Объект 404

Двенадцать часов. Семьсот двадцать минут. Сорок три тысячи двести бесконечных, тягучих секунд, каждая из которых капала на рассудок, словно ледяная вода в камере пыток. Для случайного обывателя, живущего там, наверху, это было бы лишь обыденное течение времени — просто половина стандартных суток, краткий миг между неспешным завтраком и поздним ужином, естественный цикл, за который планета лениво подставляет солнцу другой бок. Но здесь, в стерильном чреве комплекса, время превратилось в густую, липкую субстанцию. Для Кира Курседова эти двенадцать часов стали персональным кругом ада, вымощенным бездушным белым пластиком и пронзительной, звенящей тишиной, которая не просто давила на уши, а методично вгрызалась в самый мозг, действуя не хуже высокоскоростного стоматологического бора. Он не садился ни на мгновение. Все двенадцать часов его тело, вытянувшееся до 186 сантиметров и истощенное до того предела, когда кости начинают отчетливо проступать под кожей, находилось в состоянии постоянного, лихорадочного и дерганого движения. Он мерил тесную камеру шагами, превратившись в запертого в клетке хищника: ровно четыре шага до холодной стены, резкий разворот на пятках, четыре шага назад. Каждый раз, проходя мимо двери, он замирал на ничтожную долю секунды в отчаянной надежде уловить хоть какой-то звук. В камере отчетливо пахло его собственным, концентрированным страхом — тяжелым, кислым, металлическим ароматом пота и застоявшегося, многократно переработанного воздуха. Карие глаза Кира опасно покраснели от чудовищного напряжения, веки горели, словно в них насыпали битого стекла, но он не позволял себе даже моргнуть чуть дольше обычного. Ему казалось, что если он на секунду ослабит бдительность, если он хоть на миг отвлечется от своего болезненного ожидания, хрупкая ткань реальности окончательно схлопнется, и Сергей никогда не вернется из этой тьмы. «Что они с ним делают? Прямо сейчас. В эту самую микросекунду. Режут? Вводят новые составы? Пропускают через него ток, проверяя пределы проводимости?» — эти мысли крутились в голове, как стервятники над свежей падалью, не давая ни секунды покоя. Кир с пугающей четкостью представлял себе благородный греческий нос Сергея, его тонкие, аристократичные черты лица, сейчас наверняка искаженные нечеловеческой судорогой боли. Внезапно мертвый коридор за дверью ожил. Звук был тихим, почти вкрадчивым — далекое, едва уловимое шипение гидравлических приводов. Тяжелая дверь в конце блока с лязгом разошлась. В проеме показались две массивные фигуры Ликвидаторов. Они не тащили Сергея под руки, как это было в прошлые раз. Они везли его на низкой, лязгающей металлом каталке, и это зрелище было в тысячу раз страшнее любого другого. Сергей неподвижно лежал на спине, его тело было накрыто тонкой, почти прозрачной медицинской простыней, из-под которой безжизненно торчали бледные, как отполированный мрамор, босые ступни. Его угольно-черные волосы хаотично разметались по плоской подушке, сливаясь с темными пятнами кровоподтеков. Они остановились у соседней камеры. Один из охранников, не церемонясь, грубо перехватил Сергея под мышки, буквально выдергивая его с каталки. Тело Акумова было абсолютно безвольным, словно у тряпичной куклы; голова беспомощно откинулась назад, обнажая тонкое, беззащитное горло. Они занесли Сергея в камеру и просто сбросили его на жесткую кровать. Звук удара человеческого тела о тугой матрас отозвался в Кире почти физической, невыносимой болью. Сергей даже не шевельнулся. Он остался лежать в неестественной, ломаной позе; одна его рука безжизненно свисала до самого пола, а кончики пальцев едва заметно подергивались в каком-то своем, беззвучном и мучительном ритме. В камере Сергея царил полумрак, но через мгновение его мутация дала о себе знать. Зеленые глаза Акумова приоткрылись — превратились в тонкие, едва заметные щелочки. В темноте они светились тусклым, болезненным фосфоресцирующим светом, до жути похожим на мерцание гнилушек в ночном лесу. Это было жуткое, противоестественное и одновременно невыносимо прекрасное зрелище. Охранник, уже выходя из камеры, намеренно, с каким-то ленивым садизмом задел свисающую руку Сергея носком тяжелого армейского ботинка. Тот издал слабый, почти неразличимый стон, больше похожий на последний выдох. В этот момент в голове Кира что-то окончательно, с оглушительным треском лопнуло. Вся ярость, копившаяся долгие двенадцать часов, весь накопленный ужас и удушающее чувство собственного бессилия выплеснулись в один безумный, неконтролируемый порыв. Он должен был заставить их остановиться. Он должен был любой ценой отвлечь их от Сергея, заставить этих цепных псов смотреть только на себя, переключить всю их агрессию и ненависть на свою личность. Он замахнулся и со всей