Барби

      Музыка в местом стрип-клубе была агрессивной средой, субстанцией, в которую погружались все, кто переступал порог этого места. Она не звучала в ушах, она вдалбливалась прямо в череп, ритмично и безжалостно, совпадая с пульсацией мигающих неоновых ламп, окрашивавших лица в призрачные розовые, ядовито-синие, кислотно-фиолетовые оттенки. Воздух был густым, почти осязаемым коктейлем из запахов: терпкий парфюм, смешанный с солёным потом, сладковатая вонь дешёвого алкоголя, едкий дым от сигарет и кальянов, и под всем этим- тонкая, но неистребимая нота отчаяния и потаённой жажды.       Наруто чувствовал вибрацию басов не только в кончиках пальцев, скользивших по вечно липкой, влажной от пролитых напитков стойке бара, но и глубоко внутри, в уставших, но всё ещё упругих мышцах спины, в сжатых челюстях. Эта музыка была саундтреком его жизни вот уже три года- с тех пор, как он махнул рукой на университет, поняв одну простую истину: харизма, быстрые руки и умение смешивать красивую, вкусную иллюзию в бокале приносят куда больше денег и сиюминутного, хоть и дешёвого, уважения, чем любая учёная степень.       Сейчас, после десятичасовой смены, эта музыка воспринималась не как ритм, а как медленное, методичное сверление. Каждый удар барабана отзывался тупой, ритмичной болью в висках, каждый визг синтезатора царапал по оголённым нервам, словно ржавой пилой. Но он остался. Как оставался всегда. Уйти в пустую, тихую, пахнущую одиночеством квартиру казалось куда страшнее, чем раствориться в этом шумном, тёплом, живом хаосе. Здесь, по крайней мере, он был нужен. Здесь он был Наруто- тем парнем с улыбкой до ушей, который нальёт покрепче, подмигнёт, посочувствует, даст совет. Здесь он существовал.       Он сидел, подпирая голову рукой, и следил за танцполом сквозь полуприкрытые, тяжёлые веки. Мелькающие в полумраке, подсвеченные стробоскопами тела- обнажённые плечи, блёстки на коже, взмокшие волосы, закатившиеся глаза- давно уже перестали быть для него отдельными людьми. Они слились в единый, безликий, пульсирующий организм, движущийся с одной примитивной, животной целью: забыться. Забыть счёт за ипотеку, придирки начальника, одиночество в переполненной людьми, но безмолвной квартире, пустоту впереди и сзади.       Он сам был важной, функциональной частью этого организма- печенью, или, может, желудком. Тем органом, который подливал масла в огонь забвения. Жидкого, янтарного, с веточкой мяты или долькой лайма, с сахарным ободком по краю бокала.       Его собственная рубашка, когда-то белоснежная, была расстёгнута на три пуговицы, открывая дешёвую цепочку и начало татуировки на груди- что-то бессмысленное, агрессивное, сделанное в порыве юношеского бунта и позднее глубоко разочаровавшее его. Ткань пропиталась запахами смены: цитрусовой кислинкой лайма, сладковатой патокой колы, резким, травянистым духом текилы, горьким кофе и чем-то ещё- собственным потом, концентрированным усталостью и смутной, неосознанной тоской. Он был и инструментом, и продуктом этого места. Он знал это.       Его взгляд, затуманенный парой выпитых после смены шотов дешёвой, но эффективной водки, блуждал по залу лениво, не цепляясь ни за что. Он видел знакомые типажи: парочку, целующуюся в углу, явно не первую неделю вместе; группу офисных клерков, громко ржущих над чьей-то похабной шуткой; одиноких девушек, вылавливающих взглядами потенциальных кавалеров. Всё было предсказуемо, скучно. Пока его взгляд не выхватил из этого калейдоскопа одинокий силуэт в самом дальнем конце стойки, у самого выхода к служебным помещениям.       Она сидела не так, как все. Не обернувшись к танцполу, не кокетливо озираясь по сторонам, не уткнувшись в сияющий экран телефона. Она просто сидела. Спина прямая, но не напряжённая, руки сложены на коленях. Она смотрела прямо перед собой, отстранённо, словно наблюдала за спектаклем, в котором отказалась участвовать, но вынуждена была присутствовать на генеральной репетиции по чьей-то прихоти.       Длинные, серебристые волосы, неестественные, почти фантастические в этом царстве кислотных оттенков, падали идеальной волной на узкие, хрупкие на вид плечи. Она была одета в простое, но безупречно сидящее чёрное платье- не кричаще обтягивающее, но и не мешковатое. Оно скорее скрывало, чем подчёркивало, оставляя всё самое интересное на плёнку воображения. Это был умный ход, и Наруто оценил его профессионально.       