Барби

      Воздух в павильоне был густым, приторным от запаха искусственного кокоса и сияющей мишуры. Сотни гирлянд, имитирующих звёзды и светлячков, мерцали под потолком, нарисованным в тёмно-синих и фиолетовых тонах- бездонное небо, в котором никогда не появлялись настоящие созвездия. Громкая, заводная музыка лилась из скрытых динамиков, заставляя пластиковые ноги сотен барби и кенов отбивать чёткий, весёлый такт. Это был ритм, под который нельзя было грустить.       Наруто держал руку Какаши. Не просто так- их пальцы были переплетены, ладонь к ладони, в странной пародии на анатомию: выпуклые, гладкие подушечки пластика, лишённые линий судьбы, температуры, влажности. Для всех вокруг они были просто ещё одной идеальной парой, затерявшейся в танцующей толпе. Двумя куклами из одной коробки. -Идеальный вечер, правда?- крикнул он ей, наклоняясь, чтобы его было слышно сквозь шум. Его голос звучал слишком громко, слишком восторженно- таким, каким он и должен был звучать здесь.       Какаши повернула к нему голову. Её тёмные глаза, обычно такие насмешливые и глубокие, сейчас блестели отражённым светом гирлянд, словно два осколка ночного неба, пойманные в ловушку поддельного свода. Она улыбнулась- не своей обычной, чуть кривой усмешкой, а широкой, открытой улыбкой. Но в уголках её глаз, в едва заметной игре мимических мышц, Наруто уловил тот самый огонёк. Их общий секрет. Их обоюдное знание о том, что они- актёры на этой сцене. -Совершенно идеальный!- отозвалась она, и её голос тоже звенел этой фальшивой, но такой необходимой здесь нотой радости- Мы же лучшие танцоры, да? Просто смотри, как они все смотрят!       Она была права. Их синхронность выделялась даже здесь, среди сотен идеально танцующих пар. Потому что они не просто выполняли программу- они делали это с каким-то внутренним, едва уловимым сарказмом, с подтекстом. Они кружились, их движения были синхронными, выученными- лёгкий шаг, поворот, ещё шаг. Тела, лишённые настоящей плоти и тепла, двигались с грациозной, неживой точностью. Но в их взглядах, которые постоянно встречались, шёл совсем другой разговор. Молчаливый диалог понимания и терпения. Диалог тех, кто знает, что занавес- всего лишь ткань, а свет софитов- лишь лампочки. -Смотри!- Какаши кивнула в сторону главной сцены, где особенно ярко сияли прожектора- Кажется, сейчас будут объявлять конкурс на самую сияющую улыбку. Наш поезд. Готов?       Наруто кивнул, чувствуя прилив азарта. Их план был прост: привлечь внимание, стать центром события на пару минут, а потом, когда все взгляды будут прикованы к сцене, тихо исчезнуть. Это был их маленький бунт против тотальной вовлечённости. Он глубоко вдохнул и громко, на всю округу, воскликнул: -Эй, всем сюда! Я хочу кое-что сказать!       Музыка не стихла, но несколько ближайших пар остановились, повернув к ним головы с одинаково-любопытными выражениями. Улыбки не сходили с их лиц, но в глазах появился ожидаемый интерес. -Я должен всем сказать,- продолжал Наруто, изображая переполняющие его эмоции, размахивая свободной рукой- Что сегодня- самый счастливый день в моей жизни! Потому что у меня есть она! Самая прекрасная, самая удивительная барби во всём Барбиленде! Я.. просто сияю от счастья!       Он поднял их сцепленные руки. Вокруг раздались стандартные, одобрительные возгласы: "Оо! Как мило!", "Идеальная пара!", "Любовь- это так здорово!", "Вам нужно участвовать в конкурсе на лучшую пару!". Какаши притворно смущённо опустила голову, потом подняла на него взгляд, полный игровой нежности. -И мой кен- самый лучший! Самый внимательный и весёлый!- провозгласила она, и её голос звенел, как колокольчик, подчёркнуто высоко и чисто.       