Барби

      Тишина в его домике была не просто отсутствием звука. Она была сущностью, материей, плотной и вязкой, заполнявшей каждый кубический сантиметр пространства. Это была тишина герметичного сосуда, из которого откачали не только воздух, но и саму возможность резонанса. Звук не рождался здесь- стены, казалось, поглощали любую вибрацию на стадии её зарождения в гортани. И не проникал извне- столь привычный, почти природный фон в общих зонах парка, сюда не доходил, останавливаясь у порога, будто за невидимым звуконепроницаемым барьером. Оставалась только абсолютная, безвоздушная, давящая тишь.       И в этой тиши, как в вакууме, звенел, не находя выхода, его собственный внутренний монолог- навязчивый, мучительный, циклический, как заевшая пластинка. Он звучал в той части мозга, что отвечала за внутреннюю речь, но не находил отголоска в реальности, превращаясь в идею звука, в фантомную зубную боль в несуществующем, удалённом нерве.       Наруто лежал на спине, уставившись в розовый потолок, усыпанный нарисованными золотой краской звёздочками и полумесяцами. Ровные ряды, идеальная симметрия- ни одна звезда не была больше другой, ни один полумесяц не имел изъяна в кривой. Его взгляд, лишённый цели, скользил по идеально ровной, матовой поверхности, не находя изъяна, скола, трещинки, за которую можно было бы зацепиться сознанием. Всё было гладко, предсказуемо, безопасно. И от этого самого безопасного, гарантированного благополучия его тошнило. Хотелось вскрикнуть так, чтобы содрогнулись стены, ударить кулаком об эту розовую преграду до крови, до хруста костей, ощутить острую, чистую, животную боль, увидеть ссадину на суставах, трещину в совершенстве- живое, неоспоримое доказательство того, что материя может сопротивляться, может быть непокорной, может быть ранена, а значит- живой.       Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление той самой густой тишины, поднял руку перед лицом. Рука кена. Не его рука. Идеально отлитая в упругом, матовом пластике цвета загара, с едва намеченными, стилизованными мускулами бицепса и предплечья. Пальцы- длинные, гладкие, словно отполированные до состояния фарфора, без линий судьбы и сердца, без пор, без малейшей шероховатости, без лунок на ногтях. Он сжал эту руку в кулак. Никакого удовлетворяющего хруста в суставах. Никакого дрожащего напряжения в мышцах, никакой сеточки вен, выступившей на тыльной стороне ладони от усилия. Кулак получился красивым, эстетичным, скульптурным и абсолютно бесполезным. Им нельзя было разбить стекло- он бы скорее отскочил, чем повредил поверхность. Им нельзя было ударить по-настоящему- удар не нёс в себе ни веса, ни инерции плоти. Им нельзя было даже удержать что-то тяжёлое, настоящее, имеющее массу и значение- только лёгкие, полые внутри пластмассовые аксессуары из набора: микрофон, теннисную ракетку, шланг для серфинга.       "Какой же из миров фальшивый?"       Вопрос, который появился после разговора с Какаши, не умолкал. Он висел в тихом, стерильном воздухе комнаты, не растворяясь, вращался, как брошенный нож, врезаясь в его мысли снова и снова, оставляя рваные, кровоточащие раны в памяти. Он был не риторическим, а самым что ни на есть практическим, жизненным. От ответа зависело всё.       Наруто зажмурился, пытаясь не просто вспомнить, а воскресить в клеточной памяти ощущения того, другого мира. Не картинки из фотоальбома сознания- а полный, многомерный сенсорный опыт. Запах. Звук. Тактильность. Температуру. Боль.       