Объект 404

Тьма в одиночной камере Этельгарда никогда не была абсолютной или пустой. Она обладала плотностью, почти осязаемой текстурой — густой, маслянистой, словно застоявшийся кисель, пронизанный болезненным синеватым свечением дежурных индикаторов и мертвенно-холодным отблеском полированного металла. Но сейчас, когда в венах пульсировал свежевпрыснутый Serum-X, эта тьма перестала быть просто отсутствием света. Она начала оживать, обретая волю и форму. Кир лежал на животе, судорожно вцепившись пальцами в облезлый край тонкого матраса. Его тело превратилось в арену для жестокой, бескомпромиссной битвы на выживание. Температура внутри черепной коробки поднялась настолько резко, что каждая капля пота, выступающая на лбу, казалась брызгами кипятка, прожигающими кожу. Каждый вдох давался с нечеловеческим трудом; легкие словно наполнились раскаленным вулканическим песком, который царапал альвеолы при малейшем движении грудной клетки. — Бля... — прохрипел он, едва шевеля запекшимися губами. Звук собственного голоса, низкий и надтреснутый, показался ему грохотом грома, многократно усиленным в пустой железной цистерне. Его истощенное тело сводило мелкой, изнуряющей судорогой. Кир чувствовал на физическом, почти субатомном уровне, как Serum-X — эта иссиня-черная, вязкая дрянь — вгрызается в спирали его ДНК. Вещество действовало с методичностью безумного программиста, который стирает старые строки кода, чтобы вписать поверх них нечто чуждое и пугающее. Запах озона, тяжелый и стерильный, который он впитал в себя еще в медблоке, теперь преследовал его повсюду, забивая ноздри. Но к нему неумолимо примешивалось кое-что еще. Сладковатый, приторный, тошнотворный запах разложения, исходящий, как ему казалось, от его собственной разгоряченной кожи. «Я гнию заживо. Я распадаюсь изнутри. Торн... ты, старый ублюдок, ты просчитался. Твоя формула... она не меняет меня, она сжигает меня дотла», — набатом билось в его воспаленном, охваченном лихорадкой мозгу. Перед глазами поплыли вязкие галлюцинации. Стены камеры начали пульсировать в такт его бешено колотящемуся сердцу. Они то раздувались, становясь мягкими, пористыми и пугающе похожими на живую плоть, то стремительно сжимались, стремясь раздавить его в лепешку. В этом зыбком мареве Кир отчетливо видел лицо доктора Торна — оно висело прямо в воздухе, огромное, полупрозрачное, словно проекция из кошмара. Его бесцветные, лишенные тепла глаза наблюдали за мучениями подопытного с холодным, почти религиозным восторгом. — Это простая формула, Кир... — шептал призрак Торна, и его голос вплетался в шум крови в ушах. — Ты — всего лишь статистическая ошибка, Кир. Но помни: в науке именно ошибка часто становится единственным верным путем к великому открытию. Кир изо всех сил зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, но видения не желали исчезать. Теперь он видел свое тело словно со стороны, с ракурса камеры наблюдения: красно-черный сплит волос, растрепанный и насквозь мокрый от пота, острые, выпирающие скулы. В области лопаток начался зуд. Сначала он был легким, почти незаметным на фоне общей агонии, словно укус насекомого. Но с каждой секундой он усиливался, превращаясь в невыносимое, концентрированное жжение. Казалось, под кожей, прямо между мышцами, зашевелились огромные, сильные паразиты. Мышцы спины начали сокращаться сами по себе, повинуясь какому-то новому, чужому инстинкту. Кости ныли и стонали так, словно их методично дробили мелкими стальными молоточками изнутри, перестраивая саму архитектуру скелета. — А-а-агх... — Кир с силой