Их окружили плотнее, закидали комплиментами, потрепали по плечам. Они выдерживали это, улыбаясь, кивая, обнимаясь для всеобщего обозрения. Наруто поймал её взгляд поверх головы какой-то розововолосой барби. Всё тот же огонёк. Почти незаметный кивок. Сейчас. -Ой, смотри, кажется, моя причёска немного пострадала от твоего энтузиазма!- с игривой паникой в голосе сказала Какаши, касаясь рукой своих идеальных серебристых волн- Мне срочно нужно поправить! Иначе как я буду сиять? -Пойдём, я тебе помогу! Знаю одно укромное местечко!- тут же отозвался Наруто с преувеличенной готовностью.       И прежде чем кто-либо успел что-то сказать или предложить помощь, они, словно сговорившись, рванули с места. Не пошли, а именно рванули. Смеясь- уже не для публики, а по-настоящему, тем смехом, что рождается где-то глубоко в диафрагме и согревает изнутри- они пробились сквозь расступившуюся толпу и выбежали из павильона в "ночь" Барбиленда.       Бежали они легко, их пластиковые ступни почти не шумели. Фоновый шум вечеринки быстро остался позади, сменившись гулкой, искусственной тишиной ночного города. Они бежали, не отпуская рук, и ветер трепал её серебристые локоны. Воздух пах озоном и сладкой пыльцой.       Наруто чувствовал, как внутри него что-то поёт. Этот побег, эта тайна, это их сближение- всё слилось в один ослепительный ком счастья. Он смотрел на её профиль, на смеющиеся губы, и его переполняла нежность, острая и почти болезненная. Он хотел.. чего-то большего. Какого-то финала, точки, кульминации этого чувства. В его старом мире такой кульминацией, завершением любого сближения, любых намёков и танцев, всегда было физическое слияние. Здесь этой возможности не существовало в принципе. Их тела были гладкими, целостными, лишёнными каких-либо атрибутов, отверстий или выпуклостей, предназначенных для этого. И от этого его радость была странно ущербной, отравленной тихой, фоновой тоской по той самой "нормальности", которую он когда-то считал единственно возможной.       Они добежали до пляжа, запыхавшись. Их валун, их бракованная пальма, их картонное море с неподвижными волнами- всё это было тут, их личное убежище. Место, где они могли ронять маски.       Остановившись, они всё ещё держались за руки. Наруто повернулся к ней. Её грудь под лёгким фиолетовым платьем ритмично поднималась и опускалась, на щеках играл румянец- не настоящий, а какой-то внутренний, сияющий из-под гладкой поверхности пластика. Она была невероятно красива в этой ненастоящей красоте. И в этот момент- совершенно настоящая в своей сути. -Фух,- выдохнула она, наконец отпуская его руку и опираясь ладонями о колени- Пронеслись. Как в каком-нибудь старом фильме про побег. Только без полиции и вертолётов. -Лучше, чем в кино,- сказал он, и голос его звучал глубже, серьёзнее. Вся игривость осталась там, на танцполе.       Он шагнул ближе, сокращая расстояние до минимума. Она выпрямилась, смотря на него. В её глазах всё ещё плескались искры от бега и смеха, но теперь к ним добавилась какая-то тихая, тёплая глубина, медленно успокаивающееся море после шторма. Он не мог больше сдерживаться. Он поднял руку и очень нежно, как будто касаясь чего-то хрупкого, провёл кончиками пальцев по её щеке. Пластик был гладким, прохладным, абсолютно однородным. Никакой бархатистости кожи, никакого тепла, никакого пульса под подушечками пальцев. Но для него это было самое желанное, самое значимое прикосновение в мире. Потому что за ним стояла она.       