Старый мир. Его запах был сложным, многослойным, часто неприятным, откровенно вонючим- но живым, как запах земли, пота и разложения. Это был запах мокрого асфальта после внезапного летнего ливня- лёгкий, минеральный, с горьковатой, маслянистой ноткой машинных выхлопов, впитавшихся в дорожное покрытие. Запах его бара к четырём утра- густой, тяжёлый коктейль из прокисшего пива, липкого от сладких сиропов, едкого цитрусового моющего средства, впитавшегося в старую деревянную стойку, и подгорелого попкорна из вечно перегруженной микроволновки. Запах собственного тела к концу двенадцатичасовой смены- солёный пот, приторная сладость дезодоранта, смешанная с лёгким шлейфом ментоловых коктейлей и дыма, въевшегося в волосы. Запах той самой женщины- тонкий, холодный, почти медицинский аромат дорогих духов с нотами льда и металла, едва перебивавший запах табака и чего-то горького, возможно, джина, что стоял на нижней полке.       И звуки... Не мелодия, а симфония хаоса. Грохот посуды на кухне, лязг металлических шейкеров, приглушённый, нарастающий и стихающий гул десятков пьянеющих голосов, взрывы смеха- то искреннего, то истеричного, приглушённый рёв телевизора в пустой квартире, шипение кофемашины, выпускающей пар, скрип двери в туалет. И тактильно... Тяжёлая, мокрая, пахнущая хлоркой барная тряпка в уставших руках. Прохлада и скользкость стеклянной пивной кружки, запотевшей снаружи от контраста температур. Лёгкая, приятная дрожь в перетруженных ногах, когда наконец садишься на табуретку. И боль. Острая, жгучая, яркая боль, когда он по неосторожности проводил по подушечке пальца лезвием ножа. Та самая боль, заставляющая вслух выругаться, пососать ранку, почувствовать металлический вкус собственной крови. Физическое, неоспоримое свидетельство того, что он жив, что его границы хрупки, что он уязвим, что его можно повредить. А потом- награда. Глубокий, долгий глоток ледяного пива сразу после того, как закрыл заведение. Жидкость обжигает горло ледяным огнём, а через секунду разливается по всему телу тёплым, расслабляющим жаром. Чувство глубокой, удовлетворённой усталости, когда падаешь на потрёпанный диван, и каждую мышцу, каждую связку охватывает приятная, тягучая, сладкая лень, граничащая с онемением.       И люди. Да, люди там были сложными, неприятными, пошлыми, ограниченными, жестокими. Клиенты, хватавшие за задницы официанток. Девушки, смотревшие на него как на "красивого бармена для соцсетей"- ещё один трофей в коллекцию. Старые друзья, чьи разговоры после третьей кружки неизменно сводились к бабам, тачкам, футболу и тупым шуткам. Но они были.. разными. Неповторимыми. У них были морщины- не симметричные морщинки улыбки, а заломы от забот у глаз, вертикальные морщины гнева между бровей. Родинки в самых неожиданных местах. Шрамы- от аппендицита, от падения с велосипеда, от драки. Неидеальные, чуть кривые зубы. Мешки под глазами от недосыпа или слёз. Жирные волосы по утрам. Перхоть на тёмных пиджаках. Они злились- краснели, кричали, били кулаком по столу. Их смех мог быть неприятным, визгливым, истеричным или, наоборот, низким, грудным, раскатистым, заразительным. Они пахли- потом и дешёвым одеколоном, дорогими духами и больничной антисептикой, детским шампунем и старостью, молоком и псиной. Они были живыми, то есть изменчивыми, непредсказуемыми, а потому- опасными и интересными. В их глазах могла мелькать тоска, тупая злоба, наигранный восторг, но могла мелькать и настоящая, неподдельная, детская радость, или глубокая задумчивость, или такая усталость, что хотелось плакать. Их улыбки не были замороженными на лице- они рождались и умирали, иногда кривясь в гримасу. Они умели хмуриться так, что лоб покрывался складками. Умели плакать- тихо, с дрожащим подбородком, или громко, с красным опухшим лицом. Умели искренне, до дрожи в пальцах, ненавидеть. Это была грязь, да. Грязь поступков, мыслей, мотивов. Грязь физиологических процессов. Но это была жизнь. Буйная, неконтролируемая, пахнущая, шумная, отвратительная в своей правде и прекрасная в своём несовершенстве- жизнь.       