучше?» — тихо пробормотал Кирилл. «Да», — выдохнул Куинн. — «Лучше». Они так и остались, фильм продолжал играть, почти незамеченный, а напряжение в плечах Куинна медленно спадало. Под ним было тепло и тяжело, дыхание Кирилла ровное и спокойное, и Куинн почувствовал, как веки становятся тяжелыми. Его рука на каком-то моменте оказалась на груди Кирилла, пальцы свободно обвили мягкую ткань футболки, и он был слишком устал, чтобы смущаться. «Спи, Куинни», — тихо сказал Кирилл, и слова словно зазвенели у него в груди. — «Всё нормально». Куинн протянул что-то вроде согласия и отпустил себя, безопасно и тепло, с сердцебиением Кирилла под ладонью. Куинн проснулся медленно, сознание возвращалось кусочками. Комната была темной, свет телевизора давно угас. Его лицо было прижато к чему-то теплому и мягкому, рука всё еще сжата в ткани. Потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где он находится и что произошло. Кирилл. Он был свернут на боку у Капризова, голова на его груди, а рука Кирилла покрывала руку Хьюза, ту самую, что всё еще держала футболку, удерживая её на своём сердце. Другая рука всё ещё обвивала плечи Куинна, прижимая его ближе даже во сне. Дыхание Куинна задержалось, когда он медленно поднял голову. Кирилл спал, лицо мягкое и беззащитное в тусклом свете, что пробивался сквозь шторы. Его светлые кудри были растрепаны, падали на лоб, губы слегка приоткрыты. Так он выглядел моложе, мирно, и сердце Куинна сжалось от нежности. Рука Кирилла чуть сильнее сжала руку Куинна, такой бессознательный жест, который разливал тепло по каждой жилке. Даже во сне он держал руку Хьюза на груди, словно боясь, что тот может отдернуть её. Куинн и не собирался отводить руку. Он снова закрыл глаза, прижимаясь ближе, и почувствовал, как Кирилл немного сдвинулся во сне, подтягивая его к себе рукой за плечи. Рука Куинна расслабилась под ладонью Капризова, распластавшись по его груди, и он ощутил ровный стук сердца под рукой. Впервые за долгое время Куинн позволил себе просто быть, не перебирая причины, почему не стоит. Он позволил себе это тепло и близость. «Лучше», — подумал он сонно и снова погрузился в сон. *** Куинн был не слишком хорош в том, чтобы позволять себе что-то иметь. Зато он отлично умел следить, чтобы это было у других. Ему нравилось смотреть, как добиваются успеха Джек и Люк; он никогда не испытывал проблем с тем, чтобы отойти в тень ради них. Он отдал своему городу почти десятилетие жизни — кровь, пот и слёзы. И сделал бы это снова, если бы его попросили. Но вот хотеть чего-то такого — этого Куинн себе не позволял. Поэтому, проснувшись на следующее утро в кольце сильных рук, он не совсем понимал, что ему теперь делать. Это был долгий год — год, в котором Куинн Хьюз всё время не знал, какой следующий шаг будет правильным. Кирилл решил за него. Он проснулся с лёгкой улыбкой и тёплым, ласковым взглядом, направленным на Куинна, уютно устроившегося у него на груди. Светлые кудри упали ему на глаза, когда он моргнул, отгоняя сон. Рука Кирилла поднялась и мягко зарылась в волосы Куинна, большой палец скользнул по виску с такой нежностью, что дыхание Куинна застряло где-то между лёгкими и горлом. — Доброе утро, Куинни, — пробормотал он; голос был хрипловатый, тёплый, густо пропитанный сном, акцент особенно заметен. — Утро, — выдавил Куинн, и это прозвучало до смешного тихо, почти шёпотом. Улыбка Кирилла стала шире, появились ямочки — и тут он уже вскакивал с кровати, будто это самое обычное дело на свете. Будто просыпаться вот так, переплетёнными, — их привычка. Он сразу же начал суетиться, собирая вещи, что-то напевая себе под нос по-русски, совершенно не смущённый всей этой близостью. Они не стали об этом говорить. Куинн сказал себе, что это нормально.***
Куинн не любил проигрывать «Шаркс». Если бы когда-нибудь в будущем его попросили объяснить свои действия тем вечером, он бы свалил всё на чёртова Макклина Селебрини и его мелких дружков. Он бы обвинил овертайм снова, уже, кажется, в сотый раз за сезон. Он бы сослался на то, как ужасно спал прошлой ночью, в одиночестве, в одобренной CBA кровати queen-size, глядя в потолок и думая о тёплых руках и призраке пальцев в своих волосах. Но виновато было не это. Единственной причиной поступков Куинна Хьюза в тот странно холодный январский вечер в Калифорнии были светлые кудри и чертовски неотступная улыбка. Серьёзно! Кирилл начинал лезть Куинну под кожу тем, насколько его, казалось, ничего не трогает. Не то чтобы Кириллу было всё равно на поражение: на льду он злился, с яростью лупя клюшкой по борту. В раздевалке он был напряжён, челюсть сжата, взгляд жёсткий, пока он стаскивал с себя экипировку. А потом он просто… двигался дальше. Это было абсурдно. К тому моменту, как они зашли в лобби отеля, Кирилл уже смеялся над чем-то, что сказал