Он смотрел в её глаза, тонул в них, и весь этот фальшивый мир- розовый, безопасный, лишённый боли- вдруг показался ему не ловушкой, а даром. Странным, извращённым даром. Даром, который подарил ему её. Его грудь переполнило чувство, которое он уже не боялся назвать, даже про себя. Любовь. Да, именно так. Любовь в мире, где не было ничего физического, чтобы её подкрепить. Любовь, парящая в вакууме.       И на этой волне абсолютной, казалось бы, гармонии, рванулись наружу слова. Они выскочили без мысли, без цензуры, без фильтра между чувством и речевым аппаратом. Он сказал это не ей. Он сказал это в тишину, картонному морю, звёздам-лампочкам, самому себе. Голос его звучал тихо, сокрушённо, пропитанно самой искренней, мучительной тоской по чему-то утраченному: -Как же жалко.. что этот мир фальшивый.. что тут нельзя.. ну, заняться сексом. Иначе.. всё было бы идеально.       Он имел в виду всё. И близость, и страсть, и то окончательное слияние, которое в его понимании было венцом любви, её логическим и физическим завершением, точкой, после которой можно было выдохнуть и сказать: "всё, мы вместе". Ту самую "ширинку", дорогу к которой он всегда искал, конечную цель любого флирта, любого сближения. Ту самую, к которой он когда-то так грубо лез. И которую теперь, даже найдя нечто большее, несравненно более ценное, всё равно бессознательно, на каком-то животном уровне, жаждал как подтверждения, как штампа "реальности" на их отношениях.       Сначала ничего не произошло. Секунда, другая тишины, в которой был слышен только отдалённый гул музыки и голосов.       Потом он почувствовал это физически. Рука, которую он держал всего мгновение назад, в его памяти всё ещё была тёплой от совместного бега- превратилась в его ладони в ледышку. Не просто остыла, а стала абсолютно неживой, каменной, чужеродной. Он посмотрел на Какаши.       Улыбка исчезла с её лица не постепенно, не тая, как мороженое. Она рассыпалась, как хрустальный бокал, ударенный молотком об каменный пол. Всё её живое, одушевлённое выражение- огонь в глазах, лёгкие морщинки у глаз от смеха, мягкость губ- всё это стёрлось, сменившись пустой, ледяной, идеально гладкой маской.       Она медленно, с невероятным усилием, будто её суставы действительно заржавели от времени и лжи, выдернула свою руку из его. Движение было резким, отрывистым, полным отвращения.       Она смотрела на него. Сначала с недоумением, будто не расслышала или услышала что-то на непонятном языке. Потом в её тёмных глазах вспыхнуло понимание. И не гнев первым пришёл в них. Сначала пришла боль. Глухая, вселенская, разочаровывающая боль, от которой её взгляд стал стеклянным и бездонным, как треснувшее зеркало, отражающее пустоту. -Этот.. мир.. фальшивый?- произнесла она наконец.       Каждое слово она выговаривала отдельно, с леденящим, ядовитым сарказмом, вкладывая в него всю накопившуюся горечь. Голос её был ровным, низким, и от этого становилось ещё страшнее. Это был не крик, а приговор.       Наруто почувствовал, как внутри у него всё проваливается в чёрную, липкую яму. -Какаши, я.. не это имел в виду... -Да это тот мир был в тысячу раз фальшивее!- её голос сорвался, превратившись в сдавленный, хриплый крик, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Она отшатнулась от него, как от прокажённого, сделав два резких шага назад- Там всё- абсолютно всё- строилось на этом! На этом твоём "сексе"! Любовь, разговоры по душам, ужины при свечах, прогулки под луной, букеты цветов, глупые переписки- всё это было просто.. красивой обёрткой! Приманкой! Фантиком! Чтобы добраться до главного, до сути! До твоего "секса"! И все это знали! Все играли в эту игру! И я..,- голос её дрогнул- Я была в этой игре расходным материалом!       