Он видел её в первый раз. Никаких афиш, никаких слухов- просто взгляд, скользнувший по ней, и мгновенный, безошибочный вывод, выведенный годами работы в этом злачном месте: стриптизёрша. В этом была особая острота- чистота впечатления, незамутнённого предварительными знаниями.       Её лицо было скрыто в тени от высокой полки с экзотическими, пылящимися ликёрами, но свет от неоновой синей подсветки самой стойки выхватывал резкий, точёный подбородок, высокие скулы и губы, подведённые не блестящим блеском, а матовым, тёмным карандашом. Контуры были чёткими, почти жёсткими, и от этого её профиль казался вырезанным изо льда.       В нём что-то ёкнуло- знакомое, настырное, почти рефлекторное чувство. Смесь скуки, азарта охотника, увидевшего редкую дичь, и плохо скрываемой, копящейся годами претензии ко всему миру, что смел ставить перед ним преграды. Плюс алкоголь, который превращал эту гремучую смесь в тягучее, навязчивое желание- не столько обладания, сколько утверждения. Утверждения того, что он здесь свой, что он может. Что эта стена отстранённости и холодности, которую она выстроила вокруг себя- всего лишь декорация, ширма, и он, опытный знаток этих мест, знает, где у неё потайная дверца.       "Нет любви, лёд в груди, вокруг столько блядин",- пронеслось в голове привычной, циничной, заезженной мантрой.       Эти слова были его оправданием. Но эта девушка.. не вписывалась в эту простую схему. Она не смотрелась "блядью". Она смотрелась как живой, молчаливый вызов всему его мироощущению.       Он допил свой шот до дна, ощутив знакомый едкий путь огня по пищеводу- путь, который уже не обжигал, а лишь согревал изнутри вечную, сосущую пустоту. Стряхнул со лба непослушную прядь выгоревших на солнце волос, поправил цепочку на шее и направился к ней. Его походка была чуть расшатанной от усталости и алкоголя, но уверенной, с лёгкой, вызывающей раскачкой плеч. Он знал эти территории лучше, чем планировку собственной квартиры. Это было его болото, его джунгли, его клетка. И здесь он чувствовал себя если не королём, то уж опытным, бывалым проводником точно. Хозяином.       Он пристроился на соседний барный стул без единого слова, без кивка, не спрашивая разрешения. Его вторжение было тихим, но абсолютным, как будто это место было зарезервировано для него заранее.       Поймал взгляд коллеги-бармена, работавшего в эту смену. Тот, бледный, вечно недовольный, с чёрными волосами, собранными в хвост, лишь едва заметно приподнял одну бровь, словно спрашивая: "Серьёзно? Эту?" Наруто в ответ лишь кивнул в сторону полки с выдержанным виски и показал два пальца.       Через минуту перед ними стояли два низких, массивных бокала с тёмно-янтарной, густой жидкостью и парными, идеальными кубиками льда, уже начинавшими со звонким потрескиванием таять. Он не глядя, одним плавным, привычным движением, подвинул один стакан в её сторону. Лёд звонко стукнулся о стекло, звук был едва слышен под музыку, но казался Наруто оглушительным в контексте начавшейся игры. -Скучно одной?- его голос пробился сквозь сплошной, давящий грохот басов.       Он не кричал, но говорил с той нарочитой громкостью и бесшабашной открытостью, которую вырабатывают все, кто подолгу работает в таком шуме. Улыбка на его лице была широкой, бесхитростной, сияющей- отработанной до автоматизма, до мышечной памяти. Улыбка, которая должна была разоружать, говорить: "Я свой, я не опасен, давай дружить".       Девушка медленно, очень медленно повернула к нему голову. Свет от синей неоновой трубки теперь падал на её лицо полностью, и Наруто замер на секунду. Он ожидал многого, но не этого. Она была красивой- не гламурной, не кукольной, а странной, почти инопланетной красотой. Черты лица- тонкие, острые, собранные. Кожа- бледная, словно фарфоровая.       Но больше всего его поразили, буквально пригвоздили к месту, её глаза. Не цвет, а выражение. Безразличье в её глаз было настолько полным, абсолютным, что его физически отбросило назад. В них не было ни любопытства, ни кокетства, ни раздражения, ни даже привычной для многих работниц клуба усталой отстранённости. В них была пустота. Кристальная, ледяная, непробиваемая пустота. Она смотрела сквозь него, как сквозь стекло. Это безразличье, как ледяная вода, зажгло в нём злость. Сначала тлеющую искру, потом- яркое, ядовитое пламя.       