Объект 404

Белый свет. Он не просто заполнял пространство, он обладал весом и плотностью, вгрызаясь в сознание еще до того, как веки успевали разомкнуться. В Этельгарде утро не наступало — его включали рубильником. Этот свет не имел ничего общего с мягким золотом рассвета или уютными тенями сумерек; он был стерильным, беспощадным, как удар хирургического скальпеля по обнаженной сетчатке. Кир дернулся на своей узкой койке, издав приглушенный стон, и инстинктивно вскинул руку, пытаясь отгородиться от этого сияния, превращавшего его камеру в раскаленную белую печь. Стоило попытаться сесть, как колени с глухим стуком врезались в холодный бортик кровати, а локоть неприятно щелкнул, встретившись с твердым пластиком стены. Кир сел, тяжело и хрипло дыша, словно после долгого бега. Спутанные пряди его сплита упали на лицо сальными иглами, почти полностью скрывая карие глаза, в которых сейчас плескалась лишь мутная смесь усталости и отвращения. Кир чувствовал себя старым, изношенным механизмом, чьи шестерни давно стерлись и теперь скрежещут при каждом повороте, хотя по меркам внешнего мира ему не было и двадцати. Ярко выраженные скулы на осунувшемся лице казались еще острее, словно кожа натянулась до предела и вот-вот должна была лопнуть с сухим треском. «Еще один день в раю», — пронеслось в его голове. Эта мысль не была горькой, она была пропитана концентрированным ядом, который он копил внутри себя, чтобы не сойти с ума. Тишину, плотную и вязкую, разорвал звук, ставший за это время привычнее биения собственного сердца: утробный лязг гидравлики и сухой, электрический щелчок электронного замка. Тяжелая дверь медленно, с достоинством хищника, ушла в паз. На пороге замерли те же двое. Они не были людьми в привычном понимании; они были функциями, инструментами системы, такими же бездушными, как видеокамеры под потолком. — Объект 404. На выход. Завтрак, — голос того, что стоял справа, был плоским и безжизненным, как лист дешевого металла, брошенный на бетонный пол. Кир медленно, превозмогая ломоту в суставах, поднялся. Колени предательски дрожали, и ему пришлось на секунду опереться о стену. Ошейник на шее ощущался как ледяная удавка. Он не душил, нет, он просто постоянно напоминал о своем присутствии, о том, что у каждой мысли и каждого жеста здесь есть свой предел и свой хозяин. Он вышел в коридор, сразу почувствовав босыми ногами стерильный, вытягивающий жизнь холод пола. Запах... этот специфический аромат Этельгарда он уже никогда не забудет. Смесь озона, резкого дешевого антисептика и чего-то едва уловимого, сладковато-гнилостного. Казалось, этот запах исходил от самих стен, пропитанных потом и страхом сотен таких же «объектов». Его вели по бесконечным переходам, где каждый метр был идентичен предыдущему. Кир честно пытался считать шаги, фиксировать повороты, надеясь составить в голове карту этого лабиринта, но всё было слишком однообразным, слишком выверенным, чтобы человеческий мозг мог за что-то зацепиться. Мимо проплывали матовые поверхности дверей, за которыми, как он знал, в такой же тишине сидели тени — бывшие люди, превращенные в порядковые номера. Столовая меньше всего напоминала место для приема пищи. Его усадили за тяжелый, привинченный к полу стол. Перед ним с сухим стуком поставили пластиковый поднос. Содержимое было предсказуемым: серая, комковатая каша, напоминающая разведенный клейстер, кусок хлеба, лишенного всякого вкуса, и... она. Маленькая красная капсула в отдельной прозрачной ячейке. Она лежала там, вызывающе яркая, как капля свежей крови на девственно чистом снегу. Кир почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось в рваном, паническом ритме. В памяти мгновенно всплыл хриплый, надтреснутый голос из