Она резко, почти отчаянно махнула рукой, описывая дугу, в которую входили и их пляж, и валун, и беззвёздное небо, и весь этот розовый, плоский мир. -А здесь.. всё иначе. Здесь нет этой.. грязной, очевидной, конечной цели! Здесь всё- на чувствах. На простом, чистом желании быть рядом. Слышать, понимать, молчать вместе и чтобы это молчание было громче любых слов. Смеяться просто так, потому что смешно, а не потому что смех- это шаг на пути к постели! Здесь ты можешь любить, не ожидая в финале обязательного "бонуса" в виде этого.. акта! И это..,- голос её снова задрожал, но теперь от ярости, чистой, беспощадной- Это настоящее! А то, откуда мы.. это была грязная, пошлая, лицемерная ложь! Цирк, где все были и зрителями, и дрессированными животными, бегающими по кругу за куском сыра в виде оргазма!       Она почти выкрикнула последнее слово, и оно прозвучало в тишине пляжа похабно, грубо, как плевок.       Её слова обрушились на него лавиной, но странным образом он почти не слышал их смысла, не пропускал через сознание. В его голове засела и пульсировала, как раскалённая игла, вбиваемая в голову, единственная мысль, затмевающая всё. Она знает это слово.       Она не спросила: "Что такое "секс"?" Она не нахмурилась в непонимании. Настоящие куклы Барбиленда не знали этого слова. Их лексикон был ограничен "весельем", "дружбой", "стилем", "любовью" в самом абстрактном, не имеющем физического измерения понимании. Услышав это слово, она не отреагировала бы вовсе или восприняла бы как бессмысленный набор звуков. Но Какаши отреагировала. Лично, болезненно, яростно. Как на оскорбление. Как на предательство.       Мозг Наруто, долгое время пребывавший в полусне, в состоянии шока и принятия, работал теперь с бешеной, болезненной скоростью. Пазл, кусочки которого он лениво, почти нехотя собирал всё это время, вдруг сложился в чёткую, ослепительную, ужасающую картину.       Её странная, некукольная, слишком человеческая мудрость. Её воспоминания- не смутные образы, а детальные, чувственные: запах дождя, ощущение усталости в костях. Её сарказм, её ирония, тонкие, как лезвие. Её грусть, которую она не всегда могла скрыть за улыбкой барби. Её понимание его тоски, его растерянности. Она спрашивала не как кукла, интересующаяся "снами", а как человек, тоскующий по дождю. Она не кукла. Она никогда ею не была. Она такая же, как он. Человек. Душа, сознание, личность- заточённая в пластиковую, вечно улыбающуюся оболочку. И она знала. Всегда знала.       И первым чувством, хлынувшим на него после этого ослепляющего озарения, было не облегчение, не радость от подтверждения догадок. Это было жгучее, удушающее, рвущее изнутри чувство предательства. Глубокого, личного предательства. -Ты..,- его собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо, будто его горло сдавило тисками- Ты знала.?       Она замолчала, смотря на него. Её лицо всё ещё было искажено болью и гневом, но теперь в её глазах промелькнуло что-то ещё- мгновенная паника, осознание своей ошибки, проговорки. Но было уже поздно. -Ты всё время знала, кто ты?- он сделал шаг вперёд, и теперь уже в его голосе, в его позе, во всём его пластиковом теле зазвенела ярость, горячая и слепая- И.. кто я? И молчала? Всё это время? Играла со мной в эти.. дурацкие, наивные игры про "сны" и "воспоминания"? Притворялась, что мы вместе что-то разгадываем? -Играла?- фыркнула она, и в этом коротком, резком звуке было столько концентрированного презрения, что он физически отпрянул- Я не играла, Наруто. Я выживала. И пыталась.. помочь выжить тебе. Не сойти с ума от одиночества в этой розовой тюрьме. Сказать?