Барби

      Боль. Острая, яркая, разрывающая невыносимая боль в висках, как будто кто-то просверлил ему череп- нет, не просто просверлил, а сделал лоботомию, вынул всё содержимое, а потом решил вернуть, но грубо, с размахом, забивая обратно кувалдой. Боль не пульсировала- она раскачивалась внутри, как тяжёлое, тупое сверло, которым методично, с наслаждением, буравили его личность, его память, его "я". Каждый оборот выносил наружу обрывки: вспышка неонового синего, запах спирта и духов, хлёсткое слово "придурок", серебристый отблеск волос в полумраке. Боль была не физической. Она была метафизической пыткой за то, что он есть.       Наруто застонал, вернее, попытался застонать. Звук, вышедший из его гортани, был тонким, пластмассовым писком. Он инстинктивно попытался прижать ладони к вискам, прижать эту боль, вдавить её обратно. Но движение оказалось странным, чужим- слишком лёгким, слишком плавным, лишённым мышечного усилия. Его пальцы, вместо того чтобы уткнуться в горячую, влажную от пота кожу и спутанные волосы, столкнулись с чем-то абсолютно гладким, твёрдым и.. холодным. Холодным, как кафель в общественном туалете. Холодным, как металлическая стойка бара. Этот холод проник сквозь несуществующие поры прямиком в мозг, и боль на секунду отступила, уступив место чистому, кристальному недоумению.       Он открыл глаза и увидел потолок. Но не свой, родной, потрескавшийся, с жёлтым пятном от старой протечки, где в углу вечно плелась паутина, которую он ленился смахнуть. Этот потолок был идеально ровным, абсолютно гладким, матово-белым, как лист картона. Ни трещинки, ни пятнышка, ни намёка на текстуру штукатурки или побелки. Его освещал мягкий, рассеянный, неестественно ровный свет, словно исходивший не от лампы, а от самой поверхности, как у экрана включённого, но пустого телевизора. Не было теней, не было градации. Только плоскость.       Сознание, ещё вязкое от боли и остатков какого-то другого, забытого состояния, начало медленно, с ужасным скрипом, приходить в себя. Наруто резко сел. Ожидаемый скрип пружин, привычный стон старого матраса, шуршание простыни- ничего этого не последовало. Он сидел на чём-то упруго-мягком, но абсолютно безотзывном, безжизненном. Кровать. Но это была не кровать, а лишь её имитация. Совершенно ровная, будто выточенная из цельного куска поролона, застеленная розовым покрывалом без единой складки, заминки, морщинки. Цвет был ядовито-сладким, как леденец, от которого тошнит.       Он огляделся, и его дыхание застряло где-то в пластиковой грудной клетке. Комната. Совершенная комната. Не помещение, где живут, а концепция комнаты, срисованная ребёнком, не знающим, как выглядят настоящие углы. Она была прямоугольной, но все стыки стен, пола и потолка были сглажены, образуя мягкие, неестественные валики. Углов не было вообще. Чувство ориентации, привыкшее к твёрдым, чётким границам мира, споткнулось и полетело в пустоту.       Стены- бледно-розовые, цвет утренней зари в мире, где нет ни утра, ни заката. Пол- чуть темнее, плюшевый на вид, но когда он опустил на него ноги, ощущение было странным: это не был ни ковёр, ни линолеум. Это было монолитное, мягкое, но неупругое покрытие, поглощающее звук и отдающее лёгкой, неприятной прохладой.       Мебели почти не было. Шкаф с огромными зеркальными дверцами без ручек, петель или замочных скважин- просто гладкие зеркальные плоскости. Пустой столик у стены, больше похожий на пень, на котором стояла.. ваза? Нет, это был просто розовый цилиндр, скучный и геометрически правильный, похожий на вазу только по недоразумению. Ни выключателей, ни розеток. Только гладкие, непрерывные, обволакивающие поверхности, замыкающиеся сами на себе. Камера или склеп. -Что за..,- начал он, и его собственный голос ударил по ушам, как стеклянный колокольчик.       Чистый, звонкий, высоковатый, без привычной утренней хрипоты, сипоты курильщика и бармена, без грубых обертонов, которые он считал своим естественным тембром. Это был голос незнакомца. Приятный, пустой и оттого бесконечно жуткий.       