Объект 404

Тишина была осязаемой, тяжелой и вязкой субстанцией, чем-то вроде невидимого киселя, который медленно, дюйм за дюймом, заполнял пространство камеры. Она проникала в поры кожи, забивалась в легкие вместе со стерильным, многократно переработанным воздухом, оставляя на языке металлический привкус безнадежности. Кир лежал на матрасе, уставившись в потолок, где на стыке плит виднелось крошечное пятно ржавчины. Кажется, у них там что-то протекает. Оно было его единственным другом, его единственным визуальным ориентиром в этом вылизанном, ослепительно-белом аду, где даже тени казались искусственными. Ноги, длинные и узловатые, безнадежно упирались в холодную, покрытую полимером стену, а голова едва не касалась противоположного края койки, заставляя его вечно пребывать в полусогнутом, эмбриональном состоянии. Лопатки, где под кожей уже начали формироваться странные, пульсирующие и болезненные уплотнения — первые вестники того, во что его превращал Serum-X, — ныли от каждого мимолетного движения. «Я умру здесь от скуки раньше, чем Serum-X превратит меня в то чудовище, которое задумал Торн», — вяло подумал Кир, медленно закрывая веки, которые казались тяжелыми, словно налитыми свинцом. Скука в Этельгарде была не просто состоянием ума, она была формой изысканной психологической пытки. Здесь время не текло привычным образом; оно капало, как густая, липкая черная смола из разбитого сосуда. Он уже пересчитал все микротрещины на полу, он знал каждую пору на бетонных плитах, он выучил наизусть механический ритм работы системы вентиляции — три низких, вибрирующих гула, один короткий, почти жалобный свист и пауза в две секунды, во время которой сердце замирало в ожидании следующего цикла. Он пытался петь про себя, восстанавливая в памяти обрывки песен из «прошлой» жизни, но мелодии путались, рассыпались на бессмысленные ноты, а слова безвозвратно забывались, вытесненные вездесущим, въедливым запахом озона и дешевого, едкого антисептика. Кир медленно, с трудом перевернулся на бок, невольно поморщившись от резкой, простреливающей боли в позвоночнике. В голове, затуманенной однообразием, внезапно всплыла странная, пугающая своей новизной мысль. Она была яркой, почти безумной на фоне этой стерильной серости, как вспышка магния в темном подвале. «А что, если бы Объектов посадили вместе? В одну камеру? Как в лагере». Он позволил себе погрузиться в эту фантазию, детально прорисовывая её в воображении: не через толщу стены, не через узкую вентиляционную решетку, а по-настоящему, лицом к лицу. Если бы они с Сергеем были вынуждены делить эти несчастные пять квадратных метров холодного пола. Кир представил, как Сергей сидит в углу, растрепанный, а он, Кир, лежит рядом, и их колени или ступни соприкасаются, нарушая законы этого стерильного одиночества. «Нет, Торн никогда на это не пойдет. Разве что ради какого-то особо извращенного эксперимента. Чтобы посмотреть, перегрызем ли мы друг другу глотки в приступе животной агрессии или начнем спариваться для создания новой расы уродов, лишенных человеческих слабостей» — брови Кира свелись к переносице. — «Последнее точно было лишним. Я что, долбоеб?» От этой мысли Киру стало физически тошно, желудок сжался в тугой узел, но одновременно где-то глубоко внизу живота кольнуло странное, запретное и жгучее любопытство. Он поймал себя на том, что действительно хотел этого эксперимента. Он жаждал почувствовать запах другого живого существа, услышать чужое дыхание, которое не было бы его собственным эхом, отраженным от гладких стен. «Надо спросить об этом Сережу. Не о спаривании. Нужно дождаться ночи». Ожидание ночи стало его новой религией, его единственным ритуалом. Единственной целью в жизни. Ну, кроме «свалить из этой дыры быстрее, чем сойти с ума». Когда, наконец, безжалостный, ярко-белый свет потолочных панелей сменился тусклым, тревожным синеватым «ночным