вентиляционной шахты, который он слышал пару циклов назад. «Не ешь красные таблетки... Они выжигают волю. Они делают тебя пустым...» Один из конвоиров встал прямо за его спиной, так близко, что Кир кожей чувствовал исходящий от него холод. Второй замер сбоку, скрестив руки на груди и внимательно, не мигая, наблюдая за каждым микродвижением заключенного. Их взгляды давили физически, словно тяжелые плиты. Кир взял пластиковую ложку. Каша на вкус оказалась именно такой, какой выглядела — мокрым, безвкусным картоном. Он жевал медленно, с трудом проталкивая комки в сужающееся горло. Его пухлые губы подрагивали, но он изо всех сил старался сохранять лицо спокойным, маскируя внутреннюю бурю под маской тупого безразличия. Прямой нос уловил резкий, едва заметный химический запах, исходивший от таблетки, когда он на мгновение поднес поднос чуть ближе к лицу. Еда была такой-же безвкусной, что и вчера. В этот раз Кир разобрался с ней быстрее, чем в прошлый. И вот. Пришло время. Кир аккуратно взял капсулу двумя пальцами. Она была идеально гладкой, почти невесомой, и казалась теплой по сравнению с его собственными ледяными пальцами. Он мельком, из-под опущенных ресниц, глянул на охранника. Тот не сводил с него глаз, ожидая завершения ритуала. Кир поднес таблетку ко рту и в тот самый миг, когда оболочка капсулы коснулась языка, он молниеносным, отточенным движением пропихнул её под самый корень языка, в узкую складку слизистой. Чтобы закрепить успех, он сделал демонстративный, жадный глоток воды из пластикового стакана. Его кадык отчетливо дернулся — он действительно проглотил воду, но таблетка осталась на месте, обжигая слизистую своим химическим покрытием, которое начало медленно вступать в реакцию со слюной. Охранники переглянулись. Тот, что стоял справа, едва заметно, почти механически кивнул. — Закончил. В камеру, — скомандовал он, и в его голосе не было ничего, кроме скуки. Обратный путь показался Киру бесконечной пыткой. Он боялся даже лишний раз сглотнуть, чувствуя, как капсула начинает размякать, становясь липкой и склизкой под его языком. Его карие глаза лихорадочно бегали по стыкам стен; он был уверен, что его секрет написан у него на лбу, что его выдает дрожание жил на шее или слишком сбивчивое дыхание. Но охранники были слишком уверены в совершенстве своей системы и в том, что воля Объекта, если не давно сломлена, то начала процесс расщепления. Когда тяжелая дверь камеры наконец захлопнулась и щелкнул замок, отрезая его от внешнего мира, Кир рухнул на колени прямо у унитаза. Его тело сотрясала крупная дрожь. С трудом разжав челюсти, он выплюнул капсулу в ладонь. Она была уже деформированной, подтаявшей, потерявшей свой глянцевый блеск, но всё еще целой. С тихим, почти победным всплеском красная дрянь исчезла в темном зеве стока. Повезло, что унитаз установлен так, что на камере не видно, чем он занимается, пока повернут спиной. Наблюдающий, просто подумает, что Кира тошнит. А его болезненный вид это только подтвердит. Кир бессильно прислонился затылком к холодной стене, закрыв глаза. Его трясло от пережитого адреналина, но где-то глубоко внутри, под слоями страха и истощения, впервые за долгое время вспыхнула крошечная, острая, как бритва, искра триумфа. Он всё еще был здесь. Он всё еще был собой. «Я сделал это. Первая победа, суки. Первая маленькая победа», — эта мысль пульсировала в висках Кира, как ритмичный стук метронома. Он чувствовал, как по венам разливается горькое, почти ядовитое торжество. Во рту всё еще стоял химический привкус той самой красной таблетки. Это было незначительное действие в масштабах этой стальной тюрьмы, но для него оно стало актом высшего неповиновения. Он не позволил им растворить своё сознание сегодня.

