Объект 404

В этом герметичном вакууме, где каждый час был неотличим от предыдущего, единственным способом сохранить остатки рассудка и не раствориться в вязком мареве апатии оставалась речь. Голос Кира стал его единственным доступным инструментом выживания, своего рода ментальным скальпелем, которым он день за днем прорезал бреши в окружающей их тишине. Это была тонкая, почти невидимая нить, удерживающая его над пропастью окончательного безумия, за которой реальность окончательно превращалась в неправдоподобный кошмар. Кир неподвижно сидел на ледяном, идеально гладком полу, чувствуя спиной бездушную твердость стены. Его руки, тщательно забинтованные медиками Этельгарда, покоились на коленях. Острая боль в разбитых костяшках постепенно уступила место изнуряющему, монотонному зуду, пульсирующему где-то глубоко под слоями марли. — Эй, Акумов, спишь? — едва слышно произнес Кир. Его голос, ставший непривычно хриплым и глубоким от долгого молчания, глухо отразился от полимерных поверхностей и вернулся к нему искаженным, почти чужим эхом. За прозрачной перегородкой, разделяющей их миры, послышался едва уловимый шорох ткани. Сергей шевельнулся в своей камере. В скудном освещении его силуэт казался почти прозрачным, лишенным плоти и крови: острые, выступающие колени, прижатые к груди, и хрупкие плечи, вздрагивающие от каждого звука. Единственным ярким пятном в этом сумраке были его глаза — они горели зеленым светом. Это пугающее и одновременно завораживающее изумрудное свечение служило их единственным «ночником» в этом рукотворном аду, освещая призрачные контуры их заточения. — Нет, — отозвался Сергей. Его голос звучал сухо и ломко, напоминая шелест старой, рассыпающейся от времени бумаги. — Я думаю. Перебираю в голове то, что ты рассказывал вчера. Небо. Оно правда такое, как ты рассказывал? Кир медленно закрыл глаза, позволяя векам отсечь реальность. Под растрепанной челкой его красно-черного сплита карие глаза на мгновение вспыхнули внутренним светом воспоминаний. — Небо — это просто фон, Серёж, декорация, которая всегда на месте, — мягко ответил он, погружаясь в образы прошлого. — Знаешь, в этой тишине я по-настоящему тоскую по другим вещам. По резкому, бьющему в нос запаху свежей акриловой краски из баллончика, когда ты только встряхиваешь его, и этот металлический шарик внутри начинает свой ритмичный танец. И по звуку... по этому особенному хрусту, с которым тяжелые портновские ножницы разрезают плотный, грубый деним. — Ты... действительно хотел создавать что-то своими руками? — в голосе Сергея промелькнула слабая, почти неуловимая тень горькой иронии. — Кроме того, чтобы разбивать их о стены этой лаборатории? Кир невольно усмехнулся, ощущая сухость своих обветренных, потрескавшихся губ. — Я мечтал стать дизайнером одежды. Настоящим художником, понимаешь? Не производить те бездушные, штампованные тряпки, которые корпоративные дроны носят в верхних секторах, а создавать вещи с историей, с душой. У меня в комнате, в самом дальнем углу под кроватью, хранились целые стопки эскизов. Я мог рисовать ночами напролет, пока свет настольной лампы не начинал казаться обжигающим. Школа... школа была лишь серым шумом, досадной помехой. Тошнотворная смесь хлорки, переваренной каши и испарений от мокрых курток в тесном гардеробе. Это было ужасно. Учителя надрывали связки, крича, что я похож на огородное пугало или на отброса из трущоб, но мне было абсолютно плевать. У меня была цель, которая вела меня сквозь этот мусор. Кир медленно протянул руку и коснулся кончиками забинтованных пальцев холодной поверхности прозрачной стены. В этот миг его воображение совершило рывок, и он почувствовал не бездушный полимер, а фактурную поверхность новой куртки, готовую подчиниться его воле. — У меня были друзья. Честно говоря, это были самые невыносимые и сомнительные личности, которых можно себе представить, — Кир негромко рассмеялся, и этот звук, полный болезненной нежности, на мгновение оживил мертвый воздух камеры. — Мы гордо именовали себя «Психокидс». Мы постоянно грызлись, обменивались такими едкими подколами, что любой нормальный человек давно бы полез в драку. Наш