Грязь

Мерцание. Разбитая стробоскопом реальность. Бар. Какой бар Макс не помнил. Память – это отрывистые кадры, вырезанные тупым ножом: аромат горячего масла и резины, холодная сталь каркаса безопасности, привкус победы на губах, горький, как пепел. А потом сюда. Где-то между трофеем и этой липкой поверхностью бара, запотевшим стаканом с чем-то янтарным, случился провал. Белая шумовая завеса в голове. Его взгляд, мутный и несфокусированный, наткнулся на Ландо. Норрис. Уже не пилот, а какая-то размазанная акварель в густом воздухе. Пьяный в щель, в хлам, в ноль. Он терся о какого-то парня у стойки, его смех – визгливый, раздражающий звук, режущий какофонию музыки. Его шея, бледная полоска кожи между воротником рубашки и завитками волос, ловила отблески неоновых огней. Не этот бар. Номер отеля. Полумрак, разорванный только светом с улицы, падающим полосами на простыни. Не смех, а стоны. Низкие, прерывистые, выдыхаемые в такт его собственным яростным толчкам. Ландо под ним. Тело не соперника по трассе, а что-то податливое, горячее, отзывающееся мурашками на каждый жест. Его пальцы впивались в бедра Норриса, оставляя на утро синяки, трофеи на коже. Звук, скрежет застежки-молнии, его собственное рычание – «Тихо, просто… тихо» – и в ответ только сдавленный смешок, переходящий в новый виток стона. Это воспоминание ударило по внутренностям, как перегрузка в повороте. Мерзость. Омерзительная, липкая, предательская картинка. Реальность вернулась через влажные, липкие губы. Какие-то губы. Присосавшиеся к его шее, пахнущие дешевой помадой и сладким коктейлем. Телка. Сисястая оболочка человека в обтягивающем платье. Ее дыхание – пар от быстрого говора. Он отстранился, но образ не отпускал. Эти губы были не ее. В галлюцинаторном искажении ему почудилось, что это губы Ландо – те, что в номере кусали его плечо, чтобы заглушить звуки. Его тошнило. Макс Ферстаппен хотел женщину. Нормальную, теплую, пахнущую ванилью, а не бензином и потом. А вместо этого в голове, как навязчивый джингл, крутился этот ночной секс. Эта острая, постыдная близость. Это было мерзко до физической дрожи. Он ненавидел эти мысли. Ненавидел слабость, что их породила. Ненавидел его. И тут Ландо отцепился от своего у стойки, пошатываясь, поплыл в его сторону. Его глаза, обычно ясные, сейчас были двумя лужицами разлитого виски. Он что-то крикнул той телке, какую-то похабную, простецкую шутку, от которой та фыркнула и отвалила. И затем, не теряя темпа, Норрис врезался в его пространство. Вонял джином. И пошел целовать. Не в губы. А в то самое место на шее, где только что была влажность чужой помады. Его губы коснулись кожи, горячие, настырные, вытирая, замещая след другой. Он целовал те места, которые только что целовала сисястая оболочка человека. Словно метил. Словно стирал. Это было так интимно, так чудовищно знакомо и так невыносимо мерзко в своем контексте, что у Макса перехватило дыхание. Он ничего не сказал. Слова застряли комом где-то в гортани, смешавшись с желчью и яростью. Вместо ответа его рука, действуя на опережение сознания, взметнулась и впилась в кудряшки Ландо. Не ласково. Больно. Он сжал их в кулак, чувствуя под пальцами упругость и тепло кожи головы, и дернул. Отрывисто, резко, чтобы было больно. Чтобы протрезвел. Чтобы остановился. Ландо лишь крякнул, его тело выгнулось в неестественной позе, но он не отстранился. Его дыхание, перегаром и чем-то еще, било в лицо Максу. – Больно, – простонал он, но в его голосе не было обиды. Простой факт. – Иди нахуй, – выдавил наконец Макс, но его рука не разжимала волос. Она дрожала. Это единственная точка, удерживающая его от того, чтобы разнести все это дерьмовое заведение в пыль. Или от того, чтобы притянуть это пьяное, мерзкое, знакомое тело еще ближе и заткнуть ему рот по-другому. – Сам иди, – прошепелявил Ландо, и его язык, быстрый и влажный, лизнул то место под