накопившейся ненавистью ударил сжатым кулаком точно в центр прозрачной вставки. Глухой, тяжелый звук удара пронесся по всему блоку, вибрируя в стенах. Стекло не разбилось и даже не треснуло — оно было спроектировано так, чтобы выдерживать прямые удары кувалдой, — но рука Кира мгновенно отозвалась острой, ослепляющей вспышкой боли, прошившей его до самого плеча. Он не остановился. Он не мог остановиться. Второй удар. Третий. Четвертый. С каждым замахом он вкладывал в движение не только физическую силу, но и всё свое отчаяние, превращая собственные кости в молот, которым он пытался разбить эту невидимую, но непреодолимую преграду. Кожа на костяшках лопнула уже на пятом ударе — тонкий эпителий не выдержал столкновения с бронированным полимером. По прозрачной, издевательски чистой поверхности поползли первые красные мазки, оставляя за собой неровные, рваные следы. Кир не чувствовал боли в привычном понимании этого слова; или, вернее, эта острая, пульсирующая боль в кистях была единственным якорем, который удерживал его сознание на плаву, не давая окончательно захлебнуться в черном омуте безумия при виде избитого, безжизненного друга. Кровь была пугающе горячей, она пахла густым, концентрированным железом, мгновенно заполняя тесное, спертое пространство камеры этим приторным, тошнотворным ароматом бойни. Каждый новый удар добавлял на «холст» смотрового окна новые багровые пятна, превращая его в жуткую абстракцию человеческого страдания. Охранники, собиравшиеся покинуть блок, замерли. Тяжелое эхо ударов заставило их обернуться. Тот, что мгновением ранее с ленивым безразличием пнул Сергея, медленно, почти торжественно развернулся всем корпусом к камере Кира. Через матовый, непроницаемый визор шлема не было видно глаз, но Кир кожей, каждым нервным окончанием чувствовал исходящую от него холодную, расчетливую угрозу — ту самую, что исходит от хищника, решившего проучить строптивую добычу. — ОБЪЕКТ 404, ПРЕКРАТИТЬ ДЕСТРУКТИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ, — раздался из динамиков механический, лишенный всякой интонации голос, который, казалось, шел отовсюду и ниоткуда одновременно. — ИДИТЕ НАХУЙ! — Кир снова ударил, на этот раз наваливаясь на стекло всем плечом и оставляя на нем жирный, багровый след от содранной кожи, который медленно стекал вниз неровными каплями. — ЗАЙДИТЕ И ОСТАНОВИТЕ МЕНЯ! НУ ЖЕ! Ликвидаторы на секунду переглянулись, и в этом безмолвном обмене информацией читалось полное отсутствие человеческого сочувствия. Для них Кир не был личностью, не был юношей с изломанной судьбой; он был лишь дорогостоящим государственным имуществом, сложным оборудованием, которое внезапно дало сбой и начало процесс саморазрушения. А неисправное оборудование требовало немедленной калибровки. — Применить меры усмирения, — коротко, как обрубил, бросил один из них. Дверь камеры Кира с тяжелым, плотоядным шипением поползла в сторону, открывая зев входа. Он не стал ждать, пока они войдут. В его воспаленном мозгу вспыхнула единственная мысль — добраться до них, сорвать эти черные маски, заставить их почувствовать хоть малую долю той боли, что они причинили Сергею. Он бросился вперед, выставив разбитые, дрожащие кулаки, отчаянно надеясь хотя бы раз, хотя бы вскользь попасть по этому матовому шлему, прежде чем его неизбежно скрутят. Удар пришел снизу — короткий, выверенный тысячами тренировок, профессиональный и беспощадный. Электрическая дуга шокера, сверкнув злой голубоватой искрой, ужалила в бедро. В ту же секунду мир для Кира взорвался мириадами ослепительных вспышек. Мышцы мгновенно превратились в бесполезное, вибрирующее желе, нервные окончания словно залили расплавленным свинцом. Он рухнул на колени, не в силах вымолвить ни звука, его подбородок с глухим стуком ударился о металлический порог, выбивая из легких остатки воздуха. Перед глазами заплясали рваные черные пятна, а в ушах поселился высокий, несмолкающий звон. Его грубо, с демонстративной жестокостью схватили за волосы — красно-черные пряди натянулись до предела, причиняя острую, режущую боль, — и резким рывком подняли на ноги, заставляя стоять на подкашивающихся конечностях. — В медпункт его. Надо заштопать, пока заражение не пошло. Лишняя писанина в отчетах нам не нужна, — бросил второй Ликвидатор, брезгливо вытирая перчатку о свою форму. Его тащили по бесконечному, залитому мертвенным светом коридору, и носки его ботинок бессильно чертили полосы по линолеуму. Кир из последних сил пытался повернуть голову, пытался в последний, судорожный раз взглянуть в сторону камеры Сергея, но коридор стремительно уплывал назад, превращаясь в смазанное белое пятно. «Я здесь... я рядом... держись, только не уходи...» — пульсировало в его затухающем сознании, как последний сигнал тонущего корабля.

