Объект 404

Темнота в недрах Этельгарда никогда не была абсолютной, первозданной пустотой. Она представляла собой некую вязкую, почти осязаемую субстанцию — густую, маслянистую взвесь, густо пропитанную мертвенным, едва различимым свечением контрольных индикаторов и призрачным мерцанием электрохромных панелей, которые, казалось, высасывали жизнь из самого пространства. Но для Кира Курседова, чье сознание медленно и мучительно выплывало из глубин тяжелого, лишенного отдыха забытья, весь этот колоссальный технологический комплекс сузился до размеров его собственной грудной клетки. Там, в тесном плену ребер, гулко, неритмично и как-то испуганно билось сердце, словно загнанный в силки зверь, предчувствующий скорую развязку. Он пришел в себя не от резкого звука и не от системного оповещения. Его вытолкнуло из сна липкое, леденящее ощущение чужого, пристального взгляда. Этот взгляд, казалось, обладал физической массой; он давил на него сквозь прозрачную перегородку, прошивая насквозь и лишая последних остатков тепла. Кир предпринял попытку сменить положение и приподнялся на локтях. Измученное тело тут же отозвалось целым каскадом протестующих стонов каждой отдельной мышцы. В этой камере он ощущал себя гротескной, сложенной вчетверо ростовой куклой, которую кто-то небрежно запихнул в коробку не по размеру. Острые колени с силой упирались в холодный, равнодушный пластик, а позвоночник ныл от многочасового пребывания в неестественной, изломанной позе. Он чувствовал каждую микроскопическую неровность пола своими тазовыми костями и выступающими лопатками, которые, казалось, вот-вот прорежут кожу. Его некогда яркие красно-черные волосы, крашенные в дерзком стиле сплит, теперь превратились в окончательно спутавшийся колтун, лишенный всякого блеска. Красноватая половина прядей тяжелым занавесом закрывала левый глаз, а черная — неприятно щекотала шею, напоминая о давно забытом комфорте. Кир резким, раздраженным движением откинул их назад, обнажая болезненно-острые, ярко выраженные скулы, которые в тусклом, фильтрованном свете казались еще более рельефными и мертвенными. Он машинально облизал пересохшие, пухлые губы, чувствуя, как они трескаются, превращаясь в сухую корку от хронического обезвоживания. Медленно, преодолевая сопротивление затекших шейных позвонков, он повернул голову направо. Сергей всё еще находился там, по ту сторону невидимого барьера. Казалось, он не сдвинулся ни на миллиметр с того самого мгновения, как основной свет был приглушен. Его поза оставалась неизменной, застывшей в своей безнадежности: плотно обхваченные тонкими руками колени и голова, низко опущенная на грудь. В этой беспросветной, удушливой мгле его хрупкая фигура воспринималась лишь как более плотный, концентрированный сгусток теней, лишенный человеческих очертаний. — Ты вообще спишь? — прошептал Кир. Его собственный голос в этой гробовой тишине показался ему абсолютно чужим — надтреснутым, сиплым и недопустимо громким. Звук разбился о стены, не встретив никакого отклика. В ответ не последовало ни единого вздоха, ни шороха. Только бесконечное, монотонное и сводящее с ума гудение системы вентиляции, которое в этом секторе заменяло собой белый шум, скрывая за собой звуки работающих механизмов. Тяжелый, спертый запах озона и едкой стерильности забивал ноздри, вызывая приступы легкого, тошнотворного головокружения. Кир, поддавшись внезапному порыву, пододвинулся вплотную к стеклу. Его кончики пальцев осторожно коснулись поверхности — она оказалась обжигающе ледяной, словно за ней не было жизни, а лишь космический вакуум. Он изо всех сил всматривался в непроглядную темноту соседней камеры, отчаянно пытаясь различить хоть какие-то детали, но обычное человеческое зрение бессильно пасовало перед этим искусственным мраком. — Эй, Акумов... — Кир снова позвал его, на этот раз добавив в голос чуть больше настойчивости, граничащей с отчаянием. — Я же знаю, что ты меня слышишь. У тебя же эти... уши. Ты, небось, слышишь даже то, как у меня кровь по жилам бегает и как легкие расправляются. На краткое, едва уловимое мгновение Киру почудилось какое-то движение в глубине соседнего бокса. Уши на макушке Сергея едва заметно дрогнули. Одно