челюстью Макса, где стучала жила. – Ты же… ты же хочешь. Весь извертелся там, на диване. Смотришь на меня с тем ковбоем. Ревнуешь? Ревность. Это не ревность. Это яд. Это осознание, что самый опасный соперник – не в другом болиде. Он здесь, внутри, в этих воспоминаниях о переплетенных конечностях, в этом пьяном дыхании на своей коже. Это желание не обладать, а сломать. Стереть. Уничтожить ту версию себя, которая поддалась, и ту версию Ландо, которая стонала. Но чтобы уничтожить, нужно сначала коснуться. И он касался. Его пальцы все еще были в его волосах. Он видел себя со стороны: король трассы, машина для победы, сидит в вонючем баре, сжимая в кулаке волосы другого парня, который лижет ему шею. Патология. Ландо засмеялся. Тихим, срывающимся смешком, прямо в его кожу. – Давай, Макс. Оставь синяк. Еще один. Ещё. Пульсация. Жестокая, низкочастотная пульсация где-то в височной кости, совпадающая с ритмом какого-то говно-трека из динамиков. В этой пульсации жило желание. Не просто оттолкнуть. Не просто крикнуть. А ударить. Со всей силой, накопленной за годы в картинге, за годы борьбы с отцом, с миром, с самим собой. Разбить это красивое, наглое, пьяное еблище об стену, украшенную дешевыми зеркальными плитками. Превратить его в кровавую абстракцию, в предупреждение самому себе. Чтоб больше не вставали такие картинки в голове. Чтоб больше не было этого запаха — джина, пота и чего-то сладковато-молочного. Макс сжал кулак. Сухожилия натянулись. Он видел траекторию: короткий, резкий удар с корпуса, прямой в солнечное сплетение. Ландо сложится пополам, его смешок превратится в хриплый выдох. Или хуже — в челюсть. Хруст, который будет слышен только им двоим, сквозь музыку. Но он не двинулся. Застыл. Потому что внизу, в тесном пространстве джинсов, случилось предательство плоти. Кровь, горячая и густая, как разлитое масло, устремилась не в мышцы руки, готовой к удару, а ниже. Туда, где пульс бился в унисон с той самой памятью о номере отеля. Встал. Твердо, болезненно, настойчиво. Это был памятник его собственному падению. Тело, подающее сигнал «да» в тот момент, когда весь его разум, вся его сущность кричала «нет, это мерзость, это конец, это хуже, чем авария». Это было больше, чем мерзко. Это был экзистенциальный крах. Машина, которая всегда слушалась его, отказывалась подчиняться. Пилот потерял управление. И виноват в этом был этот пьяный идиот с мокрыми губами. Каким-то образом они переместились. Не ходьба, а сползание. Два тела, сцепленные непониманием и этой порочной тягой, как два поврежденных болида, которые волокут друг друга в гравийный отсек. Туалет. Кафель, липкий от чего-то неопознанного. Резкий запах хлорки и аммиака, перебивающий духи и алкоголь. Зеркало, в котором мелькнуло его лицо — искаженное, чужое. И лицо Ландо — размытое, сонное, с сияющими глазами. Дверь захлопнулась. Тишина тут была громче музыки. И в этой тишине Макс нашел свое действие. Его рука, что держала трофеи, настраивала руль, жало победы, взметнулась и прижала Ландо к холодной кафельной стене. Но не кулаком. Ладонью. К горлу. Он сжал. Сильнее, чем когда-либо сжимал ручку газа. Под его пальцами пульсировала сонная артерия, жизнь Ландо — быстрая, испуганная, пьяная. Ландо издал звук — не смех, а короткий, перехваченный всхлип. Его губы, полуоткрытые, пытались вдохнуть воздух, которого не было. Макс прижался к нему всем телом, впиваясь в него, как в препятствие, которое нужно пройти любой ценой. Он наклонился и впился губами в его губы. Это укус. Поглощение. Попытка вдохнуть обратно тот стон, который преследовал его. Заткнуть источник яда. Ландо задыхался в этом поцелуе. Хрипел. Его тело дергалось, руки беспомощно били по бокам Макса, слабея. Глаза закатывались. И в этом хрипе, в этой предсмертной агонии на лице Норриса, было что-то невыносимо прекрасное. Макс не хотел отпускать. Хотел, чтобы этот хрип стал