общий чат не затихал ни на минуту — это был бесконечный поток токсичности, мата и абсурдных мемов. Но если у кого-то из нас случалось настоящее дерьмо... они оказывались рядом быстрее, чем служба спасения. Помню, как мы сбегали с последних уроков и тащились в старый, заброшенный парк аттракционов на окраине. Там пахло ржавым, окислившимся железом и прелой листвой. Мы часами сидели на сломанных, скрипящих качелях, курили одну дешевую сигарету на всех и всерьез обсуждали, как мы завоюем этот чертов мир. Один из них, Макс, всегда с пафосом заявлял, что станет моим первым модельером-конструктором, когда я открою свой дом моды. Сергей слушал, практически перестав дышать, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения. Его неестественно зеленые глаза были прикованы к силуэту Кира. Для него каждое слово соседа было подобно драгоценной влаге, способной на мгновение утолить жажду в этой выжженной пустыне экспериментов. — Когда мы выберемся из этого склепа, — Кир произнес эти слова с такой непоколебимой уверенностью, что они прозвучали как нерушимая клятва, — я обязательно познакомлю тебя с ними. Они, конечно, будут в полном шоке, это я гарантирую. Я сошью тебе что-то совершенно особенное, Серёж. Такую вещь, в которой ты навсегда забудешь, каково это — быть просто «объектом». Ты станешь человеком. Красивым, по-настоящему свободным человеком. Сергей долго молчал, и эта тишина, казалось, обрела плотность, превращаясь в еще одну невидимую стену между ними. Его дыхание, прежде почти неслышное, стало тяжелым, рваным, с хриплым посвистом, словно каждое движение легких давалось ему с неимоверным трудом, продираясь сквозь забитое горечью горло. Он медленно, преодолевая сопротивление собственного оцепенения, поднял голову. В ту же секунду резкий, вибрирующий свет его глаз — пронзительно-изумрудный, лишенный естественной мягкости — на мгновение ослепил Кира, выжигая на сетчатке остатки привычных теней. — У меня никогда не было друзей, Кир, — прошептал он, и этот шепот, сухой и безжизненный, казалось, пропитал сами стены камеры. — И школы не было. По крайней мере, такой, о которой можно было бы вспоминать с этой щемящей улыбкой, о которой ты говоришь. В моих воспоминаниях нет ни запаха старых парт, ни шума перемен. Кир почувствовал, как внутри него что-то с оглушительным треском оборвалось, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. — Мой мир всегда был ограничен стерильно-белыми плоскостями и этим вездесущим, выжигающим ноздри запахом озона, — продолжал Сергей, и его голос начал мелко дрожать, подобно натянутой до предела струне. — Моей единственной вселенной, моими единственными друзьями были мама и сестры. Алина и Лена. Алина была самая старшая, она всегда пыталась быть сильной. Знаешь, она рисовала мне на ладонях воображаемые татуировки обычным синим фломастером. Она говорила, что это древние «знаки силы», магические печати, которые сделают мою кожу непробиваемой, чтобы я не дрожал от страха, когда нас в очередной раз вели по длинным коридорам на забор крови. Сергей сжался еще сильнее, буквально вминаясь в угол своей клетки и обхватив себя тонкими руками, словно пытаясь удержать внутри распадающуюся на части душу. Его острые плечи, обтянутые тонкой тканью робы, сотрясала мелкая, непрекращающаяся дрожь. — Их всех убили здесь, Кир. Прямо здесь, за этими дверями, на безупречно чистых операционных столах. Я видел, как их уносили — обмякшие тела, накрытые серыми простынями. Сначала Алину... она просто не проснулась после очередной «плановой» стимуляции коры мозга. Она ушла тихо, так и не смыв с ладоней свои нарисованные знаки. Потом Лену. Она была средней в семье, она не умела молчать. Она кричала так долго и так отчаянно, что этот звук, кажется, навечно впитался в вентиляционные шахты. Теперь, когда в коридорах становится слишком тихо, я все еще слышу этот надрывный, захлебывающийся крик у себя в ушах. Мама... мама держалась дольше всех. Я помню ее лицо, белое как мел, когда она умоляла Торна забрать ее жизнь, ее органы, ее сознание — только бы он оставил меня в покое. И он милостиво согласился. Он забрал ее. Но меня... меня он не отпустил. Они