из них медленно, почти механически развернулось в сторону Кира, подобно высокочувствительному локатору, вылавливающему слабый радиосигнал в океане помех. Это зрелище было одновременно пугающим и необъяснимо завораживающим — наблюдать за человеческим существом, сохранившим повадки и инстинкты дикого, загнанного зверя. Затем Сергей начал поднимать голову. Это движение было мучительно медленным, словно каждый сантиметр давался ему с неимоверным трудом. Кир непроизвольно задержал дыхание, чувствуя, как в груди нарастает холодный ком. В этой тьме он по-прежнему почти ничего не видел — ни прямого, классического греческого носа соседа, ни его пугающе бледной кожи, ни исхудавшего, почти прозрачного тела. Видны были только глаза. Два ярко-зеленых, фосфоресцирующих огня вспыхнули во тьме, словно два изумрудных разреза в ткани реальности. Из-за генетической мутации зрачки Сергея обладали способностью отражать и усиливать малейшие, невидимые глазу частицы света, превращая их в ровное, потустороннее свечение. Это были глаза истинного хищника, запертого в высокотехнологичной клетке — глаза, полные невыразимой боли, предельной настороженности и какого-то древнего, первобытного холода, который не имел ничего общего с человеческими эмоциями. В этой абсолютной темноте создавалась пугающая иллюзия, будто эти глаза парят в воздухе сами по себе, изучая Кира как биологический объект. Кир замер, не в силах разорвать этот контакт. Его обычные карие глаза были совершенно бесполезны против этого мрака; он видел лишь эти два изумрудных клинка, которые, казалось, прошивали его мысли и чувства насквозь, заглядывая в самую суть его страха. — Я просто хотел узнать... — начал было Кир, но его голос оборвался на полуслове. В этот момент мертвую тишину сектора прорезал новый, чужеродный звук. Это не был стук охранного бота или стон другого заключенного. Это был шорох. Сухой, резкий, царапающий звук соприкосновения металла о металл, доносящийся откуда-то сверху — из глубины вентиляционной решетки, расположенной на стыке их камер. Зеленые огни мгновенно качнулись. Сергей резко зашевелился, сбрасывая с себя оцепенение. Кир услышал мягкий, почти неслышный шлепок босых ног по холодному полу. Длинный, гибкий хвост соседа промелькнул едва заметной серой лентой в слабом отсвете индикаторов. Сергей поднялся на ноги. Он двигался с пугающей, сверхъестественной грацией, несмотря на крайнюю степень истощения . Бесшумно, плавно, словно струйка дыма в безветренную погоду. Шорох в недрах вентиляции стал отчетливее и громче. «Он что, действительно подошел вплотную к стеклу?» — вспыхнула паническая мысль в голове Кира, пока он пытался осознать, что именно скрывается за этим скрежетом в стерильных внутренностях Этельгарда. Преодолевая сковывающую суставы слабость, Кир буквально пополз в сторону угла, где стык стены и потолка был прорезан узкой, хищной щелью вентиляционной решетки. Каждое движение отдавалось в коленях глухим стуком о полимерное покрытие пола. Он замер, прижавшись ухом к холодному, вибрирующему металлу, и на мгновение закрыл глаза, стараясь превратиться в один сплошной слух. И тут тишину разорвал звук. Это не был человеческий голос в привычном понимании — скорее, предсмертный хрип механизмов, лишенных смазки. — Перестань... шуметь... — прошелестело из темноты шахты. Голос был настолько сухим и безжизненным, что напоминал скрежет наждачной бумаги по старой, иссохшей древесине. Было физически больно слышать этот звук; казалось, человек по ту сторону не использовал связки недели, а может, и долгие месяцы. Каждое слово выталкивалось из легких с видимым усилием, словно горло Сергея было доверху забито колючим песком или битым стеклом. Кир вздрогнул, и по его позвоночнику пробежала волна ледяного озноба. Этот звук не принадлежал обычному парню, с которым можно было бы столкнуться в коридоре университета. Это был голос существа, которое уже одной ногой перешагнуло невидимую черту, отделяющую Homo Sapiens от чего-то иного, пугающего и необратимого. — Что? — Кир тоже перешел на шепот, почти касаясь губами ледяной решетки, чувствуя, как от его дыхания на металле оседает крохотное пятнышко пара. — Ты заговорил... Слава