уткнулся лицом в жесткую подушку, кусая ткань, чтобы не сорваться на крик, который выдал бы его слабость охранникам. Зуд стал глубинным, фундаментальным. Это уже не была просто кожа. Это были зачатки, ростки чего-то нового и пугающего. Что-то мощное пыталось пробиться сквозь лопатки, раздвигая живые ткани, с хрустом перекраивая привычный порядок вещей. Странное, незнакомое ощущение тяжести в спине, словно там крепились невидимые стальные рычаги, заставляло его тело выгибаться дугой, до предела натягивая сухожилия. «Что вы со мной делаете? Что это за херня?!» — его внутренний голос срывался на истошный, беззвучный крик. И именно в этот момент, когда сознание Кира уже готово было окончательно капитулировать и утонуть в черном пламени лихорадочного бреда, сквозь гул в ушах и грохот сердца прорвался звук. Тихий. Ритмичный. Невероятно реальный. Тум-тум... та-та... тум... Это не был стук металла о металл. Это был человеческий голос. Сережа. Кир, преодолевая тошноту, прижал ухо к холодному бетонному полу, стараясь поймать этот призрачный звук, уцепиться за него, как за спасательный круг. Из вентиляционной решетки, скрытой в тени у самого пола, доносилось едва слышное напевание. Это не была песня в привычном понимании — в ней не было слов, только монотонный, глубокий и вибрирующий ритм, существующий на самой грани слышимости. — Слушай, Кир... — прошептал Сергей из непроглядной темноты соседней камеры. Его голос был сухим, но удивительно спокойным. — Не смей уходить в себя. Слышишь? Держись за звук. Только за мой звук. Не давай забрать твой разум. Сергей начал напевать чуть громче, вкладывая в звуки странную энергию. Ритм был необычным, каким-то древним, первобытным; он неуловимо напоминал медленное биение сердца самой земли. В этом звуке таилась какая-то забытая сила, которая, вопреки логике, начала выстраивать хаос в голове Кира в подобие шаткого порядка. Тум-тум... та-та... тум... Кир снова закрыл глаза, и на этот раз под его веками заплясали не искаженные ужасом черты Торна, а мягкие, успокаивающие зеленые огни. В своем воображении он отчетливо представил Сергея — его костлявое, изможденное тело, его вечно спутанные черные волосы и эти странные светящиеся глаза, которые сейчас, должно быть, были вплотную прижаты к грязной решетке вентиляции. — Моя мама... — голос Сергея стал совсем тихим, словно он погрузился в собственные воспоминания, продолжая при этом методично отбивать ритм пальцами по металлическому листу. — Она всегда делала так. Давным-давно. Когда стены начинали давить и дышать становилось нечем. Она пела этот ритм мне... и моим сестрам. Кир почувствовал, как испепеляющий жар начинает медленно, по миллиметру, отступать, сменяясь странным, тяжелым оцепенением. Ритм, создаваемый Сергеем, действовал подобно мощной анестезии, притупляя боль и возвращая ускользающее сознание в реальность. Он больше не был один в этой клетке. Пока звучал этот ритм, он все еще оставался человеком.

***

Та же самая камера. Те же безликие, мертвенно-матовые стены, выкрашенные в цвет застоявшегося тумана, который, казалось, впитывал в себя любые звуки и надежды. Тот же холодный пол, выложенный изношенными композитными плитами, которые десятилетиями высасывали тепло из тел тех, кто был здесь заперт. Но тогда, в тени далекого прошлого, эта камера не казалась такой оглушительно пустой. Она была наполнена тяжелым, прерывистым дыханием и запахом дешевого антисептика. Маленький мальчик с копной непослушных, угольно-черных волос сидел в самом темном углу, почти сливаясь с тенями. Он отчаянно прижимался к