Зуцци, невероятно лёгкий, расслабленный, будто они только что не упустили преимущество в последние минуты. Будто жгучая боль поражения уже испарилась в калифорнийском ночном воздухе, рассеялась, как утренний туман над побережьем. Куинн чувствовал это особенно остро — знакомый груз опускался на грудь: потребность всё исправить, взять на себя, как-то сделать так, чтобы стало правильно. Старые привычки, видимо, умирают тяжело, даже здесь, где от него больше не ждали, что он будет нести этот вес. Но нет. Единственным, кого стоило винить, был Кирилл, и то, как он выглядел в приглушённом свете гостиничного лобби: весь из мягких линий и лёгких улыбок. Куинн не был слеп к тому, что у него есть определённые склонности, когда дело касается свиданий. Он не был каким-то зажатым парнем с поздним прозрением, не был ходячим клише. Проблема Куинна заключалась в том, что он всегда умел раскладывать по разным коробкам то, кем он является как хоккеист, и то, что он чувствует, глядя на широкие плечи и тонкую талию. В первой коробке было его настоящее — хоккей, единственное, что имело значение, единственное, что он позволял себе иметь. Во второй — некое теоретическое будущее после завершения карьеры, о котором он никогда не позволял себе думать всерьёз; далёкий берег, о достижении которого он собирался беспокоиться уже тогда, когда туда доберётся. Раньше с этим не было никаких проблем. Хоккей был его первой любовью, и Куинн Хьюз всегда был верен до крайности. Вот только он не предполагал, что эти коробки однажды сольются в одну. Не предполагал, что Кирилл Капризов будет существовать в обоих пространствах одновременно. Стоя в полночь в лобби отеля и наблюдая, как светлые кудри Кирилла ловят золотистый свет, пока тот смеётся с Зуцци, Куинн почувствовал, как эти две резко разные части его жизни щёлкнули, соединяясь, почти с слышимым щелчком. Пульс гулко ударил в рёбра. Кирилл обернулся, словно почувствовав взгляд Куинна, и его улыбка изменилась: всё такая же яркая и лёгкая, но с чем-то более мягким под поверхностью, когда их взгляды встретились через всё лобби. Он сказал что-то Зуцци, отчего тот фыркнул и покачал головой, направляясь к лифтам, а потом Кирилл уже шёл к Куинни с той неторопливой уверенностью, которую он, казалось, носил с собой повсюду вне льда. Он остановился прямо перед ним, так близко, что Куинну пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Губы Кирилла изогнулись в той самой полуулыбке, которая, кажется, была для него естественной, мягкой и чуть кривоватой. — Фильм сегодня?***
Когда они добрались до номера Куинна, он почувствовал несоразмерное волнение для того, что должно было быть простым зависанием с товарищем по команде, с которым он уже проводил время раньше. Тело гудело от осознания, тянулось к мысли снова свернуться в объятиях Кирилла. Он дважды промахнулся картой-ключом, прежде чем индикатор наконец мигнул зелёным, а за спиной Кирилл тихо хмыкнул со смешком. Оказавшись внутри, Куинн неловкими руками стянул с себя куртку. Ему нужно было, чёрт возьми, взять себя в руки. То, что ты наконец-то разглядел его сквозь хоккейный туман и понял, что он привлекателен, ещё не значит, что можно терять голову, жёстко сказал он себе. Но когда Куинн обернулся, Кирилл не устроился на кровати, как в прошлый раз. Вместо этого он стоял у двери, глядя на Куинна мягкими, внимательными глазами. Этот голубой взгляд словно пригвоздил Куинна к месту. — Если я сделал тебе некомфортно, — сказал Кирилл спустя мгновение, отводя взгляд и разглядывая пол; в его чертах мелькнуло что-то похожее на смущение, — в прошлый раз. Я не хотел. У Куинна защемило в груди от того, как легко его собственные нервы уменьшили этого человека. Человека, который умел улыбаться даже при худших новостях, которого, казалось, ничто не могло задеть, к которому Куинн начинал опасно привязываться. Он заставил себя шагнуть вперёд, сквозь тяжесть собственной тревоги, даже несмотря на ощущение, будто чьи-то руки обхватили его лодыжки, пытаясь утянуть назад. Кирилл посмотрел на него из-под тёмных ресниц, в глазах читалась неуверенность. — Нет, — тихо сказал Куинн, стараясь не разрушить хрупкую атмосферу между ними. Выражение лица Кирилла сначала просветлело от надежды, а потом снова затуманилось недоумением, и он выглядел так неожиданно по-мальчишески, что Куинн не смог сдержать улыбку. — Тогда почему ты так… — Кирилл замялся, подбирая слово. — Нервничаешь? Потому что я проиграл сегодня и не переживаю это в одиночку. Потому что ты так похож на меня, если бы мой мир был мягче. Потому что я только что понял, как сильно хочу снова оказаться в твоих объятиях, — подумал Куинн. Он ничего из этого не сказал, лишь неловко пожал плечами. А потом уже тише, почти так, словно слова вытягивали из него против воли: — Я не очень умею… в