Туман в голове начал рассеиваться, уступая место ледяным щупальцам паники. Он посмотрел вниз, на свои руки, лежащие на том самом розовом покрывале. И замер.       Руки были.. идеальными. В ужасающем, античеловеческом смысле этого слова. Кисти правильной формы. Пальцы- ровные, длинные, без характерных утолщений на суставах, с аккуратными, овальными, розоватыми пластиковыми ногтями. Ни одного шрама- ни следа от пореза в детстве, ни царапины от кошки. Ни единой родинки или веснушки. Ни синевы вен под тонкой, как ему казалось, кожей. Кожи не было, была поверхность. Гладкая, однотонная, бежево-розовая, с лёгким, отвратительным глянцевым блеском, как у новой, только что распакованной фигурки из дешёвого набора. Он медленно сжал кулак, ожидая привычного напряжения мышц, выпирания костяшек. Суставы согнулись бесшумно, с лёгким, упругим сопротивлением, как у хорошо собранной, но тугой игрушки. Ни тени анатомической правды.       Где-то глубоко внутри, в том месте, где должно было находиться сердце, что-то заколотилось, но удары были приглушёнными, далёкими, как будто его грудная клетка была набита стерильной ватой, а сам мотор заключён в толстый слой силикона. Инстинкт, древний и неоспоримый, кричал: "Беги!" Куда? Да неважно куда, лишь бы куда-нибудь подальше отсюда.       Он вскочил с кровати- движение было плавным, обтекаемым, лишённым привычной ему энергии- и бросился к зеркальному шкафу. Его отражение метнулось навстречу, и Наруто вскрикнул. Тонкий, почти женский, визгливый звук, полный неподдельного ужаса, вырвался из его глотки и разбился о беззвучные стены.       В зеркале смотрел на него кен. Не актёр в костюме кена, не стилизация, а именно кен. Игрушка. Идеальная причёска из жёстких, рыжих пластиковых волос, уложенных в незыблемую, неестественную волну, будто выточенную на станке. Каждая прядь лежала в полном порядке, недвижимо, не ведомая гравитацией или ветром. Широко раскрытые, огромные голубые глаза с густыми, нарисованными чёрной краской ресницами. Взгляд был пустым и радостным одновременно, стеклянным.       И улыбка. Вечная, приклеенная, нечеловечески широкая улыбка до ушей, обнажающая ровный, безупречный ряд белых пластиковых зубов. Ни намёка на мимику. Лицо- симметричная маска мужественной, но безликой красоты. Ни пор, ни морщинок у глаз, ни тени щетины на щеках и подбородке. Даже трёх полосок на щеках, которые он так или иначе считал частью своего лица, своей истории- и тех не было. Была чистая, голая, глянцевая плоскость.       На нём были только ярко-красные, обтягивающие плавки. Тело под ними- гипертрофированная атлетическая форма из журнала для подростков: неправдоподобно широкая грудь с нарисованными тенями мышц, рельефный пресс с шестью кубиками, круглые, надутые бицепсы. Всё- из того же гладкого, неживого, холодного пластика. Он был похож на манекен из магазина дешёвого белья, на рекламный постер о несбыточном идеале. -Нет,- прошептал он, и его губы-маска на лице синхронно, механически шевельнулись, не меняя выражения. Звук был эхом его собственного голоса, идущим из чужого рта- Нет! Нет-нет-нет...       Он схватился за лицо руками, этими чужими, прекрасными руками. Под пальцами- та же абсолютно гладкая, негнущаяся поверхность. Ни тепла, ни пульсации височной артерии. Он дёрнул за волосы, надеясь ощутить боль, доказательство реальности- пластиковые пряди даже не подались, были прикреплены намертво, как влитые. Он с силой, до боли в душе, щипнул себя за предплечье. Никакой боли. Только лёгкое, давящее ощущение, как если бы он надавил на резиновую игрушку. Ни белого следа, ни красноты. Тело не реагировало. Оно было предметом.       