- она горько усмехнулась, и это была её настоящая, кривая усмешка, но сейчас она резала, как стекло- А что я должна была сказать, по-твоему? "Привет, я тоже несчастная душа, застрявшая в теле игрушки за какие-то грехи, давай страдать вместе и ностальгировать по тому, как у нас там были члены и вагины, которых тут нет?" Это сблизило бы нас?       Она выплюнула последние слова с таким нескрываемым, физиологическим отвращением, что ему стало по-настоящему тошно, заурчало в несуществующем желудке. -Ты бы испугался!- продолжила она, её голос набирал силу и горечь, становясь твёрдым- Ты бы отшатнулся от сумасшедшей, которая несёт такой бред! Или, что хуже, что гораздо хуже..,- она замолчала, вдохнула, и её взгляд стал острым- Ты бы взглянул на меня по-другому. Сразу. Как на женщину. Из того мира. Со всеми вытекающими. Со всеми твоими старыми, грязными шаблонами. И наша.. эта наша хрупкая, нежная, чистая.. дружба.. всё, что мы построили здесь.. рассыпалось бы в прах в первую же секунду! Ты стал бы видеть во мне не меня, а стриптизёршу. Объект. И это.. было бы невыносимо. Лучше уж быть просто барби. -Так это и есть твоя правда? Прятаться?- зарычал он в ответ. Его собственная боль от раскрытия обмана, обида и смутный, глубинный стыд выливались в гнев. Яркий, удобный гнев. Он не слышал её боли, не слышал исповеди, слышал только её выбор. Её решение лгать- Притворяться куклой? Радоваться этому.. розовому мороку, этой вечной игре в дочки-матери для взрослых? Это не жизнь, Какаши! Это- детская комната для ссыкунов! Ты просто сбежала! Спрятала голову в эту безопасную, пластиковую скорлупу, как страус! И притворяешься, что тебе здесь хорошо!       Его слова, казалось, не ранили её, а лишь покрывали инеем, слой за слоем. Она стояла всё прямее, холоднее, отдалённее. Казалось, физическая дистанция между ними увеличивалась с каждой секундой. -Ты хочешь правды?- спросила она ледяным, безжизненным тоном, который был страшнее любого крика- Хочешь знать, почему этот "фальшивый" мир для меня- единственное спасение? Единственное место, где я могу дышать, не ощущая каждый раз, как в лёгкие вливается яд?       Она сделала паузу, и в этой паузе была такая концентрация накопленной боли, такого неподдельного страдания, что Наруто инстинктивно притих, гнев его на миг отхлынул, уступая место какому-то смутному, леденящему предчувствию. -Потому что в том, "настоящем" мире, я была стриптизёршей, Наруто,- выдохнула она, и голос её стал тихим, смертельно усталым, будто она сбрасывала с плеч неподъёмный груз- Я продавала вид своего тела. Каждый вечер. Каждую ночь. Мне улыбались, делали "искренние" комплименты, сыпали деньги в трусы.. а видели они только кожу, грудь, бёдра, изгибы талии, длинные ноги. Мои мысли, моя усталость после второй смены, моя тоска по чему-то большему, мои "странные", не вписывающиеся в образ умные мысли, мои книги, которые я читала в гримёрке- всё это было никому не нужно! Более того- это мешало. Мешало образу. Я была вещью. Которая должна улыбаться по заказу, двигаться по программе, пить с тобой виски и не думать. Потому что думающая вещь- это брак.       Она обвела рукой их пляж, их валун, море, пальму. -А здесь.. впервые за долгие годы я почувствовала, что меня видят. Что я кому-то интересна не потому, как я выгляжу в этом дурацком облегающем платье, а потому, что я говорю. Потому, как я молчу. Потому, что я помню запах дождя и могу описать тебе звук, с которым капли ударяются об асфальт. Здесь мне впервые за много-много лет сказали "ты интересная". И имели в виду меня. Какаши. А не мою оболочку, не стриптизёршу из стрип-клуба. Здесь я- личность! А не тело на продажу! Этот мир, с его дурацкими правилами и пластиковыми морями, для меня- единственное место, где я могу дышать полной, спокойной грудью и не чувствовать на себе этих.. голодных, пошлых, оценивающих взглядов!       