это. Просить о… — он оборвал себя, сжав челюсть. — Мы можем просто… посмотреть фильм? Как в прошлый раз? Лицо Кирилла тут же смягчилось, понимание отразилось в его чертах. — Да, — просто сказал он, и напряжение, туго скрученное в плечах Куинна, чуть ослабло. — Конечно. Кирилл прошёл мимо него к кровати, скинул обувь и устроился у изголовья, а в теле снова появилась прежняя лёгкость. Он похлопал по месту рядом с собой, и на губах снова появилась та самая полуулыбка. Куинн поколебался всего секунду, прежде чем присоединиться к нему, остро осознавая каждое движение, пока он снимал обувь и забирался на кровать. Он взял пульт с тумбочки и нажал кнопку питания, руки оказались спокойнее, чем он ожидал. — Что хочешь посмотреть? — спросил он, листая варианты, почти не вникая. — Выбирай ты, — сказал Кирилл, и когда Куинн взглянул на него, то поймал на себе этот невозможный мягкий взгляд. — Я не привередлив. Куинн ткнул в первое попавшееся и нажал «пуск». Пошли вступительные титры, комната наполнилась звуком, но Куинн болезненно остро чувствовал расстояние между ними на кровати. Небольшое, но всё же расстояние. Достаточное, чтобы выбор пришлось делать самому — закрыть его. — Куинн, — тихо сказал Кирилл, и Куинн тут же повернулся к нему. Кирилл чуть сдвинулся, вытянув руку вдоль изголовья. Довольно недвусмысленное приглашение. — Иди сюда. Это не должно было быть так просто. Не должно было сводиться к тому, чтобы просто позволить себе наклониться в сторону, в тепло Кирилла, устроиться у его бока так естественно, до боли легко. Но рука Кирилла сразу легла вокруг него, до боли надёжная, уверенная, и внутри Куинна что-то встало на место. — Лучше? — пробормотал Кирилл, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Да, — выдохнул Куинн, опуская голову ему на плечо. — Лучше. Они устроились в уютной тишине, фильм шёл фоном. Большой палец Кирилла лениво выводил узоры на руке Куинна, и Куинн правда старался смотреть на экран, вот правда, но всё, о чём он мог думать, это ровный подъём и опускание груди Кирилла под его щекой, тепло, проходящее сквозь ткань футболки, и слабый аромат его одеколона. — Можно спросить? — спустя время сказал Кирилл, и голос его отозвался глухой вибрацией в груди. — Конечно. — Почему ты так строг к себе? После игр. Куинн замер. — В смысле? — Я вижу, — просто сказал Кирилл. — После поражений. Ты… — он сделал паузу, явно подбирая слова. — Ты тащишь это. Оно тяжёлое. Как будто это только твоя вина. В горле у Куинна сжалось. — Мне не нравится, когда я ошибаюсь. — Нет. — Рука Кирилла чуть сильнее сжалась вокруг него. — Это командная игра. Мы выигрываем вместе, проигрываем вместе. Ты это знаешь. — Знать и чувствовать — не одно и то же, — пробормотал Куинн. Кирилл задумчиво хмыкнул. — В России есть поговорка: «Один в поле не воин». Значит… один не справишься. Нужна команда. Ты не… — он снова запнулся. — Ты не один за всё отвечаешь. Помимо воли уголки губ Куинна дрогнули. — Слишком поэтично для парня, который утверждает, что у него плохой английский. — Мой английский отличный, — с притворным возмущением сказал Кирилл, и по голосу было слышно, что он ухмыляется. — Это у тебя русский плохой. — Я вообще не говорю по-русски. — Вот именно. — Большой палец Кирилла снова начал выводить узоры на его руке. — Но серьёзно. Ты хороший игрок. Один из лучших, с кем я играл. Но тебе не обязательно делать всё одному. Рука Кирилла была тёплой, сердцебиение — ровным под ухом Куинна, и впервые за долгое время Куинн позволил себе просто… быть. Принять похвалу, не прячась за скромностью. Позволить себе это, что бы это ни было — хотя бы на время. — Хорошо, — тихо сказал он. — Хорошо? — Я постараюсь. Не…— Куинн неопределённо махнул рукой. — Ну, ты понял. — Не быть таким строгим к себе? — Да. Кирилл поцеловал его в макушку — легко и естественно, будто делал это постоянно, и пульс Куинна тут же ускорился. — Хорошо, — пробормотал Кирилл ему в волосы. — Это начало. Они снова замолчали, и на этот раз Куинну действительно удалось немного следить за фильмом. Не сильно, он всё ещё слишком остро чувствовал каждую точку соприкосновения их тел, каждое движение пальцев Кирилла на его руке, но достаточно, чтобы улавливать общий сюжет. Он окончательно потерял нить, когда рука Кирилла скользнула с его руки и легла поперёк рёбер, медленно выводя узоры вверх и вниз по боку Куинна. Каждая нервная клетка в теле Куинна вспыхнула, болезненно осознавая, что Кирилл касается его по-новому. Он не смог удержаться и повернул голову, уткнувшись лицом в грудь Кирилла, пряча жар, заливающий щёки, в мягкой ткани его футболки. Ты не подросток, — сказал он себе. — Нормально? — тихо спросил Кирилл ему в волосы. — Да. — Слово вышло почти беззвучным, потому что рука Кирилла скользнула ниже, задела изгиб бедра Куинна и снова поднялась