Этот мир. Барбиленд. Его запах был простым, однородным, искусственным, как запах нового автомобиля или только что распакованной игрушки. Сладковатый, приторный аромат "воздуха тропиков" из диффузоров, скрытых в стенах- кокос, манго, карамель, сахарная вата. Холодный, стерильный запах нового пластика, лежащий под всеми остальными ароматами фундаментом. Едва уловимый химический запах краски на "траве", "деревьях" и "цветах". Никаких неожиданностей. Никаких неприятных сюрпризов. Ни одного запаха гниения, пота, крови, гари. Звуки- мелодичные, приглушённые, словно приходящие из-за толстого стекла. Весёлая, беспечная музыка без драйва и диссонансов. Щебет "птичек", записанный на идеальной чистоте. Стандартный, звонкий, как хрустальный колокольчик, смех. Одинаковые, словно откалиброванные интонации одобрения, восхищения, радости. Тактильно... Однообразная, утомляющая гладкость. Поверхности, которые не царапались, не нагревались от трения ладонью, не холодели до ледяного состояния. Вечная, комфортная, нейтральная температура воздуха, кожи, предметов. Полное отсутствие боли. Ни головной боли после вчерашнего, ни боли в мышцах от непривычной активности, ни даже лёгкого дискомфорта от неудобной позы. Тело не подавало никаких сигналов. Оно не просило есть, пить, отдохнуть, сходить в туалет. Оно было тихим, послушным, идеально функционирующим и мёртвым сосудом для сознания. Сосудом без нужд.       И куклы. Каждый встречный- манекен. Красивый, улыбчивый, вежливый, предсказуемый манекен. Их диалоги были, как песни из утренней детской передачки: простые, позитивные, ритмичные, лишённые подтекста, двусмысленности, глубины. "Какой чудесный день!", "Твоё платье просто сияет!", "Давай веселиться!", "Ты самый лучший кен!". Лесть. Сплошная, беспричинная, ни к чему не обязывающая лесть. Их смех- одинаковый по тональности, громкости, длительности. Звонкий, как удар по хрустальному бокалу, и абсолютно пустой, как этот самый бокал. Он льстил их ушам, потому что так было принято, они льстили ему в ответ, потому что это был ритуал. Это был бесконечный, бессмысленный, утомительный обмен социальными поглаживаниями, за которым не стояло ничего. Ни зависти, ни искреннего восхищения, ни скрытой насмешки, ни даже простого любопытства. Ничего. Только программа.       "Тут не "грязно" и пошло..."- пронеслось в его голове, эхом её яростной речи.       Да, это было "клёво" в каком-то извращённом, детском смысле. Не нужно никого оценивать как сексуальный объект, потому что секса, объектов и самой оценки не существует в парадигме этого мира. Не нужно строить сложные, изматывающие стратегии соблазнения, играть в кошки-мышки, тратить нервы и время, потому что здесь это не работает, не является целью, даже не является понятием. Не нужно ревновать до боли в животе, бояться измены, страдать от неразделённой любви, от созависимости, от токсичности. Здесь не было этой животной, тяжёлой, липкой, тёмной, но такой мощной и важной стороны человеческих отношений. Здесь всё было.. чисто. Стерильно, как в операционной после кварцевания.       