Она взглянула на стакан, потом перевела этот пустой, аналитический взгляд на него. Её глаза скользнули по его лицу, по расстёгнутой рубашке, по руке, лежащей на стойке, не задерживаясь ни на чём. Она не притронулась к бокалу. Даже пальцем не пошевелила. -Не надо,- её голос был низким, ровным, спокойным, он не пробивался сквозь шум, он прорезал его, как хорошо отточенное лезвие режет плотную ткань- Я не пью с незнакомцами. Особенно с теми, кто только что мыл стаканы.       Наруто фыркнул, сделав глоток из своего бокала. Остроумно. Ну, так даже веселее. Сопротивляющаяся добыча всегда азартнее покорной. -О, извини, принцесса,- сказал он, растягивая слова, играя в смущённого простодушного парня- Не узнал в темноте. Думал, тут все для того, чтоб познакомиться, повеселиться,- Он сделал ещё один глоток, не отрывая от неё взгляда, пытаясь поймать её глаза, заставить их хоть как-то отреагировать, вывести из этого ледяного ступора- Я Наруто. Бармен, но сейчас, как видишь, смена закончена. Теперь я не незнакомец. Чистая формальность устранена.       Она не улыбнулась. Её губы, подведённые тёмным карандашом, оставались неподвижными. -Поздравляю,- произнесла она тем же ровным, бесцветным тоном и отвернулась, снова уставившись в то же самое место в пространстве перед собой, будто там было что-то невероятно важное и интересное- Моя смена тоже закончена, так что суть от этого не изменилась.       Раздражение, кислое и горячее, как желудочный сок, подступило к его горлу, смешиваясь с тлеющей злостью. Эти вечно важничающие. Работают тут, выставляют себя напоказ за деньги, а потом, в перерывах, строят из себя неприступных снежных королев. Лицемерки. Двуличные твари. Ему захотелось проткнуть эту напускную пустоту, сбить спесь, заставить её увидеть в нём не "того, кто моет стаканы", а мужчину. -Да ладно тебе,- он наклонился ближе, чтобы не кричать, сократив дистанцию до неприличной. Его дыхание, с запахом виски и мятной жвачки, коснулось её щеки. Он ждал, что она отодвинется, но она не пошевелилась- Я тут свой, я всё знаю, все ходы. Могу.. показать тебе всё изнутри. Где что лежит.. или стоит. Веселее будет, чем одной киснуть тут. Куколка, раздевайся, не стесняйся. Всё равно скоро на сцену. Давай, репетицию устроим. Я строгий, но справедливый режиссёр.       Она не отпрянула, даже не моргнула. Она просто продолжила смотреть прямо перед собой, будто его физическое присутствие, его голос, его дыхание были не более чем досадной помехой обзору, назойливым шумом, который надо перетерпеть. -Меня не интересует то, что здесь внутри,- произнесла она с лёгким, но очень чётким ударением на последнем слове. Её голос оставался спокойным, но в нём появилась стальная прожилка- И то, что ты предлагаешь, тоже. Никакого интереса.       Азарт сменился наглостью, а наглость- глухой, пьяной обидой и разгорающейся злостью. Он устал, был измотан сменой, выпил, и эта абсолютная, ледяная стена безразличия действовала ему на нервы, как скрежет металла по стеклу. Старый, как мир, приём- довести до реакции. Любой. Злость, слёзы, крик- что угодно, лишь бы не этот ледяной, всевидящий штиль. Он залил в себя ещё немного ложной храбрости из своего бокала, осушив его наполовину, и усмехнулся, но в этой усмешке уже не было игры, только вызов и накипающая ярость. -Ну что ты,- он протянул руку, уже без спроса, и коснулся её волос. Прядь была прохладной, невероятно шелковистой, скользящей между пальцев, как жидкий металл- Такая красивая.. а такая колючая. Ты знала, что женские соки похожи на ликёр? Сладковатые, с терпкой горчинкой. Я бы выпил пару твоих шотов. Работа-то обязывает улыбаться, знаешь ли. Клиент всегда прав.       