саундтреком к его собственному самоуничтожению. Чтобы все кончилось здесь, в вонючем туалете, в этом эпицентре насилия. Но тело Ландо, отчаявшись получить кислород, нашло другой способ коммуникации. Его ладонь, скользкая от пота, сползла вниз. Прошлась по напряженной молнии джинсов Макса. И нащупала. Твердый, болезненный бугор плоти, предательски выдававший истинное желание Макса, которое он пытался задавить руками на горле. Ландо ласкал его. Сначала неуверенно, потом с каким-то пьяным, умирающим знанием дела. Через ткань. Больно, тесно, мерзко. И невыносимо. Это был ключ, отпирающий все замки. Макс ахнул, разжал пальцы на горле Ландо, как будто его ударило током. Воздух с свистом ворвался в легкие Ландо. Он захрипел, закашлялся, слезы выступили на глазах. Но его рука не остановилась. Она действовала с механической настойчивостью. Макс отпрянул, прислонился к противоположной стене, глядя, как Ландо, сипя и давясь, ползет к нему на коленях по грязному кафелю, не отпуская свою хватку. Это было самое унизительное, самое отвратительное зрелище в его жизни. И он позволил этому случиться. *** Сознание вернулось не сразу. Оно просочилось, как жидкость из разбитого радиатора. Сначала — тактильные ощущения. Тяжесть. Тепло. Ритмичное дыхание чужими легкими где-то у него на груди. Запах. Не хлорки. А волос. Пахучий гель для волос Ландо, смешанный с потом, спермой и горем. Макс открыл глаза. Потолок. Чужой. Трещина в форме трассы Спа. Серый рассвет полз в окно, отбрасывая призрачный свет на голые стены, на груду их одежды на полу, на пустые бутылки. Это была не его комната. Какая-то лофт-квартира, студия. Неважно. Важно было то, что голова Ландо Норриса покоилась у него на груди. Кудрявые, спутанные волосы касались его подбородка. Тело Ландо, теплое и расслабленное во сне, было прижато к его боку. Рука Норриса лежала на его животе, ладонью вверх, беззащитно. Макс лежал неподвижно. Оцепенение. Затем — волна. Не волна, а цунами. Ненависти. Он ненавидел себя. Каждую клетку своего тела, которая откликнулась. Каждый нерв, который вздрогнул от прикосновения. Каждую молекулу мозга, которая сохранила ощущение кожи Ландо под губами. Он ненавидел свою слабость, свою животную, низменную сущность, которая взяла верх над железной логикой чемпиона. Он был машиной со сломанным ПО. И сломал он себя сам. Он ненавидел Ландо Норриса. Его наглую улыбку. Его пьяную доступность. Его стоны. Его теплоту сейчас, эту проклятую, обманчивую теплоту спящего человека. Он ненавидел его за то, что тот видел его таким. За то, что стал свидетелем этого краха. За то, что стал его соучастником и причиной. Он ненавидел его мерзкие шутки, его дурацкие кудри, его тело, которое теперь знало тело Макса. И самое дно. Самая черная, бездонная пропасть. Он ненавидел то, что ему нравился Ландо. Не в этот момент. Не сейчас. Но где-то, в каком-то извиве памяти, свободном от яда и ненависти, жило что-то еще. Что-то, что заставляло улыбаться его глупым шуткам в паддоке. Что-то, что заставляло уважать его упрямство на трассе. Что-то, что в темноте номера отеля ощущалось не как вражда, а как… понимание. Как будто они были двумя одинаково поврежденными деталями от разных, но одинаково безумных машин. И эта симпатия, эта искра человеческого (слишком человеческого) чувства, была теперь залита бензином стыда и отвращения. Она горела самым ярким, самым мучительным пламенем. Он лежал и смотрел в серый потолок, чувствуя, как грудь его поднимается и опускается под тяжестью головы того, кого он ненавидел и к кому тянулся. Слез не было. Они сгорели изнутри. Осталась только холодная, стерильная пепельница души. И осознание, что гонка продолжается. Но теперь он гнался не за титулом. А Ландо, спящий у него на груди, был его самым страшным напоминанием о том, что убежать невозможно. Ты всегда везешь с собой весь свой груз. Весь свой мусор. Всю свою грязь.