Но именно эта стерильность, эта хирургическая чистота и убивала. Медленно, верно, безвозвратно. Потому что вместе с "грязью", с пошлостью, с болью из жизни ушла её плоть. Её тепло, рождённое трением, конфликтом, страстью. Её острота, которая даёт только риск и неопределённость. Её настоящесть, которую можно доказать только наличием обратной стороны- тени, боли, конца. Он не чувствовал себя никем. Он был красивой, пустой оболочкой, болтающейся среди других таких же красивых, пустых оболочек. Актёром в бесконечном, скучном, написанном идиотом спектакле, где у всех один и тот же дурацкий, жизнеутверждающий текст, и выйти из роли нельзя. Он навечно потерялся здесь. Он утратил самоощущение, точку опоры, ответ на вопрос "кто я?". Наруто? Бармен? Друг? Сын? Пьяница? Мечтатель? Пошляк? Здесь эти роли, эти грани его личности не имели ни малейшего значения, ни малейшего отклика в реальности. Здесь он был только кеном. Единицей. Элементом декора. И всё.       "Глаза лукавят и фальшив их смех..."       Он встал с кровати, движение было плавным, бесшумным, лишённым мышечного усилия. Подошёл к единственному элементу в комнате, отдалённо напоминавшему окно- к большому, плоскому экрану, встроенному в розовую панель. На нём с циклом в двадцать минут сменялись идеализированные, цифровые пейзажи: пляж с бархатным песком, горы из леденцов и зефира, радужный водопад, извергающий блёстки. Он приложил ладонь к прохладной, абсолютно гладкой поверхности. Никакого стекла, которое могло бы запотевать от дыхания, на котором могли бы оставаться отпечатки пальцев. Никакого ветра, бьющего в лицо с другой стороны, несущего запахи и частички другого мира. Никакого мира снаружи. Только бесконечно повторяющаяся, красивая, яркая, мёртвая, плоская картинка. Обои для вечной жизни.       В его груди, там, где должно было биться сердце, сжиматься от тоски диафрагма, ныть от пустоты желудок- ничего не было. Не спокойствие, не умиротворение, не даже отчаяние, которое имеет плотность и температуру. Пустота, вакуум. Как будто внутри него, в самой сердцевине, что-то важное, жизненно необходимое, навсегда сгорело, обратившись в холодный пепел. Та самая печка, что грела его изнутри, двигала им, заставляла хотеть, стремиться, ошибаться, падать, испытывать стыд, вставать, пытаться снова. Она потухла. Осталась только идеальная оболочка. Манекен для демонстрации модной одежды из набора "кен-сёрфер" или "кен-пилот".       "Всё так нелепо",- подумал он с горькой, беззвучной усмешкой, глядя на своё смутное отражение в тёмном, когда картинка гасла, экране.       Идеальные, словно приклеенные волосы. Идеальная, открытая, демонстрирующая ровный ряд пластиковых зубов улыбка. Идеальное, соразмерное, лишённое волос и шрамов тело. Полная, кардинальная противоположность тому парню из бара. Тому, с вечно взъерошенными, потными у корней висков волосами. С парой шрамов на руках- один от осколка бутылки, другой от пореза ножом для фруктов. С неидеальными, чуть выступающими клыками, которых он стеснялся в подростковом возрасте. Тот парень был настоящим. Неуклюжим, часто глупым, пошлым, ограниченным, вспыльчивым, но настоящим. Из плоти и крови. Из ошибок и попыток. Из боли и коротких моментов счастья. Он чувствовал, любил, ненавидел. Хотел так, что сжимало грудь. Страдал так, что мир терял краски. Этот же.. этот пластиковый красавец, глядевший на него из темноты экрана, только изображал жизнь. И делал это фальшиво, неубедительно, потому что у него не было для этого инструментов, сырья, правды. У него не было души. Вернее- душа, сознание, память Наруто была, но заточённая в такой совершенный, неподатливый футляр, что она задохнулась, уснула, атрофировалась от неиспользования.       "Привет, новый мир,- мысленно прошипел он, с силой отворачиваясь от экрана, словно разрывая гипнотическую связь- Ты должен был быть лучше, проще, чище, счастливее. Избавлением. А ты.. просто другой вид ада. Более яркий, более тихий, более вежливый. Но ебучий ад".       