вверх. Медленно, мягко. Куинн почувствовал это прикосновение до самых костей. Что-то такое простое, такое невинное, давно не действовало на него так. Рука Кирилла снова опустилась, и по пути вниз большой палец зацепился за пояс спортивных штанов Куинна, прежде чем отпустить его на обратном движении. Если бы кто-нибудь когда-нибудь попросил Куинна объяснить свои поступки той ночью, он бы обвинил именно это. Рука Кирилла снова скользнула вниз, зацепилась за пояс, на этот раз задержавшись, и Куинн больше не смог сопротивляться. Он приподнял голову и уткнулся лицом в изгиб шеи Кирилла, а его собственная ладонь распласталась на груди Капризова, там, где только что лежала его голова, чувствуя ровный, уверенный ритм сердца под кожей. Довольный звук, сорвавшийся у Кирилла, прокатился вибрацией по груди, его скорее почувствовали, чем услышали, и от этого по позвоночнику Куинна побежали искры. Осмелев, Куинн повёл ладонь ниже, ниже, ниже, пока не смог скользнуть под край футболки Кирилла. Он вдохнул запах тёплой кожи и слабый аромат одеколона, всё ещё пряча лицо у него на шее. Движения Кирилла на мгновение сбились, когда ладонь Куинна скользнула вверх по чёткой линии пресса, кожа обжигающе горячая под его пальцами. А потом рука Кирилла продолжила свой путь по боку Куинна, на следующем движении ныряя под его футболку, мозолистые пальцы оставляя за собой след жара. — Куинн. Его имя прозвучало сорванно, на выдохе, и что-то внутри Куинна взмыло от этого звука, от осознания, что он может так действовать на Кирилла. Он неохотно оторвался от его шеи и поднял голову, чтобы посмотреть на него. Лицо Кирилла было совсем близко — так близко, что Куинн мог различить тёмные вкрапления в его голубых глазах, так близко, что дыхание Кирилла касалось его губ и делало связные мысли невозможными. Куинн думал только о желании. О желании, желании, желании. — Можно я тебя поцелую, Куинни? Куинн почувствовал себя так, будто только что забил победную шайбу в выходе один на один. — Да, — выдохнул он, и слово едва успело сорваться с губ, как Кирилл уже сократил расстояние между ними. Поначалу поцелуй был мягким, почти осторожным, словно Кирилл давал Куинну все шансы отстраниться. Его ладонь поднялась, обхватила челюсть Куинна, большой палец нежно скользнул по скуле с такой лаской, к которой Куинн не привык уже очень давно. Его глаза сами закрылись, и он подался вперёд, навстречу теплу губ Кирилла, к этому лёгкому нажиму, который спрашивал, а не требовал. Но затем пальцы Куинна сжались в ткани футболки Кирилла, притягивая его ближе, и что-то изменилось. Поцелуй стал глубже, увереннее. Кирилл издал низкий, довольный звук, и его вторая рука зарылась в волосы Куинна, пальцы переплелись с кудрями на затылке. Куинна уже целовали раньше. Он целовался в тёмных углах баров, в неловкой приватности студенческих связей в Мичигане, в выверенной анонимности городов далеко от дома. Но это было иначе. Это ощущалось как идеально складывающаяся комбинация, как момент, когда всё встаёт на свои места, как найденная безупречная линия для паса. Губы Кирилла были тёплыми и уверенными, и Куинн почувствовал, как растворяется в этом — в нём. Его ладонь скользнула выше под футболкой Кирилла, запоминая линии рёбер, изгиб талии, чувствуя, как сбивается дыхание Кирилла от этого прикосновения. Когда они отстранились, у Куинна закружилась голова, и он невольно потянулся следом за губами Кирилла. Смущение от этого почти сразу утонуло в том, как ответная улыбка Кирилла наполнила его грудь чем-то тёплым и разливающимся, как вода. — Всё хорошо? — тихо спросил Кирилл, с густым акцентом, всё ещё выводя большим пальцем узоры по щеке Куинна. Куинн не смог подобрать слов. Вместо этого он рванулся вперёд и поцеловал его снова, но уже не так осторожно, увереннее. Кирилл снова издал тот довольный звук и притянул Куинна ближе, невозможным образом ближе, пока Куинн не оказался наполовину у него на коленях, их тела прижаты друг к другу от груди до бёдер. Фильм шёл дальше, забытый. Всё, на чём мог сосредоточиться Куинн, это вкус губ Кирилла, тепло его рук, то, как он целуется так же, как делает всё остальное: с полной, ничем не прикрытой отдачей. Рука Кирилла крепче сжалась в волосах Куинна, наклоняя его голову, углубляя поцелуй, и Куинн охотно поддался, открываясь ему, позволяя Кириллу брать то, что он хочет. — Чёрт, — пробормотал Куинн ему в губы и был вознаграждён тем, что пальцы в его волосах слегка дёрнули в ответ. Звук, который он при этом издал, он унесёт с собой в могилу. Дыхание Кирилла сбилось от реакции Куинна, хватка в его волосах стала чуть сильнее — ровно настолько, чтобы по коже головы пробежало покалывание. — Тебе нравится? — пробормотал он у губ Куинна, и в его голосе было что-то почти удивлённое. — Да, — признался Куинн, чувствуя, как жар заливает лицо. Он никогда не был хорош в этом. Быть точнее в том, чтобы вслух хотеть, просить. Но Кирилл смотрел на него этими мягкими голубыми глазами, тёмными и ищущими, и Куинн чувствовал себя достаточно в безопасности, чтобы быть честным. — Да, нравится. Улыбка Кирилла была вся из прищуренных глаз и дразнящей нежности. Он потянул снова — мягче на этот раз, пробуя, и наблюдал, как у Куинна закрываются глаза. — Хорошо, — пробормотал он. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, Куинни. Хьюз буквально расцвёл от этих слов. Никто не говорил ему ничего подобного уже… господи, он даже не помнил когда. Все те неловкие связи были про удобство, сброс напряжения, про «почесать зуд». Никто не смотрел на него так, как сейчас смотрел Кирилл. — Иди сюда, — тихо сказал Кирилл, и Куинн позволил собой управлять, позволил Кириллу сдвинуть их так, что он оказался верхом у него на коленях, их тела выстроились так, что Куинн остро ощущал, насколько они оба напряжены. Ладони Кирилла легли на его бёдра, большие пальцы выводили мягкие узоры по ткани. — Так нормально? — спросил Кирилл, и Куинн кивнул, не доверяя своему голосу. Кирилл наклонился и поцеловал его снова, но на этот раз медленнее, будто у них было сколько угодно времени. Будто это не нужно было торопить. Его язык прошёлся по линии губ Куинна, и Куинн открылся ему с тихим звуком, который должен был бы смутить, но Кирилл жадно его поймал. Руки Куинна зарылись в волосы Кирилла — мягкие, густые под пальцами, и он использовал это, чтобы углубить поцелуй. Кирилл снова издал тот довольный звук, а его руки скользнули под футболку Куинна, горячие ладони легли на обнажённую кожу. Куинн с запозданием понял, что происходит: руки Кирилла поднимались всё выше, кончики пальцев скользили по разгорячённой коже, подталкивая ткань вверх, пока у Куинна не осталось выбора, кроме как отпустить эти светлые кудри и поднять руки над головой. Футболка исчезла, и Кирилл небрежным движением отправил её куда-то в полумрак комнаты, а на его лице снова расплылась та самая разрушительная улыбка. Куинн почувствовал, как его собственные губы изгибаются в ответ, в груди разлилось что-то тёплое и текучее, когда Кирилл откинулся к изголовью. Вся плавная грация и неприкрытый голод. Эти глаза скользили по нему, впитывая каждую линию, каждый изгиб. А затем руки Кирилла последовали за маршрутом его взгляда, ладони скользнули по рёбрам Куинна, большие пальцы очерчивали впадины и подъёмы мышц. Движение вниз было медленнее, намереннее. Кончики пальцев прошептали по центру живота, следуя натянутой линии между мышцами, по тонкой дорожке волос, исчезающей под поясом. У Куинна перехватило дыхание, кожа стала болезненно чувствительной к каждому касанию, к каждой едва ощутимой ласке. Ему отчаянно хотелось уметь читать мысли Кирилла, понимать, какие мысли скрываются за этими глазами. — Я тебя хочу. Слова сорвались едва громче выдоха. Русские слоги рассыпались в наэлектризованном воздухе между ними. И всего лишь во второй раз в жизни Куинн отчаянно пожалел, что не говорит по-русски. — Что это значит? — спрашивает кто-то, и это не может быть Куинн, потому что его собственный голос не может звучать так дрожаще, так отчаянно. Но это всё-таки он. — Это значит «я хочу тебя», — рассеянно бормочет Кирилл, снова приподнимаясь, чтобы оставить поцелуй раскрытым ртом в ложбинке у основания шеи Куинна. Тот тихий стон, что сорвался с губ Куинна, когда он почувствовал горячий рот Кирилла, тоже звучал как будто не по-его. От довольного гудения у своей кожи Куинн вцепляется рукой в длинные, твёрдые пласты мышц вдоль спины Кирилла, а другой зарывается в светлые кудри, принимая на себя часть его веса. Рот Кирилла прокладывает дорожку вдоль линии горла Куинна, останавливаясь, чтобы мягко втянуть кожу там, где шея переходит в плечо. Бёдра Куинна непроизвольно подаются вперёд, в поисках трения, и стон, прокатившийся по груди Кирилла, это чистый грех. — Куинни, — выдыхает Кирилл его имя, длинно и высоко, прямо в кожу, ладони скользят вниз и сжимают бёдра Куинна, направляя движение, поощряя его. — Такой хороший для меня. Эта похвала ударяет по Куинну, искрой проходя по нервам, заставляя его судорожно вдохнуть. Его хвалили и раньше, типо за игру, за передачи, за то, что он хороший партнёр по команде, хороший сын, хороший брат. Но это было другое. Это было: ты хорошо хочешь меня, ты хорошо позволяешь мне брать тебя и Куинн пьянеет от этого чувства. Он растворяется в ощущениях: в царапающем касании зубов по ключице, оставляющем за собой горячие следы; в широкой поверхности ладоней Кирилла, скользящих всё ниже и ниже, пока они не обхватывают собственнически округлость его ягодиц. Единственный признак того, что Кирилл так же захвачен, так же выбит из колеи, как и он сам, неровный ритм его дыхания, резкий и