***

День тянулся мучительно долго, превращаясь в бесконечную пытку статической тишиной. Кир мерил шагами свою клетку — четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Свет в камере, контролируемый невидимыми операторами, медленно тускнел, проходя через все стадии стерильного спектра, пока наконец не застыл в той самой сумеречной фазе индиго. Этот свет Кир уже успел возненавидеть всей душой: он не приносил покоя, а лишь окрашивал стены в цвет глубоких синяков, делая все вокруг нереальным и зловещим. Тишина в Этельгарде была не отсутствием звуков, а их извращенной формой — она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать каждый удар собственного сердца, каждый вдох и шум крови в сосудах. Ночью, когда тени удлинились и стали казаться живыми существами, затаившимися в углах, Кир услышал шорох. Это был не звук вентиляции и не далекий лязг автоматических дверей. Это было движение плоти. Он мгновенно, словно повинуясь инстинкту, которого у него раньше не было, сполз с койки и подполз к вентиляционной решетке, втискиваясь в холодный угол. — Эй... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Ты тут? — Тут... — голос Сергея донесся из-за стены, и он казался еще более сухим и ломким, чем вчера, словно связки парня превратились в старую пергаментную бумагу. — Вижу, ты живой. Значит, не сожрал конфетку. Кир горько усмехнулся, прижимаясь лбом к холодному металлу. — Выплюнул. От нее так язык немеет. Мне еще нужно будет привыкнуть к этому. С той стороны послышался странный звук. Кир замер, понимая, что Сергей подошел вплотную к решетке. В непроглядной темноте соседней камеры внезапно вспыхнули два ярко-зеленых огня. Это не было отражением света — в фазе индиго нечему было отражаться. Глаза Сергея светились собственным, фосфоресцирующим светом. Из-за мутации они приобрели вертикальный зрачок, придавая Акумову сходство с хищным призраком или демоном, сбежавшим из кошмаров старых сказок. — Хорошо, — прохрипел Сергей, и Кир увидел, как зеленые огни мигнули. — Теперь слушай меня внимательно, Кир. Запоминай каждое слово, потому что второй раз я повторять не буду. Кир еще сильнее прижался ухом к металлу. Он чувствовал исходящий от решетки ледяной холод и едва уловимый, мускусный запах дикого зверя, который теперь исходил от человека по ту сторону стены. — Кто они, Сергей? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Эти люди в белых халатах... их тут так много, они ходят по коридорам как тени. — «Белые халаты»... — Сергей произнес это словосочетание с такой концентрированной ненавистью, что Кир физически почувствовал её жар, пробивающийся сквозь решетку. — Это не люди, парень. Забудь это слово применительно к ним. Это генетики, биологи, мясники с дипломами престижных университетов. Для них мы с тобой — не личности. Мы — «Объекты». Просто наборы хромосом, удачные или неудачные комбинации нуклеотидов, которые можно перекраивать под их ебаные нужды. Слово на «е» прозвучало в устах Сергея неожиданно веско, почти как заклинание. В этой стерильной, вылизанной до блеска чистоте лабораторий, где каждый звук был регламентирован, мат казался единственной реальной, осязаемой вещью. — Ты ругаешься... — невольно заметил Кир. — А как еще, блядь, не сойти с ума в этой пластиковой жопе? — Сергей зашелся в сухом, надрывном кашле. Звук был болезненным, рваным, словно в его легких перекатывались острые камни. — Они забирают все. Имена заменяют номерами. Тела превращают в полигон для испытаний. Но они не могут забрать слова, если ты сам их не отдашь. Когда я говорю «пиздец», я вспоминаю, что я всё еще человек, а не подопытная крыса в лабиринте. Понимаешь? Ругайся, Кир. Матерись про себя, если не можешь вслух. Это твоя последняя связь с миром. Не будь послушным мальчиком. Послушных мальчиков они вскрывают первыми, потому что те не сопротивляются. Они любят податливый материал. Кир почувствовал, как по его лицу, вопреки страху, расплывается странная, почти безумная улыбка. В словах соседа была правда, которую не напишут в учебниках. — Понял тебя. Значит, не показывать им страх? Быть костью в их горле? — Никогда не давай им повода думать, что они тебя сломали, — Сергей прижался лицом к решетке так близко, что Кир в тусклом отсвете увидел блеск его острых, неестественно длинных клыков. — Если они увидят, что ты боишься, они начнут давить на эту точку, пока не раздавят тебя в кашу. Страх — это химическая реакция, Кир. У них повсюду датчики: они считывают уровень кортизола, они чуют твой страх буквально, как псы. Будь камнем. Будь куском холодного, безжизненного пластика. Смотри сквозь них, когда они заходят в камеру. Смотри так, будто