Здесь каждый встречный взгляд, который он ловил на себе мимоходом, был иным. Не оценивающим товар, не заинтересованно-любопытным, не враждебно-соперничающим, не влюблённо-томным. Он был.. как будто отстранённым. Куклы смотрели на него, как на часть пейзажа, как на ещё один куст или качели. Красивый, соответствующий общему стилю элемент, который должен быть на своём месте, выполнять свою функцию- улыбаться и делать комплименты. Их взгляды скользили по нему, не задерживаясь, не видя его- Наруто. Видя только кена, роль. И он сам, к своему ужасу, начал смотреть на них точно так же. Он перестал пытаться найти в их стеклянных, ярко раскрашенных глазах искру сознания, тень воспоминания, намёк на внутреннюю жизнь. Её там не было. Только отражение гирлянд и улыбки.       Только Какаши... Только в её взгляде, тёмном и глубоком, как колодец, была настоящая глубина. Понимание, накопленная боль, щемящая ирония. Жизнь, полная шипов и ран. И он, слепой идиот, умудрился обратить этот единственный настоящий взгляд в пустоту. Превратить его в тот же самый, стеклянный, кукольный взгляд ледяного презрения. Он заморозил последний живой родник в этой пустыне.       Теперь, в её отсутствии, все остальные взгляды стали не просто раздражающими- они стали невыносимыми, пыткой. Каждая встречающаяся улыбка, каждый выкрикнутый комплимент заставляли его внутренне содрогнуться, как от скрежета металла по стеклу. Он чувствовал дикое, иррациональное желание закричать им, этим манекенам, в их невидящие лица:       "Заткнитесь! Я не кен! Я не хочу, чтобы моя блядская одежда сияла! Мне плохо! Мне одиноко! Мне стыдно до тошноты! Я разрушил единственное настоящее, что было у меня здесь!"       Но горло не сжималось спазмом. Голос не рвался наруху. Он не мог. Потому что это нарушило бы фундаментальные, негласные правила мира- здесь все счастливы, все улыбаются, негативных эмоций не существует. И потому что они бы не поняли. Они бы склонили головы набок, улыбки их не дрогнули бы, и они предложили бы "супер-весёлую игру" или "волшебный лимонад", чтобы "развеять грусть". Они бы лечили несуществующий симптом несуществующими средствами.       Он просто хотел быть свободным. Не в бытовом, приземлённом смысле "уйти из этого бара" или "сменить работу". Свободным от этой пластиковой, совершенной оболочки, ставшей ему саваном при жизни. Свободным от этих дурацких, обязательных к исполнению радостей. Свободным чувствовать то, что он чувствует на самом деле: гложущую боль, тоску, жгучий, разъедающий стыд, чёрное, беспросветное отчаяние. Свободным дышать полной грудью- не этим сладким, искусственным, воздухом, а тем, прежним, с пылью и пыльцой, с выхлопами и запахом ближайшей пекарни, с непредсказуемостью и объёмом.       Он хотел рассечь этот удушающий небосвод, как тупым ножом рассекают холст, вырваться вон из этой тесной коробки для игрушек. Коробки, в которой у каждой куклы было своё предопределённое, прописанное в инструкции место, свой набор аксессуаров, своя бессмысленная, однообразная роль в вечной пьесе.       Он хотел разжечь в своём сердце, в этой ледяной пустоте, настоящее солнце. Горячее, нещадное, которое может обжигать кожу до волдырей, сушить губы, слепить глаза, а не эту мягкую, розовую, ненастоящую подсветку, имитирующую рассвет. Чтобы мир вокруг улыбнулся ему с надеждой кроткой, но настоящей, идущей из глубины, а не нарисованной на лице. Чтобы лица вокруг были не масками, а живыми, меняющимися лицами, которые могут быть некрасивыми, уставшими, испуганными, злыми- но честными. Чтобы можно было, задрав подбородок, почувствовать на коже порыв ветра свободы, несущий с собой пыль и семена.       