***

Медпункт встречал своих невольных гостей не облегчением, а еще более концентрированной, почти осязаемой стерильностью. Здесь холод был не просто отсутствием тепла, а агрессивной средой, которая, казалось, стремилась выморозить из человека саму волю к жизни. Кира грубо, с механическим безразличием швырнули на узкую кушетку, обтянутую ледяным винилом. Звук застегивающихся кожаных ремней на его лодыжках и единственной здоровой руке прозвучал в этой тишине как серия сухих выстрелов, окончательно фиксируя его беспомощность перед лицом науки. Доктор Торн не заставил себя ждать. Он материализовался в дверном проеме спустя несколько минут, словно само воплощение идеального порядка в этом хаосе боли. Его белый халат слепил глаза своей безупречностью — ни единого пятнышка, ни одной лишней складки, словно законы энтропии не имели над ним власти. Он приблизился к Киру размеренным шагом, и от него повеяло тонким, едва уловимым ароматом дорогих антисептиков и чего-то безжизненного. Не произнеся ни слова, Торн взял разбитую правую руку Кира. Он не коснулся её как врач, ищущий способ облегчить страдания, — он изучал её так, словно перед ним лежал сломанный шарнир редкого механизма, а не кровоточащая живая плоть. Его пальцы, облаченные в тончайший латекс, были холодными и пугающе уверенными. — Потрясающая, почти патологическая самоотверженность, — наконец произнес Торн. Его голос был лишен каких-либо модуляций, оставаясь бесцветным и ровным, как линия кардиограммы мертвеца. — Ты готов планомерно превращать собственное тело в руины, калечить себя, лишь бы избавить его от лишнего пинка охранника. Объект 404, неужели твой аналитический центр не подсказывает тебе, что подобная девиация делает тебя абсолютно уязвимым? Ты сам вручаешь нам пульт управления своей волей. Кир, чье лицо превратилось в маску из запекшейся крови и пота, нашел в себе силы лишь на один жест протеста. Он собрал остатки влаги во рту и издевательски плюнул в сторону доктора. Сил не хватило — сгусток попал лишь на стерильный край кушетки. Его губы, обычно пухлые и упрямые, теперь были изорваны и мелко дрожали от нахлынувшего озноба. — Пошел... ты... — выдохнул он через силу, вкладывая в каждое слово всю оставшуюся ненависть. — Обработайте ему руки, — бросил Торн, даже не взглянув на парня, и кивнул медсестре, застывшей в углу. — И введите седативное. Но используйте минимальную дозировку, не более тридцати процентов. Я хочу, чтобы его сознание оставалось ясным. Он должен в полной мере прочувствовать последствия своего «героического» выбора. Боль — лучший учитель памяти. То, что последовало за этим, трудно было назвать лечением. Это была изощренная пытка, замаскированная под медицинскую процедуру. Медсестра действовала с математической точностью, но без капли милосердия. Когда она начала очищать открытые раны концентрированным антисептиком, Киру показалось, что в его вены заливают расплавленный свинец. Боль была такой острой, что она приобрела цвет — ослепительно-белый, выжигающий сетчатку. Он стискивал зубы с такой силой, что в ушах стоял отчетливый скрип крошащейся эмали, а в горле застрял беззвучный крик. Он заставил себя смотреть на свои руки. Кожа на костяшках пальцев была содрана, представляя из себя кровавое месиво. От того, с какой силой Кир сжимал свои пальцы в кулак, они побелели. Но за этой пеленой агонии, где-то на самой периферии угасающего сознания, билась одна-единственная, спасительная мысль, ставшая его якорем: «Серёжа жив. Он в камере. Я скоро вернусь. Только не сдавайся». Когда его, окончательно обессиленного, привели обратно и буквально вбросили в камеру, свет в коридорах уже был приглушен. Лаборатория погрузилась в фазу «ночного цикла» — время, когда тени становились длиннее, а страхи — ощутимее. Кир, пошатываясь и цепляясь здоровой рукой за шершавые стены, дополз до прозрачной перегородки. Технология Этельгарда была изысканно жестокой: сейчас стена между ними была абсолютно прозрачной, хотя в остальные часы она белая. Кира не перестает это удивлять. Там, всего в паре метров, на полу лежал Сергей. В