Её исповедь, вырвавшаяся единым, страстным, надтреснутым потоком, обрушилась на него всей своей тяжестью. Но он был слишком ослеплён своей обидой, своим эгоизмом, своей мужской, примитивной логикой, что если "любишь"- то должен хотеть "этого". И если "этого" нет- значит, что-то не так. Значит, это ненастоящее. -Значит, это и есть твой рай?- с горькой, едкой насмешкой бросил он, не слыша, не желая слышать- Вечная игра в куклы? Ты же сама только что сказала- это фальшивка! Красивая, удобная фальшивка! Ты променяла свою боль, свою грязь, свою настоящую, живую, пусть и уродливую реальность- на вот это! На эту безопасную, стерильную, пластиковую смерть! Здесь невозможно нормально жить, Какаши! Просто не хочешь в этом признаться!       Слово "смерть" повисло в воздухе между ними тяжёлым, ядовитым облаком. Последней каплей, переполнившей чашу.       Лицо Какаши побелело. Не метафорически. Казалось, даже розоватый оттенок пластика под слоем краски потускнел, стал фарфоровым. В её глазах погас последний огонёк, последняя искра чего-то живого. Осталось только пустое, бесповоротное, леденящее презрение. Она взглянула на него так, будто видела впервые. И видела не того Наруто, с которым бегала и смеялась, а что-то мелкое, гадкое, пошлое и безнадёжно чуждое. Чужого.       Она резко, с неожиданной, почти отчаянной силой, замахнулась и ударила его. Пощёчина. Сухой, резкий, неживой звук. Пластик о пластик. Не больно. Совсем не больно. Но невероятно, унизительно стыдно. Она смотрела на него, и её взгляд прожигал его насквозь, выжигал всё внутри, оставляя только холодный пепел и пустоту. -Ты так ничего и не понял,- прошептала она. И в этом шёпоте не было уже ни ярости, ни боли. Только смертельная усталость. Усталость от всего. От миров, от людей, от надежд- Сначала полюби.. а потом уже лезь в ширинку. Я ведь..,- голос её сорвался на самой высокой ноте- Я ведь поверила тебе. Дура.       И она развернулась. Быстро, чётко, без колебаний, не оглядываясь. Её серебристые волосы мелькнули в розоватом свете ночных фонарей, прочертив в воздухе бледный, исчезающий след, и растворились в сгущающихся сумерках. Она ушла. Не побежала, как тогда, счастливая. Просто ушла. Навсегда.       Наруто стоял на месте, будто вкопанный в песок. Он медленно, очень медленно поднял руку и коснулся щеки, где прозвучал тот сухой, унизительный щелчок. Физической боли не было. Совсем. Ни малейшего намёка. Но внутри всё горело, болело и рвалось на части, как будто его живое, настоящее тело разорвали на клочья. Он был раздавлен. Не просто расстроен, а размазан в тонкую плёнку по песку этого дурацкого пляжа. Он потерял её. Не из-за злого рока, не из-за правил этого мира. Он разрушил всё сам. Одной глупой, пошлой, вырвавшейся из самых тёмных, недодуманных уголков его сознания фразой.       И тогда, сквозь сокрушительную волну стыда, отчаяния и самоуничижения, до него дошло. Словно далёкий гром, который слышен лишь через несколько секунд после вспышки молнии, когда уже понятно, куда она ударила.       "Сначала полюби, а потом лезь в ширинку, придурок".       Эта фраза. Тот самый голос. Низкий, хрипловатый от сигарет, с неповторимыми, ядовитыми нотками усталого сарказма. Серебристые волосы, которые он тогда, в полумраке бара, счёл просто дерзкой, кричащей краской. Тёмные, всё понимающие, взрослые, видевшие слишком много глаза. Холодная, отстранённая ясность взгляда, который видел его насквозь, как рентген. Стриптизёрша. Та самая. За стойкой.       