костлявым коленям женщины, чьи руки, дрожащие от слабости, но все еще бесконечно нежные, обвивали его плечи. Женщина была измождена до предела; её кожа приобрела пугающую бледность, став почти прозрачной, словно пергамент, сквозь который отчетливо проступала тонкая сетка синеватых вен. Но её глаза... они не принадлежали сломленному человеку. В их глубине, за пеленой усталости, горел тихий, неугасимый огонь яростной решимости. Рядом, на узкой, пропахшей сыростью койке, тесно прижавшись друг к другу в поисках крохотной крупицы тепла, забылись тяжелым сном две девочки — старшие сестры мальчика. Их лица во сне были искажены гримасами тревоги, а пальцы судорожно сжимали края тонкого казенного одеяла. — Тише, Сереженька... тише, милый мой... — шепот матери был едва различим, он напоминал шелест сухой травы на ветру. Она мерно поглаживала его по голове, пытаясь унять дрожь, бившую его маленькое тело. Мальчику было не просто больно — он чувствовал, как его существование разрывается на куски. Его десны горели так, словно в них залили расплавленный свинец. Они распухли, налились тяжелой, пульсирующей кровью, которая то и дело проступала тонкими красными струйками в уголках рта. Он чувствовал странное, пугающее движение внутри челюсти: его обычные, молочные зубы начали шататься, вытесняемые чем-то гораздо более мощным, острым и совершенно чужим. Это было похоже на то, как сквозь мягкую почву пробиваются ростки хищного, ядовитого растения. — Больно, мам... мне очень больно... — всхлипнул он, зарываясь лицом в её поношенную одежду. Каждый удар сердца отдавался в челюсти резкой, электрической вспышкой. — Мамочка, я боюсь. Она не могла дать ему лекарств. В стерильном аду под названием Этельгард любые препараты, приносимые людьми в белых халатах, были лишь инструментами для новых экспериментов, приносящими лишь новые формы агонии. У неё не было ничего, кроме собственного голоса и этого ритма, заложенного в самой её крови. И она начала напевать. Тум-тум... та-та... тум... Её ладонь, сухая и горячая, начала ритмично, с метрономической точностью похлопывать его по плечу, создавая своего рода звуковой щит между ребенком и окружающим миром. — Это просто твое тело меняется, Сережа. Это не ты, это лишь оболочка... — её голос стал тверже, он вибрировал в такт ударам. — Этельгард берет свою дань, он хочет переделать тебя по своему подобию. Но слушай меня внимательно: ты — это не твои новые зубки. Ты — это не твоя мутировавшая кровь, текущая по венам. Ты — это этот ритм. Пока ты слышишь его, ты принадлежишь себе, а не им. В тот бесконечный день у маленького Акумова впервые прорезались клыки. Острые, хищные, созданные для того, чтобы рвать плоть, они с влажным хрустом вспороли нежную ткань десен, навсегда исказив его детское лицо и превратив его в нечто иное. Он был истинным детищем этого места. Он родился здесь, внутри этого стального чрева, и никогда не знал другого неба, кроме тусклых световых панелей, вечно мерцающих под потолком. Он не знал вкуса чистого воздуха, вдыхая лишь стерильную озоновую смесь, пропущенную через тысячи фильтров. Его сестры продолжали тихо плакать во сне, вздрагивая от каждого шороха за дверью, а мать продолжала свою монотонную песню, вкладывая в этот простой ритм последние остатки своей жизненной силы, пока её глаза окончательно не закрылись от изнеможения. Этот ритм стал его первым и единственным наследством. И теперь, спустя годы, он передавал его дальше, через вентиляционную решетку, в соседнюю камеру, пытаясь вытащить Кира из той же бездны, в которой когда-то тонул сам.