богу. Слушай, мы должны как-то... — Заткнись и слушай, — грубо перебил его Сергей. Хрип сменился коротким, свистящим выдохом, похожим на змеиное шипение. — У нас... слишком мало времени. Они скоро запустят... протокол. Цикл глубокого сна. Кир почувствовал, как сердце, и без того работавшее на пределе, совершило болезненный кувырок и забилось где-то в самом горле. Ритм пульса стал неровным, лихорадочным. — Что они делают с нами, Сергей? — быстро, захлебываясь словами, спросил он. — Что это за проклятое место? И почему ты... почему у тебя эти... Он замолчал, не решаясь произнести слово «уши» или «хвост». В этой стерильной камере реальность казалась слишком хрупкой для таких определений. Он слышал, как Сергей тяжело, со свистом дышит по ту сторону стены. Его легкие, казалось, работали на пределе возможностей, словно каждый вдох был для него маленькой битвой. — Ты здесь новый... — проскрежетал Сергей. В темноте вентиляции послышался легкий щелчок — Кир отчетливо представил, как в оскале блеснули острые, нечеловеческие клыки соседа. — Четвертый... за этот месяц в этой камере. Те, кто был до тебя... они не слушали. Они думали, что я с ума сошел. Они верили Доктору. — Я слушаю, — твердо отрезал Кир, сжимая кулаки с такой силой, что коротко остриженные ногти до боли впились в ладони, оставляя на коже полукруглые багровые следы. — Говори всё, что знаешь. Последовала долгая, мучительная пауза, заполненная лишь гулом далеких генераторов Этельгарда. Кир видел, как зеленые глаза Сергея там, внизу, у самого пола (видимо, он снова опустился на корточки или прижался спиной к стене), мерцают неровным, пульсирующим светом, подобно неисправным аварийным лампам. — Утром... — начал Сергей, и его голос стал еще тише, почти растворяясь в фоновом шуме вентиляционных турбин. — В столовой будут давать завтрак. На подносе рядом с миской... будет маленькая красная таблетка. Капсула без маркировки. Витамины, как они говорят. Для адаптации. Кир мгновенно вспомнил сегодняшний завтрак. Серый пластиковый поднос, безвкусная белковая каша, напоминающая клейстер, и эта самая капсула — ярко-алая, глянцевая, выглядящая почти красиво в этом монохромном мире. Он проглотил её, даже не задумавшись, надеясь, что она хоть немного утихомирит пульсирующую боль в висках. — Не ешь... красные таблетки, — Сергей выдавил эти слова с таким трудом, будто они весили по тонне каждое. — Никогда. Прячь их под язык. Делай вид, что глотаешь перед камерой. Потом... когда охранники уйдут... выплевывай в унитаз. Или затирай в щели пола. — Почему? Что в них, черт возьми, подмешано? — Кир почувствовал, как к горлу подступает липкий комок тошноты. — Они... подавляют волю. Размывают личность. И ускоряют... перестройку. Генетический дрейф. Если будешь их пить... через неделю ты забудешь, как тебя зовут. Твои воспоминания станут серыми, как эта стена. Ты станешь... послушным. Пластилином. Таким материалом, который им нужен для их... программ. Холодный пот выступил у Кира на лбу, скатываясь по виску. Он вспомнил то странное, ватное чувство отупения и равнодушия, которое накрыло его через полчаса после завтрака. Мир тогда перестал казаться таким пугающим, страх притупился, превратившись в далекий, неважный шум. Он списал это на шок, на защитную реакцию психики. Оказалось — это была химия. Чистый, выверенный расчет. — А ты? — голос Кира дрогнул. — Ты их не пил? Поэтому у тебя... всё это? Сергей издал звук, который мог быть как сухим, лающим кашлем, так и горьким, лишенным радости смешком. — Я пил... в самом начале. Они опыты над людьми ставят. С тобой будет также. Со всеми нами было так. У некоторых не получалась пережить эту перестройку организма. — Я вытащу нас отсюда, Сергей, — Кир вплотную прижался лицом к решетке, вдыхая этот дикий, звериный запах, который теперь казался ему единственным живым признаком в этом царстве пластика. — Я не знаю как. У меня пока нет плана, но я клянусь тебе... — Молчи... — голос Сергея сорвался на едва слышный, болезненный свист. — Слишком много слов. Просто... не ешь красные таблетки. Если хочешь... хотя бы на один день дольше остаться человеком. Зеленые огни в соседней камере резко, по-кошачьи метнулись в сторону. Кир