Он хотел стать птицей. Маленькой, хрупкой, невзрачной птицей. Пусть её жизнь короткая, длится недолго- один, два сезона. Пусть в ней будет холод зимних ночей, голод бескормицы, опасность когтей кошки и разбитых стёкол, ежедневная борьба за существование. Но она вольная. Она может взлететь, куда захочет- на верхушку самого высокого дерева, на карниз чужого дома, в неизвестную даль. Может петь не потому, что её завели ключом, а потому, что ей хочется- от радости, от тоски, от просто избытка жизни. Может ошибиться, упасть и разбиться о землю. Но она живая. Её сердце, крошечное и быстрое, бьётся, как бешеный моторчик. Её тёплая кровь течёт по тонким венам. Она чувствует страх, заставляющий замирать, и радость полёта, опьяняющую, как вино. Её существование имеет вес, плотность, хрупкость- а значит, и бесценность. А здесь.. была только красивая, вечная невесомость небытия. Вечная жизнь, лишённая самого смысла жизни- борьбы, роста, увядания, чувств. -Здесь красиво и только,- с горечью сказал он, оглядывая свою прекрасную, будто сошедшую со страницы каталога комнату.       Красота эта была утомительной, давящей, как переизбыток сахара. Как обязательный новогодний праздник, с которого ты не можешь уйти, уже сто раз слышал все тосты, устал от мишуры, от музыки, от вымученных улыбок родственников, от всего этого сияющего великолепия. Ты хочешь тишины, темноты, простоты белой стены. А тебе подносят очередной блестящий, с трубочкой и зонтиком, коктейль и хором говорят: "Веселись! Ты же должен веселиться!"       И в этот момент тоска по старому миру, по его грязи и подлинности, накатила такой острой, почти физической волной, что он инстинктивно схватился за грудь, там, где когда-то было сердце. Ему не хватало не просто ощущений. Ему не хватало своих старых, грязных, примитивных, но таких действенных инструментов для борьбы с внутренней болью. Ему отчаянно хотелось, чтобы погасили этот неутихающий, тихий пожар в душе. А для этого, по старой, глупой привычке, нужна была сигарета. Настоящая, с едким дымом, который щиплет горло, заставляет закашляться, оставляет на языке горький, въедливый привкус и на время притупляет острые углы сознания, сглаживает границы реальности. И пойло. Настоящее, крепкое, обжигающее, ворованное у отца в молодости пойло. Виски, от которого першит в горле. Водка, от которой сжимается желудок. Что угодно, что бьёт в голову тупым, тяжёлым молотком, заливая тлеющий пожар души ледяной, ядовитой, но такой желанной влагой забвения.       Он почти физически, до слюноотделения в несуществующих слюнных железах, вспомнил вкус того, пятого мохито в свой прошлый день рождения. Слишком сладкого, липкого, с пожёванным от нервного напряжения бумажным фильтром ментоловой сигареты, который он то и дело прикусывал. Ту самую химическую, приторную сладость во рту, смешанную с горьким пеплом табака и ещё более горьким привкусом собственного унижения и глупости. Это было отвратительно, тошнотворно. Но это было ощутимо, осязаемо. Это было грубым, но неоспоримым доказательством того, что он жив, что он может чувствовать отвращение к самому себе, что он может травить своё тело и душу, пытаясь что-то заглушить, забыть. Здесь же не было даже этого примитивного, животного выхода. Нельзя было напиться до потери сознания. Нельзя было отравиться до рвоты. Нельзя было навредить этому проклятому телу хоть сколько-нибудь. Боль, стыд, тоска были только внутри, в сознании, запертом в пластиковом теле, и им не было выхода наружу. Не было катарсиса через страдание плоти. Не было очищения через слёзы или рвоту. Только замкнутый цикл ментальной агонии.       