Паника, холодная, липкая и стремительная, как разлившаяся нефть, поднялась из несуществующего желудка к горлу, сжимая несуществующее горло. Он задышал часто и поверхностно, но процесс этот был странным, ненастоящим- грудная клетка почти не двигалась, живот не поднимался и не опускался. Воздух как будто поступал сам по себе, циркулировал в какой-то замкнутой системе, не нуждаясь в его усилии. Он был куклой с встроенной системой вентиляции.       И тогда, повинуясь последнему, самому животному, самому сокровенному инстинкту самоидентификации, инстинкту, который отделял его- мужчину- от всего иного, Наруто, уже не думая, судорожно запустил руку в узкие красные плавки. В отчаянной, безумной надежде найти хоть что-то знакомое в этом бреду, хоть какую-то часть своего старого, грешного, живого, настоящего тела.       Но там было пусто. Идеально, абсолютно гладко. Ни выпуклостей, ни впадин, никакого намёка на член. Не было ничего. Даже намёка на то, что что-то когда-либо могло или должно было там быть. Просто ещё одна изогнутая, бесстыдная, гладкая пластиковая плоскость, продолжение бедра, сливающееся в безупречную, бесполую анатомическую абстракцию.       Весь мир сжался в эту точку под ладонью. Вся его личность, всё его мужское начало, его агрессия, его похоть, его сила, его слабость- всё, что он так или иначе связывал с этой частью тела, всё, на чём строился его примитивный, но незыблемый мир- оказалось иллюзией.       Он отпрянул от зеркала, как от раскалённого железа. Его нога, не привыкшая к пластиковой лёгкости, споткнулась о мягкий, коварный пол. Он упал на спину. Падение было медленным, почти грациозным, и удара он не почувствовал, лишь лёгкое, беззвучное давление. Он лежал, раскинув свои прекрасные, чужие руки, уставившись стеклянными голубыми глазами в идеальный, белый, бесконечный потолок. А внутри него, в том крошечном пространстве, где ещё теплилось сознание Узумаки Наруто, бармена, циника и неудачника, рушилась вселенная. Рушились законы физики, логики, реальности. -Я сошёл с ума,- прошепелявили его идеальные, неподвижные губы, издавая звук- Это психоз. Белая горячка. Мне подмешали.. наркотики в тот виски.. в тот стакан... Что угодно.. любой бред, любая болезнь, только не это...       Он закрыл глаза, изо всех сил, до хруста в несуществующих веках, пытаясь проснуться. Он ждал, что сейчас ощутит знакомую, дорогую, отвратительную вонь своей квартиры- запах пыли, немытой посуды, старой пиццы, пота и одиночества. Ждал жёсткость продавленного матраса под спиной, тяжесть свинцового похмелья в каждой клетке, тупую боль в висках от вчерашнего. Он зажмуривался с такой силой, что в нормальном состоянии увидел бы искры, но боли не было. Только темнота.       Он щипал себя снова и снова, впиваясь прекрасными ногтями в пластиковое предплечье, бедро, щёку. Но чувствовал лишь отдалённое, приглушённое давление, будто через толстые перчатки. Он в отчаянии ударился затылком о мягкий пол, раздался глухой, неживой, пластиковый стук, как от падения детской игрушки. Ничего. Ничего не менялось.       Когда он, исчерпав силы, снова открыл глаза, комната была прежней. А он в ней- гламурным, бесполым, пустым, пластмассовым уродцем. Марионеткой без нитей, запертой в кукольном домике.       Первый урок, который этот новый, розовый мир преподал ему с безжалостной, хирургической точностью, был жестоким и простым: у него больше нет тела. Есть только оболочка. Упаковка. И в этой упаковке, в этом идеальном, бесстыдном теле кена, он заперт, как в тюрьме. Его сознание, его память, его боль и страх- всё это билось, как птица о стекло, внутри этой гладкой, непроницаемой пластиковой формы. Оно метнулось в поисках хоть какой-то щели, хоть какого-то выхода, слабого места- и ударилось о гладкие, отполированные до блеска стены абсолютной, беспомощной паники.       Он был не человеком, попавшим в странный сон. Он был вещью, предметом интерьера в розовом аду. И от этой мысли по его пластиковой, нечувствительной спине пробежала первая, настоящая, живая, человеческая дрожь абсолютного ужаса. Дрожь души, осознавшей, что её тюрьма- это она сама. И сбежать с этой тюрьмы невозможно.