Это был низкий, грязный удар ниже пояса, и он это прекрасно знал. Он намеренно целился в самое больное, в профессиональную язву. Он ждал вспышки, ждал, что вот сейчас в этих пустых глазах вспыхнет хоть что-то- гнев, обида, презрение. Что она швырнёт ему в лицо свой напиток, что даст пощёчину, что наконец-то разразится потоком оскорблений. Это было бы хоть что-то. Искра. Доказательство, что она живая, что до неё можно достучаться, пусть и через боль. Каждый его взгляд, натыкавшийся на её ледяное безразличие, входил в сердце, как гвоздь. А там.. уже можно будет отыграть назад. Извиниться "по-дружески", сказать "ой, да я пошутил, не кипятись", предложить "мирительную" выпивку. И тогда...       Внутри уже рисовалась знакомая, удобная картинка: вот она смягчится, они выпьют, он будет смешить её, потом предложит прогуляться, а потом...       "То, что нужно- любимая игрушка. Красивая, необычная, с характером. Её можно будет уложить в постель, поиграть, насладиться её холодной красотой вблизи, а утром- проснуться и забыть. Без обязательств, без слёз, без дурацких разговоров о "чувствах". Идеальная, беспроигрышная схема. "Можешь дать, можешь взять, можешь поиграть со мной",- звучало у него в голове настойчивым, похотливым рефреном.       Какаши медленно, будто против своей воли, повернула к нему лицо. Наруто затаил дыхание, ожидая взрыва. Но его не было. В её глазах, которые теперь смотрели прямо на него, на расстоянии вытянутой руки, не было гнева. Не было даже возмущения. Только та же глубокая, утомлённая пустота. И.. брезгливость. Такое чистое, незамутнённое чувство брезгливости, какое испытываешь, когда на твою руку заползает что-то склизкое, холодное и навязчивое, от чего хочется немедленно отдёрнуть руку и вымыть её с мылом. Она смотрела на него, как на такое существо.       Её губы едва заметно дрогнули. Не от волнения. Скорее, от усилия, чтобы что-то не сказать. Она не повысила голос, не закричала. Она произнесла. Чётко, ясно, артикулируя каждое слово так, чтобы оно долетело до него сквозь любые, самые оглушительные басы, врезалось в сознание, как гвоздь: -Сначала полюби, а потом лезь в ширинку, придурок.       И всё. Больше ни звука. Ни взгляда, полного ненависти, ни театрального ухода со сцены. Она просто развернулась на барном стуле, спустилась на пол и растворилась в толпе, направляясь к чёрной двери с надписью "Только для персонала". Она не оглянулась ни разу. Её чёрный силуэт поглотила пульсирующая, многоцветная тьма танцпола, и через секунду её уже не было видно.       Наруто застыл. Его рука, только что касавшаяся её волос, зависла в воздухе. Фраза вонзилась в него, как отточенный, ледяной шип, и осталась там, глубоко, причиняя острую, жгучую боль. На секунду в ушах отступил даже громкий грохот музыки, заглушились все звуки клуба, и он слышал только эти слова, отдающиеся эхом в его собственной голове, снова и снова: "Сначала полюби.. потом лезь в ширинку.. придурок".       Он ощутил жгучую, детскую, беспомощную обиду. Он же ничего такого! Он же просто.. хотел познакомиться. "Можешь дать, можешь взять, можешь поиграть со мной"- разве не в этом негласный договор таких мест? Разве не для этого всё здесь устроено? Яркие огни, громкая музыка, алкоголь, откровенные наряды? Это игра, правила которой все знают! Почему она нарушает правила? Почему она выносит за скобки то, что должно оставаться внутри игры?       Потом реакция накрыла его с головой, как холодная, липкая волна. Защитная, примитивная, животная реакция. Он громко, неестественно, надрывно рассмеялся, оглядевшись по сторонам, будто искал свидетелей этой нелепой, несправедливой сцены, чтобы разделить с ними абсурдность происходящего. -Сучка!- выкрикнул он в никуда, в общий грохот, поднимая свой недопитый стакан, как тост- Ну и ладно! Найдётся другая!       Он допил виски до дна, ощутив, как обжигающая жидкость не греет, а лишь обжигает изнутри пустоту. Поставил стакан на стойку с таким стуком, что даже бармен на другом конце вздрогнул и бросил на него безэмоциональный, оценивающий взгляд.       Смех сошёл с лица Наруто, как маска, оставив после себя пустую, напряжённую, некрасивую гримасу. Внутри всё клокотало, переваривая обиду, злость и непонятную, смущающую досаду. "Придурок". Его назвали придурком. "Ширинка". Она сказала это слово так спокойно, так буднично, что оно прозвучало не похабно, а диагностически. "Полюби". Самое нелепое, дурацкое, высосанное из пальца поучение от женщины, которая сама торгует здесь видом своего тела! Какое лицемерие! Какая наглость! Какая.. несправедливость.       