Наруто беззвучно, как подкошенный, упал на колени посреди комнаты, уткнувшись лбом в прохладный, неестественно мягкий, ворсистый "ковёр". Он не мог плакать, не мог кричать. Не мог даже нормально, по-человечески, затрястись в истерике- его тело оставалось неподвижным, идеально красивым даже в позе отчаяния. А внутри, за этой непроницаемой гладкой бронёй, бушевала, не находя выхода, настоящая буря. Отчаяние, ярость, стыд бились, как птицы о стекло, отражались от стен его сознания и возвращались с удвоенной силой, усиливаясь с каждым болезненным отскоком.       "Я хочу быть живым,- молился он беззвучно, обращаясь не к богу, в существование которого никогда особо не верил, а к тому, кто создал этот безумный мир, к тому, кто бросил его сюда в наказание или по ошибке, в надежде, что эхо его мысли как-нибудь отзовётся- Я хочу чувствовать. Хочу, чтобы мне было больно- остро, ясно, физически. Хочу, чтобы было горько во рту от обиды. Хочу, чтобы было холодно, и я дрожал, стискивая зубы. Хочу, чтобы было жарко, и пот стекал по спине. Хочу уставать так, чтобы валиться с ног. Хочу хотеть есть и пить, чтобы текли слюни. Хочу, чтобы моё сердце колотилось, как сумасшедшее, от страха высоты или от любви, от которой перехватывает дыхание. Хочу, чтобы по моей коже бежали мурашки от прикосновения или от прекрасной музыки. Хочу быть уязвимым, хрупким. Смертным. Хочу иметь возможность ошибиться и умереть от этой ошибки. Потому что если нет смерти, нет конца, нет риска потерять всё, то нет и жизни. Нет её ценности. Есть только бесконечное, бессмысленное существование игрушки на витрине. Вечная выставка самого себя. И это- худшая пытка".       Он бы отдал всё, чтобы вернуть назад. Ту ночь у бара. Её хриплый, уставший до глубины души голос, выдохнувший ту, роковую фразу. Он бы подошёл иначе. Или не подошёл бы вовсе, проявив хоть каплю уважения и понимания. Просто посмотрел бы на неё‐ на настоящую её, с выгоревшим взглядом- и увидел бы не тело, не объект, а усталость, боль, одиночество. Человека, такого же потерянного, как и он сам, только по-другому. Он бы купил ей чашку крепкого, чёрного кофе, просто так, без намёков, без скрытых мотивов. Сказал бы, не улыбаясь похабно, а серьёзно: "Похоже, у тебя был уебанский день". И, может быть, сел бы рядом, не лезя с расспросами, просто помолчал, разделив тишину и тяжесть вечера. Но нет. Он, как слепой щенок, полез в ширинку. И запустил маховик этой чудовищной, цикличной истории. Начал цепь событий, которая привела его сюда, в этот розовый ад, и привела к ней- чтобы в финале наступить на те же грабли.       А потом.. этот мир. Их случайная встреча на очередной вечеринке. Их встречи. Их долгие, тихие разговоры на пляже, под бракованной пальмой. Её осторожное, постепенное доверие, которое она, оказывается, ему подарила, зная всё. Зная, кто он. Помня его лицо, его наглую улыбку, его пошлые слова. Она видела в нём того самого бармена-придурка- и всё равно позволила себе сблизиться. Всё равно открылась. Всё равно показала ему свои шрамы, свою тоску. Она дала ему шанс, которого он не заслуживал. Второй шанс. И он.. снова, в самый важный момент, всё испортил. Снова, как тупое животное, свёл тонкую, хрупкую, чистую ткань их отношений к примитивной физиологии. К телу. К тому самому, от чего она бежала сюда, в этот мир. К тому, что для неё было синонимом лжи, унижения, товарно-денежных отношений, одиночества в толпе. Он не усвоил урок. Он прошёл круг и вернулся в ту же точку- точку слепого, самоуверенного неведения.       