Мир закачался, поплыл перед глазами. Два изображения- девушка за барной стойкой в полумраке, и девушка на пляже, слушающая его рассказы о снах с полуулыбкой и умными глазами- наложились друг на друга, замигали, как голограмма, и слились в одно.       Какаши. Это была она. Та, которую он попытался банально, шаблонно закадрить, не видя и не желая видеть в ней ничего, кроме привлекательной оболочки, очередной "ширинки" в перспективе. Та, которая отшила его той самой, точной фразой, которая врезалась ему в память навсегда. Та самая фраза стала его проклятием, его магическим заклинанием, его проводником в этот мир- ведь он думал о ней, повторял её, проклиная и не понимая, в ту самую ночь перед превращением. И она.. знала. С самого начала. С первой их встречи здесь. Она знала, что это он- тот самый наглый, самоуверенный бармен. И всё равно.. позволила себе сблизиться. Всё равно слушала его. Смеялась. Доверилась. Полюбила его здесь, в этом мире, где он был просто кеном, чистым листом, без своего прошлого хамства.       Ирония была чудовищной, цикличной, сокрушительной, как удар бумеранга, который вернулся и пробил ему грудь насквозь. Там, в реальном мире, он увидел в ней только тело, объект желания, и получил отповедь. Здесь, в этом странном чистилище, найдя нечто несравненно большее- дружбу, понимание, любовь в самом чистом, не замутнённом плотью смысле- он снова, в финале, в момент наивысшей близости, всё свёл к тому же. К телу. К пошлому, физическому желанию, к ширинке. Он не усвоил урок, преподанный ей тогда. Он прошёл целый круг ада, рая и чистилища, и вернулся в ту же самую точку- точку тупого, самоуверенного "придурка".       Его охватил не гнев. Его охватил вселенский, всепоглощающий, удушающий стыд. Стыд за самого себя. За того парня из бара. За этого кена на пляже. Они были одним и тем же. Он стоял на пустом, холодном пляже, и рушился не розовый, картонный мир Барбиленда. Рушился последний розовый, наивный замок его иллюзий о самом себе. О том, что он изменился. Что он стал лучше, глубже, чище. Зеркало, в которое он так и не решался по-настоящему, без жалости взглянуть, было разбито её отчаянным ударом. И в осколках, острых и беспощадных, он увидел своё истинное, жалкое, неизменное отражение. Увидел того, кто даже в бестелесном раю сумел всё испортить, потому что носил свою пошлость внутри, в самой душе.       Розовый свет ночи окончательно потускнел, симулируя глубокие, предрассветные сумерки. Включалась ночная подсветка- тусклые голубоватые лампочки вдоль дорог. Наруто не пошёл домой, в свой аккуратный, пустой кукольный домик. Он опустился на холодный песок у неподвижного моря и уставился в одну точку- туда, где исчез её силуэт.       Впервые за всё время, проведённое здесь, с момента пробуждения в этом пластиковом теле, ему захотелось плакать. Горько, безнадёжно, навзрыд, с рыданиями, которые рвут горло. Захотелось ощутить соль слёз на губах, влажность на щеках, спазмы в груди. Но слёз не было. Не было механизма для них в этом игрушечном, не имеющем слёзных протоков теле. Не было влаги. Только сухая, бесконечная, давящая пустота внутри гладкой, негнущейся оболочки.       Была только тишина. Холод гладкого, неживого пластика под пальцами, который уже никогда не согреется от прикосновения другой руки. И гулкое, бесконечное, как эхо в пещере, эхо её последних слов, которое било по пустой, мёртвой, безмозглой внутренности его пластиковой головы, как колокол по брошенному, забытому богом храму.       Он проиграл. Не этому миру. Не ей. Он проиграл самому себе. Самому старому, самому постыдному, самому неисправимому в себе. И теперь ему предстояло жить с этим знанием. В раю, который стал для него адом.