Он встал, слегка пошатнувшись, и, не глядя по сторонам, направился к главному выходу. Больше пить не хотелось. Хотелось одного- рухнуть в кровать, в темноту, в небытие и забыть. Забыть этот дерьмовый, бессмысленный день, эту стерву, этот клуб, этот кричащий, липкий мир, где всё было перевёрнуто с ног на голову. Где те, кто громче всех кричал о "чувствах" и "душевной близости", продавали обнажёнку и улыбки за грязные купюры, а те, кто искал простого, незамысловатого человеческого тепла, хоть какого-то тактильного контакта, получали в лицо ледяные, высокомерные нравоучения. Всё было фальшиво. Всё было не так.       Холодный, промозглый ночной воздух снаружи ударил по его разгорячённой коже, но он не отрезвлял, а лишь добавил физического дискомфорта к душевному. Город спал. Улицы были пустынны, блестели под редкими фонарями от недавнего дождя, отражая жёлтые пятна света и его собственное, пошатывающееся отражение. Он шёл, спотыкаясь не о бордюры, а о собственные, путаные, ядовитые мысли. -Все они.. все до одной одинаковые,- бубнил он себе под нос, с трудом закуривая сигарету. Дрожащие, предательские руки едва могли удержать зажигалку, пламя танцевало перед глазами- Приходят сюда, раздвигают ноги на сцене под дурацкую музыку, делают вид, что это "танец", "искусство", а сами снимают денежки с лохов, которые верят, что между ними есть какая-то "особенная связь". Продажные. Насквозь. А другие.. эти стервы, которые приходят в клубы "отдохнуть". Нос воротят, важничают, строят из себя неприступных крепостей. Им подай любовь, романтику, звёзды с неба, клятвы вечной верности. Как будто это что-то меняет! Всё равно в итоге всё упирается в одно и то же. В ту самую, блять, ширинку! Всё это лицемерие, весь этот театр- только чтобы потом лечь в постель и делать то же самое, что и все!       Он вспомнил её глаза. Холодные, пустые, как два чёрных озера, затянутых льдом. В них не было ни страха, ни злобы. Было презрение. Но не простое, личное презрение к нему, а что-то большее. Презрение к ситуации, к этому месту, ко всему этому кричащему, пошлому цирку, в который они оба были вовлечены. Она смотрела на это всё, как на досадную, унизительную необходимость. И он, со своим "куколка, раздевайся", был частью этого унижения. Он не понял этого тогда, но почувствовал на каком-то подсознательном уровне. И это злило его ещё больше, потому что задевало не просто самолюбие, а ставило под сомнение всю его удобную, простую картину мира.       Его квартирка, маленькая, заставленная коробками и немытой посудой, встретила его знакомым, гнетущим запахом одиночества, вчерашней, засохшей пиццы и пыли. Он не стал даже раздеваться, не почистил зубы. Скинул только ботинки и рухнул лицом в подушку, в той же пропахшей клубом и собственным отчаянием рубашке. Потолок над ним плыл, расплываясь серыми, бесформенными пятнами в темноте. В ушах, заложенных усталостью, всё ещё стоял навязчивый, глухой гул басов, и сквозь него, как заевшая, проклятая пластинка, крутилась и крутилась та самая фраза, разбиваясь на отдельные, бессмысленные слоги.       "Сначала полюби..." -Да пошла ты..,- прохрипел он в ткань подушки, его голос был сдавленным, хриплым, полным беспомощной злобы- Со своей.. дурацкой любовью...       Сон накатил не сразу. Сначала пришло тяжёлое, свинцовое оцепенение, затем- волна тошноты от выпитого и пережитого. Потом сознание начало отключаться кусками, смывая остатки ярости и замещая их тягучей, беспросветной, привычной усталостью.       Последней мыслью, промелькнувшей в наступающей темноте, было не ясное понимание, а смутное ощущение глобальной несправедливости. Не её слов, не её реакции. А вообще всего. Вселенной. Жизни. Он чувствовал себя пустым, выжженным сосудом. А мир вокруг казался огромной, яркой, крикливой фальшивкой- ярмарочным балаганом, который орал о наслаждении, счастье, любви, но в котором не было ни капли настоящего, простого человеческого тепла. Ни капли того, чего он, если бывал честен с собой наедине в четыре утра, так отчаянно, по-детски хотел. И он, и эта стриптизёрша с ледяными глазами, и все эти люди на танцполе- все они были просто маленькими, жалкими шестерёнками в этой сверкающей, оглушительной, бездушной машине по производству иллюзий.