Но.. неужели уже поздно? Да, для того, чтобы изменить прошлое, стереть свои ошибки- поздно. Навсегда. Но.. для того, чтобы смотреть вперёд? Для того, чтобы попытаться объясниться? Не оправдаться- он не заслуживал и не искал оправданий. Они были бы ложью. А объясниться. Выговорить, выплеснуть наружу эту кашу из осознаний, боли, стыда и тоски, которая сейчас клокотала в нём, угрожая разорвать пластиковую оболочку изнутри. Показать ей, что он наконец-то, ценой невероятной боли, увидел. Увидел её боль, её раны, её бегство. Увидел свой стыд, свою ограниченность, свою пошлую сущность. Увидел, наконец, разницу между чистотой, бескорыстностью чувств, которые они могли бы здесь иметь, и грубой, примитивной пошлостью физиологии, которую он принёс с собой, как чемодан без ручки. Может быть, она снова ударит его. Может, выгонит, хлопнув дверью. Может, её взгляд останется таким же ледяным, пустым, мёртвым, каким был в финале их ссоры. Но он должен попробовать. Сделать этот шаг. Потому что иначе эта вечность, этот бесконечный ад тоски и саморазъедания будут невыносимы. Потому что иначе он сойдёт с ума, глядя на эти вечно улыбающиеся куклы и помня её настоящее, живое лицо- единственное настоящее лицо во всём этом мире.       Он поднялся с пола. Движения были медленными, механическими, будто его завели ключом на спине. Но решимость, маленькая, слабая искра, зародившаяся в глубине его души, в самой сердцевине пустоты, придавала им какую-то новую, странную твёрдость. Он подошёл к зеркалу, в котором отражалась во всей красе его кукольная, нереальная внешность. Он вглядывался в свои нарисованные, ярко-синие, бездонно-пустые глаза. -Ты- оболочка,- сказал он своему отражению тихо, но чётко- Но.. внутри тебя кто-то есть. Тот, кто ошибался. Грубо, по-дурацки. Тот, кто причинил боль единственному живому существу в этом мёртвом царстве. Тот, кто хочет, должен, обязан попытаться загладить вину. Не для прощения, а для честности. Иди. Скажи ей. Всё, что копилось. Не проси прощения. Она не поверит. Просто.. посмотри в глаза. Прямо. Не отводя взгляда. Покажи, что ты наконец-то понял. Что ты увидел не барби, не куклу, а Какаши. Ту самую. Из бара. И ту, что здесь. И извинись. Сначала перед той, у бара. Потом- перед этой, здесь. Если она.. хотя бы позволит тебе договорить.       Он глубоко, по привычке, вдохнул, но грудная клетка не расширилась, лёгкие не наполнились воздухом. Затем резко развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Он вышел на улицу, под искусственное небо, начинающее розоветь и золотиться в запрограммированной имитации рассвета. Куклы вокруг, в пижамках и халатиках, начинали просыпаться, потягивались с милыми звуками, обменивались стандартными, бодрыми утренними приветствиями.       Он не отвечал, не кивал, не улыбался. Он шёл, глядя прямо перед собой, пробиваясь сквозь этот сладкий, липучий мираж беззаботного утра. Он знал, куда идти. К её домику. К тому месту, где жила не барби, а Какаши. Та, что помнила стук дождя по крыше и вкус настоящей усталости.       Он не знал, что скажет, когда увидит её. Слова казались пустыми, беспомощными, бессмысленными после того, что он натворил, после той раны, что нанёс. Но он знал, что должен посмотреть ей в глаза. Не для того, чтобы выпросить шанс, вернуть всё как было. А для того, чтобы.. просто посмотреть. Как человек, который осознал глубину своей ошибки и не бежит от этого осознания. Как тот, кто наконец-то прозрел, даже если прозрение пришло слишком поздно, стоило ему всего света этого розового мира и обнажило его собственную неприглядную суть.       Он просто хотел быть живым. Хоть на мгновение. Хоть в этом одном поступке- идти навстречу своему стыду, своей вине, возможному окончательному отвержению. И этот шаг, эта отчаянная, наивная попытка, этот риск быть разбитым вдребезги окончательно и бесповоротно- был единственным живым, человеческим, не запрограммированным поступком, который он ещё мог совершить в этом мёртвом, прекрасном, вечном мире. Его личным бунтом против пустоты.