они — куча говна на тротуаре, которую ты случайно заметил и брезгливо перешагнул. Кир сглотнул ком в горле. Его ярко выраженные скулы, ставшие еще острее из-за скудного рациона, блеснули в синем свете. — Ты сказал... Объекты. Как они называют тебя официально? Наступила долгая, тяжелая пауза. Единственным звуком в тишине было мерное, натужное дыхание Сергея. При росте в сто семьдесят восемь сантиметров его вес составлял всего пятьдесят килограммов — он был похож на обтянутый кожей скелет, но его голос при этом сохранял неожиданную глубину и мощь. — Я — Объект 2.4, — наконец произнес он. Голос дрогнул лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы Кир почувствовал бездну, скрытую за этими цифрами. — Я был одним из первых в этом секторе. Долгожитель, если можно так выразиться. — 2.4... — эхом повторил Кир. — А что случилось с 2.1? С 2.2? А 2.3? Где они? — Их больше нет, — отрезал Сергей, и в его тоне прорезался металл. — Они не справились с... расширением. Их тела просто сдались, не выдержав темпа изменений. Сердца лопались, сосуды превращались в труху. А мое — выдержало. Мое тело решило, что хвост, кошачьи глаза и вечная лихорадка — это вполне нормальная плата за то, чтобы не сдохнуть на операционном столе прямо сейчас. — Как ты попал сюда? — тихо спросил Кир, хотя знал, что вопрос опасный. — Заткнись, — голос Сергея мгновенно стал стальным и холодным, как обшивка камеры. — Это лишнее. Прошлое здесь — это балласт, парень. Если ты будешь тащить его за собой, ты утонешь в первый же день. Воспоминания... они делают тебя слабым. Они делают тебя уязвимым. Забудь, кем ты был до того, как на тебя надели эти белые тряпки. Помни только одно: ты хочешь выбраться. И для этого тебе нужно стать... чем-то другим. Не человеком, но и не их игрушкой. Зеленые глаза Сергея в последний раз мигнули и исчезли в глубине тени. Кир услышал тихий шорох шагов — его единственный союзник отошел вглубь своей клетки, оставив Кира наедине с холодной тишиной и индиговым светом. «Объект 2.4», — эта цифра, сухая и бездушная, словно удар хлыста, продолжала звенеть в сознании Кира. Он сидел на ледяном полу, обхватив колени длинными, тощими руками, и раскачивался из стороны в сторону в такт какому-то внутреннему, надломленному ритму. Пальцы до белизны впились в ткань робы. — Один из первых... — прошептал он, и его голос утонул в гулком пространстве камеры. — Сколько же циклов этого ада он прошел? Год? Пять лет? Десять? — Достаточно, чтобы знать все и всех здесь, — послышалось где-то из вентиляции. — Не подслушивай! Кир попытался представить Сергея до того, как тот стал «2.4». Каким он был? Наверняка выше, сильнее, с ясным взглядом, в котором не горел этот жуткий фосфор. Теперь же его разум превратился в колючую проволоку — ржавую, острую, готовую впиться в любого, кто подойдет слишком близко. Но где-то там, за этой защитной стеной из агрессии и мата, под слоями мутировавшей плоти и выжженных нервов, всё еще теплился Сергей. Тот самый человек, который помнил вкус настоящей еды и звук ветра в листве. И эта мысль пугала Кира больше всего: Этельгард не убивал личность сразу, он медленно перетирал её в порошок, оставляя лишь функциональные ошметки. Кир зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Но даже сквозь закрытые веки он видел её — маленькую, ярко-красную капсулу, похожую на ядовитую ягоду. Он снова и снова прокручивал в голове момент, когда она скользнула в темную щель водостока. Этот крошечный всплеск в недрах труб был для него громче, чем взрыв. Это был его личный манифест. Его отказ становиться послушным овощем в грядке Доктора Торна. «Я буду материться, Сергей. Ты слышишь? Я буду самым сквернословящим, самым невыносимым и грязным Объектом в этой ебаной, стерильной дыре», — Кир почувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, зарождается холодная, расчетливая ярость. Он пробовал слова на вкус, катал их на языке, как запретные сладости. Каждое ругательство казалось ему глотком свежего, пускай и отравленного, воздуха. Он и подумать не мог, что когда-то он будет так рад своему сквернословию. — Потому что я — Кир Курседов, — его шепот стал жестким, вибрирующим от напряжения. — Запомните это имя, суки. Я не подарок. Я не ваш «удачный образец» и не податливый кусок мяса для ваших великих открытий. Он представил себе лицо Доктора Торна — холодное, застывшее в маске интеллектуального превосходства. — Я — твоя системная ошибка, Торн. Твой главный просчет. Я — Ошибка номер 404. Тот самый файл, который вы не сможете ни прочитать, ни удалить, не обрушив всю свою гребаную систему. — Заткнись и спи, — пробурчал сосед за стенкой. — Акумов!