режимом», Кир уже сидел у стеклянной вставки в углу камеры, подтянув колени к подбородку. Его карие глаза, вокруг которых из-за недосыпа и стресса залегли глубокие, почти черные тени, жадно всматривались в непроницаемую темноту соседнего блока. — Сережа? — прошептал он. Его голос, не использовавшийся часами, прозвучал хрипло, надтреснуто, почти неузнаваемо даже для него самого. Тишина была ему ответом — глубокая и непроницаемая. Кир подался вперед, прижавшись лбом к холодному, бронированному стеклу. Поверхность была ледяной, и этот резкий температурный контраст с его кожей, пылающей от субфебрильного жара — побочного эффекта Serum-X — заставил его мелко вздрогнуть. — Сережа, ты спишь? — повторил он чуть громче, почти умоляюще. В глубине соседней камеры, там, где тьма казалась наиболее плотной, что-то едва заметно зашевелилось. Кир замер, боясь даже моргнуть. Его сердце забилось где-то в самом горле, тяжелыми, неритмичными толчками ударяя по скулам изнутри. Послышался мягкий шорох — звук, который невозможно было спутать ни с чем другим. Шуршание грубой ткани о покрытие пола. И вдруг из абсолютной темноты начали медленно, как на проявляющейся пленке, проступать очертания. Кир затаил дыхание. Мир вокруг перестал существовать. Сначала он увидел глаза. Две изумрудные искры, которые плавно, почти гипнотически приближались к стеклу. Они не моргали. Они изучали его с любопытством. Сергей Акумов подошел вплотную, выходя из тени. Впервые за всё время их странного соседства он решился показаться так близко. Кир непроизвольно подался вперед, почти касаясь кончиком носа холодной преграды, разделяющей их миры. Сергей был заметно ниже — всего сто семьдесят восемь сантиметров, и на фоне долговязого, почти изломанного силуэта Кира он мог бы показаться совсем подростком, если бы не та пугающая, концентрированная животная сила, которая явственно ощущалась в каждом его мимолетном движении. Его критичный вес делал лицо почти прозрачным, лишенным здоровых красок жизни. Сквозь бледную, сероватую кожу, напоминающую старый пергамент, отчетливо проступала тонкая ветвистая сеть вен, пульсирующая в такт его неспокойному сердцу. Черные волосы, невероятно растрепанные и жесткие, стояли торчком, напоминая острые иглы дикобраза или корону из вороньих перьев. Но лицо... Кир чувствовал, что не может, просто не имеет сил оторвать взгляд. У Сергея был безупречный, словно высеченный из холодного мрамора нос с горбинкой, который придавал его измученному облику какую-то странную благородную, древнюю печаль, неуместную в этих стерильных стенах. Его губы были плотно сжаты в узкую линию. «Боже... он же... он действительно милый», — пронеслось в голове у Кира, и эта мысль показалась ему одновременно кощунственной и единственно верной. — «Несмотря на всё это. Несмотря на светящиеся глаза и клыки, созданные для того, чтобы рвать плоть. Он выглядит как падший ангел, которого слишком долго, несправедливо долго держали в сыром подвале». — Ты... ты настоящий, — выдохнул Кир, и его голос дрогнул, разбиваясь о тишину камеры. Сергей, словно ведомый тем же неосознанным порывом, прижался лицом к стеклу с той стороны. Зеленые огни его глаз теперь находились всего в паре сантиметров от карих глаз Кира, разделенные лишь слоем прозрачного полимера. — А ты думал, я — всего лишь галлюцинация? — голос Сергея был тихим, с низким, вибрирующим урчанием на согласных, от которого по спине Кира пробежал озноб. Кир медленно, боясь спугнуть этот хрупкий момент, поднял дрожащую руку и приложил её к холодному стеклу. Его пальцы были длинными, с покрасневшими следами укусов на костяшках — немым свидетельством его собственных нервных приступов, случавшихся в часы особо черного отчаяния. Сергей смотрел на его ладонь несколько секунд, и в этом взгляде читалась целая гамма чувств: от недоверия до болезненной жажды контакта. Его зрачки, вертикальные и