услышал быстрый, смазанный шорох и мягкий прыжок — Сергей вернулся в свой излюбленный угол, подальше от света. Через секунду освещение в камере начало медленно, неумолимо нарастать. Глубокий индиго ночного режима плавно перетекал в ослепительно-белый, стерильный свет, от которого резало глаза. Стены, которые ночью казались прозрачными призраками, снова начали терять свою глубину, наливаясь матовой, непроницаемой белизной. Визуальный контакт прерывался. Последнее, что успел заметить Кир перед тем, как перегородка окончательно стала стеной — это кончик длинного черного хвоста, который нервно, дергано ударил по полу, прежде чем скрыться в тени. Кир остался сидеть у вентиляции, прижавшись лбом к холодной панели. Его карие глаза горели от напряжения и непролитых слез злости. В голове, словно заевшая пластинка, эхом отдавался хриплый, надломленный голос соседа. «Не ешь красные таблетки». Кир медленно поднял руки перед собой, рассматривая их так, словно видел впервые. Пальцы, длинные и тонкие, мелко дрожали — эта дрожь шла откуда-то из глубины предплечий, от самых костей, которые, казалось, все еще вибрировали в резонанс с гулом подземного комплекса. В холодном, хирургически точном свете, который теперь заливал камеру, его кожа приобрела странный, почти фарфоровый оттенок, а под ней отчетливо проступила сетка голубоватых вен. Свет прибывал, становясь агрессивным, выжигая последние тени. На его лице, осунувшемся за последние дни, ярко проступили скулы. Острые, словно выточенные из мертвого камня, они делали его лицо похожим на посмертную маску, лишенную жизни, но полную скрытого, затаенного напряжения. В этом беспощадном сиянии Кир чувствовал себя абсолютно обнаженным, выставленным на обозрение невидимым наблюдателям. Но внутри него, вопреки физической слабости, начало кристаллизоваться нечто новое. Это не был тот парализующий, липкий страх, который сковывал его в первые часы после пробуждения. На смену ему приходила ярость — не горячая и слепая, а ледяная, расчетливая, похожая на тонкое лезвие скальпеля. «Они хотят сделать меня послушным? — подумал он, и эта мысль отозвалась в сознании четким, сухим щелчком. — Хотят стереть меня, превратить в податливую массу, в безликое мясо для своих бесконечных экспериментов? В еще одну ошибку кода, которая будет тихо хрипеть в темноте?» Он невольно коснулся своих губ. Когда-то мягкие и пухлые, теперь они превратились в сухую, жесткую линию, плотно сжатую, словно запечатывающую внутри него все те крики, которые он так и не позволил себе издать. Это прикосновение было единственным жестом самосожаления, который он себе позволил, прежде чем окончательно принять новую реальность. «Нет. Этого не будет. Я буду прятать каждую их проклятую таблетку. И я найду способ поговорить с тобой снова, Сергей. Обязательно найду». Превозмогая тяжесть в мышцах, он начал подниматься. Каждое движение давалось с трудом, словно гравитация в камере внезапно увеличилась вдвое. Он выпрямился во весь свой рост, расправив плечи, чувствуя, как натягивается кожа на груди. В этот момент ошейник на его шее, этот символ его нового статуса «объекта», привычно и мерзко пискнул, посылая короткий контрольный импульс. Электронный надзиратель напоминал о том, что каждый его вдох задокументирован, а каждое движение — считано сенсорами. Кир полностью проигнорировал этот звук, даже не дернувшись. Его взгляд был прикован к той точке у самого пола, где еще мгновение назад мерцали нечеловеческие зеленые глаза. Стены были снова непроницаемы, гладкие и равнодушные, но он знал, что там, за слоем полимера, он не один. — Спасибо, сосед, — почти беззвучно произнес он, обращаясь к глухому пластику. Его шепот был полон такой тихой решимости, которой он сам от себя не ожидал. За стеной царила тишина, тяжелая и плотная. Но в какой-то момент Киру показалось — или он действительно услышал это сквозь гул систем жизнеобеспечения — короткий, глухой и почти одобрительный удар чего-то тяжелого по полу. Словно хвост крупного зверя один раз ударил по пластику, подтверждая, что сообщение принято. Битва за выживание в Этельгарде официально началась. И сегодня Кир выиграл свой первый раунд, просто отказавшись сдаваться.