***

Кир вздрогнул, его тело свело короткой, резкой судорогой, когда сознание, наконец, вынырнуло из вязкого марева воспоминаний и вернулось в холодную реальность камеры. Окружающий мир обретал четкость медленно, словно изображение на старом, заплывшем помехами мониторе. Стены больше не казались туманом, они снова стали бездушным, армированным пластиком, но ритм, который задавал Сергей, все еще вибрировал в самом воздухе, удерживая Кира на плаву, не давая ему вновь соскользнуть в темную воронку безумия. — Спасибо... — выдохнул Кир. Это слово далось ему с трудом, голос звучал надтреснуто и сухо, напоминая шелест старого пергамента, который вот-вот рассыплется в прах от малейшего прикосновения. — Не за что, — отозвался Сергей, и в его тоне Кир уловил странную смесь усталости и облегчения. Ритмичный стук прекратился. Кир услышал, как по ту сторону стены Акумов тяжело, со стоном изношенного механизма, опустился на пол. Было слышно его прерывистое дыхание, в котором угадывалась застарелая боль человека, чье тело давно стало полем битвы. — Это Эффект «Зеро». Самая мерзкая стадия адаптации, — голос Сергея теперь звучал глухо, отражаясь от углов его собственной клетки. — Serum-X не просто меняет тебя, он ищет твою слабину, пробуравливает путь сквозь ткани и нервы, пока не найдет то, что можно сломать и перестроить. Он добрался до лопаток? Кир замер, боясь пошевелиться. Зуд не исчез — он просто притаился, затаился где-то глубоко под слоями мышц и фасций, пульсируя там, словно невидимый нарыв. Это было не просто желание почесаться; это было ощущение инородного присутствия внутри собственного скелета. — Да, — прошептал Кир, чувствуя, как по позвоночнику стекает капля холодного пота. — Чешется так, будто под кожей роятся тысячи насекомых... Хочется просто запустить туда пальцы и содрать всё до костей. — Даже не вздумай, — голос Сергея стал резким, в нем лязгнул металл приказа. — Видимо, это твои крылья, Кир. Или то, что Этельгард решил называть их подобием. У каждого из нас свой проклятый путь мутации, своя личная деформация. Мой путь превратил меня в это... в кота-переростка. Твой же путь, судя по всему, упорно тянет тебя в небо. Летучая мышь или птица какая-то. Забавно. Если выживешь, будешь кошмарить меня по ночам. Кир предпринял попытку улыбнуться, но его пухлые, пересохшие губы тут же треснули, и он ощутил на языке соленый, металлический вкус свежей крови. Эта боль была даже приятной — она была настоящей, в отличие от того фантомного ужаса, что терзал его мгновения назад. — Сколько ты здесь, Сереж? На самом деле? — вопрос сорвался с губ раньше, чем Кир успел его обдумать. Тишина, воцарившаяся в ответ, была такой тяжелой, что, казалось, её можно было потрогать руками. Она давила на барабанные перепонки, заполняя пространство между ними. — Всегда был, — наконец, донеслось из-за стены. В этом одном слове было столько веков одиночества, что Киру стало холодно. — Я здесь с рождения. Я видел, как закладывались эти блоки, как менялись поколения надзирателей и как тускнели лампы в коридорах. Я видел многих, Кир. Видел, как уходили те, кто был до тебя... как они ломались, превращаясь в бесформенное мясо или в лишенных разума зверей. И я чертовски не хочу видеть, как уйдешь ты. Поэтому отбрось свою брезгливость. Жри это дерьмо, которое дают в столовой. Это единственное, что здесь хоть немного реальное. Кир с трудом перевернулся на спину, глядя в безликую пустоту потолка. Острый жар в теле начал медленно отступать, сменяясь свинцовой, парализующей слабостью. Сейчас он чувствовал каждую пору своего тела, каждый сантиметр своей новой оболочки. Сто восемьдесят шесть сантиметров чистой боли, перемешанной с зарождающейся, пугающей силой, которая требовала выхода. Зуд в лопатках сменился мерной, тяжелой пульсацией. Кир прикрыл глаза, и на грани сна и яви ему на мгновение показалось, что он видит себя со стороны, сверху. Он видел не изможденного узника под номером Object 404, а некое величественное и страшное существо с огромными, кожистыми крыльями, которые в размахе перекрывали всю камеру. Он видел, как это существо одним взмахом разрывает стерильную тишину тюрьмы, превращая её в прах. «Торн думает, что он создал послушного монстра для своих целей», — промелькнула последняя ясная мысль в гаснущем сознании Кира, пока он засыпал под тихий, мерный шепот Сергея, доносившийся сквозь вентиляцию. — «Но он совершил ошибку. Он создал нечто гораздо более опасное. Он создал того, кому больше абсолютно нечего терять». В эту ночь Киру впервые за долгое время не снились бетонные мешки и лица людей в масках. Ему снилось небо. Оно было черным, бездонным и абсолютно беззвездным, но оно дышало свободой, от которой кружилась голова. И в этой бесконечной вышине он был не один — он чувствовал рядом присутствие другого хищника, и этот союз был крепче любых оков.