узкие, внезапно расширились, почти полностью поглощая зеленый свет и превращая глаза в два бездонных колодца. Он медленно, почти торжественно поднял свою ладонь. Она была совсем чуть-чуть меньше ладони Кира и тоньше, но Кир с замиранием сердца увидел, как на кончиках пальцев Сергея кожа натянулась до предела, и из-под ногтей с тихим, сухим щелчком, похожим на звук взводимого курка, выдвинулись когти. Черные, изогнутые и острые, длиной около трех сантиметров. Они слегка, с едва слышным скрежетом поскребли по стеклу, оставляя еле заметные, почти микроскопические царапины на поверхности. Их ладони встретились. Разделенные пятью сантиметрами непробиваемого бронированного стекла, они, тем не менее, казались единым целым. Кир почувствовал, как по его телу, от кончиков пальцев до самого позвоночника, прошла мощная волна статического электричества. Он видел каждую пору на коже Сергея, видел, как мелко дрожат его длинные ресницы в тусклом свете ламп. — Сереж, — Кир тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло от волнения. — Я сегодня долго думал... Мне рассказали, что особо послушный выпускают в общую комнату. Но почему Объектов просто не садят вместе? Сергей криво усмехнулся, и его клыки хищно блеснули в синеватых сумерках коридора. — Только если они окончательно сойдут с ума и захотят посмотреть, как я вырву тебе гортань когтями, Кир. Они не садят нас вместе не из милосердия. Они просто боятся. — Боятся чего? Мы же заперты здесь, как подопытные крысы. — Две случайные искры, брошенные в одну солому, могут устроить пожар, который будет сильнее, чем тот, что будет устроен одной искрой, — Сергей надавил ладонью на стекло сильнее, так что костяшки его пальцев побелели. — По отдельности мы для них — просто Объекты. Номера в отчетах. Но вместе... вместе мы можем вспомнить, что мы всё еще люди. А человеку не место в клетке. Человек в клетке — это всегда катастрофа. Кир смотрел в эти горящие изумрудом глаза и с пугающей ясностью понимал: он пропал. Здесь, в самом сердце сверхсекретной и самой охраняемой лаборатории мира, среди боли и безумия, он нашел то, чего у него никогда не было там, «снаружи», в большом мире. Настоящую, глубокую связь, которую невозможно было разорвать. — Я бы не побоялся, — прошептал Кир, прижимаясь лбом к стеклу так сильно, что оно начало запотевать от его дыхания. — Даже с твоими когтями. Даже если бы ты действительно решил меня убить. Ты... ты кажешься мне очень красивым, Сережа. По-настоящему красивым. Зеленые искры в глазах Сергея на мгновение дрогнули, подернулись какой-то человеческой, почти детской растерянностью. Он резко отвел взгляд в сторону, и когти с тихим, вкрадчивым звуком втянулись обратно в подушечки пальцев. — Ты дурак, Кир, — очень тихо, почти неразличимо сказал он, но ладонь от стекла так и не убрал. — Я урод. Я — системная ошибка природы, Кир. — Значит, мы два урода в одной дырявой лодке, — Кир улыбнулся, и в этой улыбке было больше силы, чем во всех препаратах Торна. Его ярко выраженные скулы стали еще острее, подчеркивая худобу. — Но эта лодка чертовски крутая, раз в ней есть ты. И я не променяю её ни на какой чистый берег. Они стояли так долго, теряя счет минутам и часам. Тишина больше не давила на уши, она не была враждебной. Она была наполнена их общим, неритмичным дыханием, которое эхом отражалось от прозрачной преграды. Кир физически чувствовал, как скука, парализующее одиночество и липкий страх перед неизбежным будущим отступают в тень, сгорая в изумрудном свете глаз соседа. В эту бесконечную ночь Кир окончательно понял: он не просто хочет выжить любой ценой. Он хочет увидеть эти глаза без преграды. Он хочет коснуться этой кожи, не чувствуя сопротивления пластика. И ради этого он позволит Serum-X делать с ним что угодно, позволит своим костям ломаться и срастаться заново. Лишь бы в итоге у него хватило сил разбить эту клетку в щепки.