частый у разгорячённой кожи Куинна. Боже, ему нужно видеть больше. Нужно получить его всего. Если Куинн наконец позволяет себе тянуться к этому. Тянуться к тому, чего он хочет, обеими руками, он будет жадным. Потребовалось немало усилий, чтобы заставить Кирилла прекратить изучать чувствительную территорию его горла губами, языком и зубами, но Куинну это удаётся: он настойчиво тянет за ткань, пока Кирилл не сдаётся. Футболка слетает одним плавным движением, и Куинн вынужден сделать паузу, посмотреть и запомнить, как свет лампы ложится на чёткие плоскости груди Кирилла, как поднимаются и опускаются его рёбра с каждым тяжёлым вдохом, как под кожей перекатываются мышцы, когда он двигается. Руки Куинна следуют за взглядом, ладони широко ложатся, фиксируя каждый изгиб и впадину, пряча этот образ где-то надёжно, в сейфе памяти. Даже сейчас, с припухшими от поцелуев розовыми губами, сбившимся дыханием, тёмными, затуманенными глазами, но во взгляде Кирилла всё ещё есть та самая искренняя теплота, та радость, которая, кажется, неотъемлема от него самого. От этого у Куинна ноет тело чем-то нежным и подавляющим. — Я тоже тебя хочу, — выдыхает Куинн. Слова едва покидают его губы, как Кирилл целует его с такой яростью, что у Куинна перехватывает дыхание, такое глубокое, всепоглощающее, присваивающее. Мир переворачивается, когда Кирилл с отработанной лёгкостью меняет их местами: теперь Хьюз на спине, а над ним нависает тяжёлая, надёжная масса Кирилла, бедро мощного хоккеиста устраивается между его ног. Куинн чувствует в этом силу его катания, ту энергию, что свёрнута в теле Капризова. Чувствует его всего — горячего и твёрдого у своего бедра. В груди нарастает тихий всхлип, вырывающийся прежде, чем он успевает его сдержать. Кирилл отстраняется лишь немного, их лбы соприкасаются, мягкое, частое дыхание касается губ Куинна, пока он мучительно медленно двигается о него. — Кирилл, — шепчет Куинн в тишину комнаты, и он сам не знает, о чём просит, потому что чувствует лишь, как рушатся все стены, как расползаются все швы, как каждая тщательно зашитая часть его самого распускается под телом Кирилла. — Скажи ещё раз, — выдыхает Кирилл, его слова такие хриплые и вырванные, что Куинну приходится откинуть голову на мягкие подушки, хватаясь за бицепсы Кирилла, чтобы удержаться. — Скажи моё имя вот так. — Кирилл. — Конец имени растягивается в мягкий, прерывистый стон, когда Кирилл снова прижимается к нему, идеально попадая в ритм слогов, сходящих с его губ. — Я позабочусь о тебе, Куинни, — бормочет Кирилл, когда его руки скользят под пояс штанов Куинна. Куинн быстро кивает и приподнимает бёдра, помогая, мельком думая, что сейчас он сделает что угодно, лишь бы почувствовать эти большие ладони на голой коже. Кажется, будто все нервные окончания в его теле оживают разом, когда их губы снова встречаются — горячо и медленно, Кирилл опускается на локоть, прижимая их друг к другу невозможным образом ближе. Одна рука с такой нежностью убирает прядь волос с лица Куинна, что это ощущается почти контрастно, тогда как другая начинает чертить призрачную дорожку вверх по его обнажённому бедру. Хьюз уже почти решается умолять, вот настолько он возбуждён, настолько ломит от этого, особенно когда рука Кирилла наконец, наконец обхватывает его. Кирилл смотрит ему прямо в глаза. Перед внутренним взором Куинна взрываются звёзды. И когда зрение проясняется, а из него вырывается короткий, сбитый звук, он слышит его будто издалека, потому что всё, что он способен сейчас чувствовать, помимо медленного, разрушительного движения руки Капризова, это зрелище перед ним. Боже, он такой красивый сейчас, беспомощно думает Куинн, замечая румянец на скулах Кирилла, то, как кудри падают ему на глаза — тёмные, напряжённые. Его губы приоткрыты, дыхание сбивчивое, и в том, как он наблюдает за тем, как Куинн рассыпается под ним, есть что-то воспламеняющее. — Посмотри на себя, — выдыхает Кирилл. — Такой идеальный вот так, Куинни. Такой отзывчивый. Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? Куинн не может подобрать слов, может лишь выгибаться навстречу его прикосновениям, навстречу устойчивому ритму, который тот задал. Его руки судорожно ищут опору: одна находит плечо Кирилла, другая сжимает простыни. Кирилл продолжает, понижая голос: — Хочу чувствовать тебя рядом со мной. Можно я…? — Да, — выдыхает Куинн, не дожидаясь, пока Кирилл закончит вопрос. — Боже, да, пожалуйста… Рука Кирилла оставила его лишь на мгновение, ровно настолько, чтобы с неловкой, спешной торопливостью стянуть с себя штаны, выдавая собранность, которую он до этого держал. А затем он снова прижимается к Куинну, кожа к коже, и это ощущение — жар Кирилла, твёрдого и жаждущего, вырывает из горла Куинна отчаянный звук. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь? — шепчет Кирилл ему в ухо, медленно перекатывая бёдрами в движении, от которого у Куинна снова темнеет в глазах. Рука Кирилла возвращается, но вместо того чтобы коснуться Куинна там, где ему отчаянно нужно, Кирилл подносит пальцы к его губам. — Открой, — бормочет Кирилл, голос хриплый от желания, и Куинн повинуется, не задумываясь, приоткрывая губы и принимая его пальцы в рот. Вкус соли и кожи захлёстывает ощущения, язык обводит их, и Куинн видит, как у Кирилла распахиваются губы, как сбивается дыхание. — Блядь, — стонет Кирилл, заворожённый этим зрелищем. — Ты меня погубишь. Куинн гудит вокруг его пальцев, слегка втягивая щёки, и в ответ бёдра Кирилла дёргаются вперёд непроизвольно. Когда Кирилл наконец вынимает руку — пальцы влажные, блестящие, а еще Куинн остро чувствует потерю… пока Кирилл не обхватывает той же рукой их обоих вместе. Ощущение выбеливает Куинну зрение — жар, трение, скольжение, сделанное гладким его собственной слюной, всё это сразу, невыносимо и подавляюще. Его бёдра сами подаются вверх, в поисках большего, и из груди Кирилла вырывается низкий, одобрительный звук. — Вот так, — поощряет Кирилл, задавая ритм, от которого Куинн начинает дрожать. — Не сдерживайся, котик. Куинн и не смог бы сдержаться, даже если бы попытался. Каждое движение руки Кирилла вырывает из него вздохи и стоны, те звуки, которые он не узнаёт как свои. Пальцы впиваются в плечи Кирилла, ногти оставляют полумесяцы на золотистой коже, и Кириллу это явно нравится, ведь он стонет и прижимается сильнее. — Так хорошо, — бормочет Кирилл, оставляя раскрытые поцелуи вдоль челюсти Куинна, на его шее, где только может дотянуться. — Так хорошо, Куинни. Куинн чувствует, что уже балансирует на идеальном острие, где-то между желанием сорваться и отчаянной потребностью растянуть этот момент как можно дольше, не зная, будет ли у него это ещё раз, захочет ли Кирилл его так же после сегодняшней ночи. Каждое движение руки Кирилла, каждая точка трения и ощущения, каждый лёгкий укус зубов оставляют ему всё меньше выбора. Он уверен, что Кирилл слышит это по звукам, срывающимся с его губ, по тому, как бёдра сами дёргаются навстречу каждому движению. Кирилл с сосредоточенной интенсивностью прикусывает и втягивает кожу на его ключице, что поразительно для человека, который так очевидно занят ещё одним делом. Куинн знает, что там останется след. Ни одной клетке его тела нет до этого дела. Кирилл целует вверх по его шее, мягко зажимает мочку уха зубами и шепчет: «посмотри на меня», — а затем отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть Куинну в глаза. Куинн не смог бы отвести взгляд, даже если бы захотел, потому что его явно удерживает этот голубой взгляд, вес Кирилла над ним, безжалостное удовольствие, всё туже скручивающееся у основания позвоночника. Рука Капризова ускоряется, его собственное дыхание сбивается на рваные вдохи, и Куинн смутно понимает, что Кирилл тоже близко. — Кирилл, — выдыхает Куинн. — Да… вот так, — задыхаясь, отвечает Кирилл, его акцент становится гуще, по мере того как он теряет контроль, окончательно рассыпаясь. Сочетание руки Кирилла, его голоса и взгляда, впивающегося прямо в глаза, оказывается слишком сильным. Куинн чувствует, как напряжение закручивается до невозможного предела и затем лопается, удовольствие накрывает его волнами, выбивая дыхание и заставляя дрожать. Он слышит, как сам выкрикивает имя Кирилла, сквозь пелену видит, как выражение лица Кирилла меняется от сосредоточенного к блаженному, чувствует тепло между ними, когда Кирилл с сорванным стоном следует за ним за край. Долгое мгновение в тихом гостиничном номере не слышно ничего, кроме их дыхания — резкого, неровного. Кирилл опускается рядом, осторожно, чтобы не придавить Куинна, и сразу притягивает его к себе, к груди. Его рука поднимается, чтобы зарыться в влажные от пота волосы Куинна, прикосновение теперь бесконечно нежное. Хьюз чувствует себя невероятно расслабленным, почти бескостным, позволяя себя держать, смакуя этот момент мягких рук и переводя дыхание в послевкусии. — Хорошо? — тихо спрашивает Кирилл, целуя Куинна в висок. — Да, — бормочет Куинн, а потом поднимает голову и ловит губы Кирилла в медленном, сладком поцелуе — одном сплошном нежном чувстве, без спешки. Когда они отстраняются, Куинн упирается лбом в лоб Кирилла, пальцы лениво выводят узоры на его груди. — Как ты меня назвал? Тогда… ты сказал что-то по-русски. Рука Кирилла замирает в его волосах. — Что именно? — «Котик», — пытается повторить Куинн, так коверкая произношение, что Кирилл фыркает со смехом. — Это… ласковое слово, — говорит Кирилл, и даже в полумраке Куинн видит, как румянец заливает его щёки. — Что оно значит? — настаивает Куинн, заинтригованный внезапной застенчивостью Кирилла. Кирилл ненадолго замолкает, его рука снова начинает