все остались там, на этом ледяном металле, под безжалостным, мертвенным светом этих проклятых ламп, которые никогда не гаснут. Сергей внезапно задохнулся от рыдания, которое так и не смогло прорваться наружу, застряв болезненным, острым комом в горле. Он с силой прижался лбом к прозрачной перегородке, и Кир с содроганием увидел, как по идеально гладкому пластику медленно поползла вниз тонкая, едва заметная дорожка влаги. — Я один, Кир. Я всегда был абсолютно один в этой удушающей темноте, даже когда вокруг были люди. А теперь я... я просто дефектный образец. Монстр с неестественными глазами, который светится впотьмах, как сломанная, забытая на чердаке игрушка, которую некому починить, еще и с этими дурацкими ушами и хвостом. Сердце Кира буквально обливалось кровью. Это было почти физическое ощущение — словно чья-то невидимая рука сжимала его грудную клетку раскаленными добела щипцами, мешая сделать вдох. Ему стало невыносимо, до тошноты жаль этого парня, который в свои двадцать один год прошел через круги ада, о которых Кир и его «токсичные» друзья, вечно жалующиеся на жизнь, не могли даже помыслить. Кир резко, игнорируя вспышку боли в травмированных руках, подался вперед. Он прижался всем телом к холодному, равнодушному полимеру, стремясь сократить эти несколько сантиметров, разделяющих их, пытаясь передать хотя бы каплю своего тепла через мертвый пластик. — Ты не один, — яростно, почти срываясь на рык, прошептал Кир. Его горячее дыхание мгновенно оставило мутное, быстро исчезающее пятно на поверхности стены. — Слышишь меня? Никогда, слышишь, никогда больше не смей этого говорить. Я здесь. Я живой, я настоящий. И я твой друг, если ты только позволишь мне им быть. Киру в этот момент хотелось обладать первобытной, сокрушительной силой, чтобы разнести эту стену в мелкие щепки, превратить ее в пыль. Ему до боли хотелось обхватить Сергея своими длинными руками, прижать его вздрагивающую, растрепанную голову к своей груди и просто держать так, пока тот не почувствует тепло человеческой кожи вместо холода лабораторного пластика. Он хотел стать для него щитом, закрыть его собой от этих ядовитых воспоминаний, от запаха смерти и призрачных криков, заполнивших его разум. Но стена стояла непоколебимо — прозрачная, издевательски чистая и непреодолимая, как бездонная пропасть между двумя мирами. — Посмотри на меня, Серёж, — твердо потребовал Кир, вкладывая в свой голос всю оставшуюся волю. Сергей медленно, словно нехотя, поднял взгляд. Его глаза, полные невыплаканных слез, мерцали в сумраке камеры, как два драгоценных, но бесконечно печальных изумруда. — Я даю тебе слово: мы выберемся отсюда. Мы прогрызем этот бетон, если понадобится. И ты будешь жить — за них всех. За маму, за Алину, за Лену. Ты будешь ходить босиком по настоящей, живой траве, и она будет щекотать твои щиколотки, а не колоть электричеством. Ты будешь пить нормальный кофе, который пахнет не химикатами, а жареными зернами и домашним уютом. И никто, слышишь, ни одна тварь больше не посмеет положить тебя на этот стол. Я лично выгрызу им глотки, если они хотя бы посмотрят в твою сторону. Кир с силой прижал забинтованную ладонь к стеклу, расположив ее прямо напротив лица Сергея. Тот на мгновение замер, вглядываясь в белые бинты, а затем тоже медленно поднял свою руку — пугающе тонкую, с выступающими венами и острыми, измененными когтями. Он приложил ее с другой стороны. Их ладони разделяло лишь несколько миллиметров полимера, но это расстояние в ту секунду казалось Киру непреодолимой вечностью, целым океаном отчуждения. — У тебя будут друзья, — тише, но с прежней уверенностью добавил Кир. — Мои ребята... они специфические, конечно, но они примут тебя как родного, вот увидишь. Мы будем вместе придумывать новые коллекции, искать сумасшедшие сочетания цветов. Ты станешь моей главной моделью, понимаешь? Самой невероятной, самой красивой моделью в этом мире. Сергей медленно закрыл глаза, и из-под его длинных ресниц наконец выкатились две светящиеся, фосфоресцирующие слезинки, оставляя на щеках влажные следы. — Спасибо... Кир... — выдохнул он, и в этом выдохе было больше жизни, чем во всем Этельгарде.