наступившей темноте он выглядел как сломанная кукла. Но самое страшное было в его глазах: лишенные зрачков, они светились мягким, фосфоресцирующим зеленым светом. Этот свет, тревожный и неестественный, метался по камере, как два далеких маяка, тонущих в густом тумане. Сергей мелко дрожал, и его истощенное тело казалось совсем крошечным, почти прозрачным в этой огромной, пустой бетонной коробке. Кир опустился на колени и прижался лбом к холодной поверхности барьера. Своими забинтованными, пульсирующими от боли руками он осторожно, словно боясь разбить, коснулся стекла. — Псс... Серёж... — шепот получился хриплым, надтреснутым. — Эй, ты как? Сергей вздрогнул, словно от удара током. Его голова повернулась медленно, с каким-то механическим трудом, будто шея больше не держала её. Когда его взгляд, полный нечеловеческой муки и запредельного истощения, наконец сфокусировался на Кире, зеленое свечение в его глазах вспыхнуло ярче. — Ки... р... — его голос был едва слышен, напоминая шелест сухой листвы на ветру. — Ты... почему твои руки в бинтах? Что они... что они сделали? — Ерунда, — Кир попытался выдавить улыбку, хотя каждое движение лицевых мышц отзывалось острой болью в разбитых скулах. — Решил немного сменить дизайн, понимаешь? Слишком много серого в этом заведении, тоску наводит. Вот, добавил немного красного для контраста. Я на дизайнера вообще-то идти собирался. Сергей издал странный звук — не то всхлип, не то судорожный смешок, который тут же перешел в кашель. Он начал подползать ближе, с трудом волоча за собой онемевшие, непослушные ноги. Теперь их разделяло только это проклятое стекло — невидимая, но непреодолимая граница между двумя безднами. Сергей прижал свою ладонь к тому месту, где за стеклом находилась рука Кира. Его пальцы изменились: они стали неестественно длинными, тонкими, а на кончиках прорезались острые когти. — Тебе больно... из-за меня, — прошептал Сергей. — Мне не больно, пока я знаю, что ты дышишь, слышишь? — голос Кира стал тише, приобретая обволакивающую, почти гипнотическую теплоту. Он игнорировал вспышки боли в собственных конечностях. — Всё закончилось на сегодня. Ты дома. Ну, в том смысле, что ты здесь, со мной. Я никуда не уйду, я буду прямо тут, за этой стенкой. Сергей закрыл глаза, изнуренно прижимаясь щекой к холодному барьеру. Его рваное дыхание начало постепенно выравниваться. — Они... они искали что-то внутри, — начал бредить Сергей, его голос то срывался на шепот, то приобретал пугающую четкость. — Холодные инструменты... так много электричества, Кир. Я... боялся закончить также, как мама. — Тш-ш-ш... спи, — Кир начал мерно, в такт биению сердца, постукивать здоровым пальцем по стене, создавая монотонный, успокаивающий ритм. — Закрой глаза. Забудь про этот бетон. Представь, что мы не здесь. Представь, что мы далеко-далеко, в настоящем лесу. Глубокая ночь, над головой звезды, а не эти лампы. У нас огромный костер... пахнет прелой хвоей, смолой и дымом, а не этой чертовой химией. Слышишь, как уютно трещат сухие ветки в огне? — Да... — Сергей приоткрыл один глаз, в котором еще мерцал зеленый огонек. — Костер... какой он? — Какой пожелаешь, — хмыкнул Кир, чувствуя, как у него самого начинают слипаться веки. — Эксклюзивный вариант, специально для тебя. Самый яркий и теплый костер во всей вселенной. И там очень тепло, Серёж. Никто не придет, никто не посмеет нас потревожить. Я сижу рядом, прямо у входа в палатку, и охраняю твой сон. Спи. Я здесь. Я буду говорить, пока ты не уснешь, хорошо? Кир продолжал шептать, выплетая из слов кокон безопасности. Он рассказывал какие-то нелепые небылицы, вспоминал сюжеты старых игр, в которые когда-то играл, описывал вкусы еды, которую они обязательно попробуют, когда вырвутся из этого ада. Его собственные руки пульсировали в такт ударам сердца, седативный препарат наконец начал туманить мозг серым маревом, но он держался до последнего, пока не убедился, что дыхание за стеклом стало ровным и глубоким. В эту ночь он был единственным светом, который не давал Сергею окончательно раствориться в темноте Этельгарда.