гладить волосы Куинна, убирая пряди со лба. — Значит… котёнок, — наконец признаётся он, голос мягкий от смущения. — Маленький кот. Куинн моргает. — Котёнок? — Да. — Румянец Кирилла становится ярче. — Ты выглядел как сердитый котёнок тем утром. Стоял в дверях с растрёпанными волосами и сонными глазами, пытался выглядеть грозно, а был просто… маленький, мягкий и… — он делает раздражённый жест. — Как котёнок. Куинн чувствует, как из груди поднимается смех — тёплый, искренний. — Ты правда думал, что я выгляжу как сердитый котёнок? — Так и было, — настаивает Кирилл, а потом смягчается. — Иногда и сейчас. Когда ты хмуришь брови вот так, — он проводит большим пальцем между бровями Куинна. — Очень серьёзный. Очень сердитый котёнок. — Не могу поверить, что ты всё это время думал обо мне как о котёнке, — говорит Куинн, качая головой, но не в силах перестать улыбаться. — Не всё время, — Кирилл улыбается — мягко, легко, невозможно тепло. — Ещё я думал, что ты талантливый, — он подчёркивает это лёгким касанием к скуле, — красивый, — палец скользит по нижней губе, — и кто-то, кого я хотел бы оставить себе. Нежный поцелуй. — Правда? — выдыхает Куинн, вдруг застенчивый, вдруг неуверенный. Кирилл долго смотрит на него, прицениваясь. — Ты позволишь мне оставить тебя, Куинн Хьюз?***
Куинн не может избавиться от довольной ухмылки всё утро, и когда он усаживается на своё место в автобусе, понимает — это не осталось незамеченным. Болди останавливается рядом с ним, вместо того чтобы пройти дальше к Броку. Он смотрит на Куинна с задумчивым, подозрительным выражением, и Куинн вдруг чувствует себя экспонатом под микроскопом. — Болдс, шевели задницей, — бурчит сзади Миддси, но Болди поднимает палец, не отрывая взгляда от Куинна. — Секунду, — медленно говорит Болди, прищуриваясь. — Я тут кое-что пытаюсь понять. Улыбка Куинна слегка меркнет. — Что именно? Глаза Болди комично расширяются, когда он переводит взгляд и замечает Кирилла за похмельным Миддси, который выглядит подозрительно скользким. — О боже мой. — Болди… — начинает Куинн, чувствуя, как лицо заливает жар. — ДВИГАЙСЯ, — рявкает Миддси, и Болди наконец протискивается в ряд к Броку, но не раньше чем бросает Куинну ещё один понимающий взгляд. Куинну кажется, что он, возможно, отделался. Он достаёт телефон, стараясь выглядеть непринуждённо, определённо не думая о том, как руки Кирилла ощущались на его коже, или о русском, который тот бормотал потом, когда Куинн засыпал. Проходит секунд тридцать, прежде чем голова Болди появляется между спинками сидений перед ним. — Так, — непринуждённо говорит Болди, — забавный факт: моя комната прошлой ночью граничила с твоей. Кровь у Куинна стынет. — Болдс… — А знаешь, что интересно в гостиничных стенах? — продолжает Болди, ухмылка расползается по лицу. — Они удивительно тонкие. — Иисусе Христе, — стонет Куинн, съезжая ниже в кресле и закрывая лицо рукой. — Ой, да не смущайся, — весело говорит Болди, пока Брок рядом захлёбывается смехом. — Я за тебя рад, правда. — Я тебя ненавижу, — простанывает Куинн. — Нет, — покровительственно хлопает Болди по подголовнику. — Но в следующий раз попроси угловой номер. Ну, знаешь, для приватности. — В следующий раз я попрошу номер на другом этаже, подальше от тебя, — огрызается Куинн. — Если вообще будет следующий раз, — вставляет Брок, едва выговаривая слова сквозь смех. — Он обязан быть, — с показной серьёзностью заявляет Болди, поворачиваясь к Броку. — Я ждал, когда на выездах наконец случится что-нибудь интересное. Это лучшее развлечение за весь сезон. — Болдс, отстань от него! — фыркает Брок. — Никогда, — парирует Болди, а потом снова поворачивается к Куинну с мерзко довольной ухмылкой. — Но если серьёзно, Хьюзи — рад за тебя. Кэп — хороший парень. Просто, может, вложись в кляп или что-нибудь такое. Смущение Куинна растворяется в тот момент, когда Кирилл садится рядом, тёплая ладонь ложится ему на бедро, и он дарит Куинну ту самую мягкую, спокойную улыбку, от которой всё остальное уходит на задний план. — Привет, — тихо говорит Кирилл, только для Куинна. — Привет, — так же тихо отвечает Куинн. Быть звездой — это и привилегия, и крест, думает Куинн, наблюдая, как большой палец Кирилла выводит аккуратные круги на его ноге. Но, по крайней мере, теперь у него есть кто-то, кто понимает этот вес, кто несёт свой собственный и никогда не просит Куинна держать его за него. Кто смотрит на него после поражений и говорит: в следующей игре будет лучше, и просто идёт дальше. Кто заставляет Куинна верить, что он может просто быть Куинном и этого достаточно. Две звезды, думает Хьюз, когда Капризов переплетает их пальцы у него на бедре, совершенно не обращая внимания ни на понимающую ухмылку Болди, ни на любопытные взгляды товарищей по команде. Возможность существовать в одном созвездии.
