Жемчужинка.

Вода была ледяной, обжигающей кожу тысячами невидимых игл, но Чонгук не чувствовал холода. Только жгучую, соленую ярость, пульсирующую в висках в такт бешеному стуку сердца. Его доска резала воду, а взгляд, сквозь тяжелые мокрые пряди черных волн, был прикован к одной точке к высокой, невероятно уверенной фигуре на гребне волны. Ким Тэхён. Его злейший соперник. Его проклятие. Его Жемчужина. Тэхён поймал идеальную волну, и даже ненавидя его всем сердцем, Чонгук не мог не признать его мастерства. Это была не просто техника, это была магия. Каждое движение от резкого поворота до едва уловимого смещения веса было выверенным, грациозным, дерзким. Он скользил по воде как ее неотъемлемая часть, как будто самая яростная стихия покорялась ему по одному лишь взгляду его темно-карих глаз. И это бесило Чонгука до дрожи в пальцах, до той глухой, ноющей боли в плече, где старая травма напоминала о себе с каждым неловким движением. Они вышли из воды почти одновременно, их тени длинными и искаженными легли на влажный песок. Пляж был пустынен, сезон закончился. Только свинцовое небо, предвещающее шторм, пронзительные крики чаек да вечный, угрюмый грохот прибоя были свидетелями их молчаливого противостояния. Воздух трещал от напряжения, густого, как морская пена. — Я видел, как ты спрыгнул с той двойной волны, — сквозь стиснутые зубы, с силой выдыхая морскую воду, произнес Чонгук, грубо втыкая свою доску в песок. — Ищешь славы, Тэхён? Хочешь, чтобы и тебя вынесли с воды, как тогда вынесли Кая? Имя, произнесенное вслух, повисло между ними, холоднее океанского бриза. Правая рука Чонгука инстинктивно сжалась в кулак, и в этот миг он почувствовал легкое, но неумолимое прикосновение на запястье. Тонкий золотой браслет, холодный от воды. Он был простым, почти невесомым, с едва заметным узором в виде волны у застежки. Слишком хрупкий для сурового спорта, но Чонгук никогда его не снимал. Металл, нагретый за день на солнце, теперь отдавал холодом морских глубин, и это ощущение было как удар током. Память. Обещание, данное утраченному другу. Виноватость, въевшаяся в кожу. Тэхён медленно, будто через сопротивление воды, повернулся к нему. Его глаза, обычно напоминающие теплый мед, светящиеся изнутри, сейчас были темными и бездонными, как вода над глубоководной впадиной. В них плескалась такая же ярость, но более сдержанная, более опасная, сжатая в ледяной комок. — Не смей, — его голос был тихим, но каждый слог отсекал воздух, как острый плавник. — Не смей использовать его, чтобы ударить по мне. Ты знаешь, что это не так. — А как? — взорвался Чонгук. Адреналин все еще пенился в крови, окрашивая мир в резкие, контрастные тона. — Ты регистрируешься на годовое соревнование. На то самое. После всего, что случилось! После того, как мы… — Он сломал фразу, грудь болезненно вздымаясь под мокрым гидрокостюмом. — После того как мы что, Чонгук? — Тэхён сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной. Запах соли, солнца, впитавшегося в кожу, и его дорогого, удушающе-сладкого парфюма, смешавшийся в один опьяняющий, горький коктейль, ударил в ноздри. — После того как ты, ненавидя меня, приходишь ко мне каждую ночь? После того как ты, крича, что я предатель, целуешь меня до потери дыхания? Это что, тоже в счет? Гнев был живым, осязаемым существом, раздиравшим их обоих изнутри. Гнев из-за неописуемой потери, из-за невозможности выбраться из прошлого, из-за этой проклятой, неистребимой тяги, что тянула их друг к другу, как луна воду. — Я ненавижу тебя, — прошипел Чонгук, но в его срывающемся голосе дрожала не ненависть, а отчаяние, похожее на то, что он чувствовал, когда смотрел на пустой горизонт в тот роковой день. — За то, что ты пытаешься лучше меня на воде. За то, что ты не боишься. За то, что ты… жив, когда его нет. — Ненавидь, — бросил Тэхён, и ощутил его сильные руки, с выпирающими венами от постоянной гребли, вцепились в мокрые бока с такой силой, что тот аж пошатнулся. — Ненавидь меня всеми фибрами души. Но это не остановит меня. И не остановит тебя. И ты это знаешь. Их взгляды скрестились две бури, два урагана, готовые смести все на своем пути. Это была злость за невысказанное горе, за невыплаканные слезы, за невыкрикнутое отчаяние, похороненное на дне океана вместе с улыбкой лучшего друга. Злость, которая была единственным разрешенным чувством, тяжелой маской для чего-то слишком огромного, хрупкого и запретного. И тогда, без слов, движимые этой всепоглощающей, безумной яростью, они сошлись в поцелуе. Это не было нежно. Это было столкновение материков. Наказание. Битва на истощение. Губы, обветренные соленой водой, грубо прижались друг к другу, зубы стукнулись, в поцелуе был вкус соли, гнева, крови от прикушенной губы и чего-то отчаянно горького, как полынь. Чонгук вцепился пальцами в мокрые, темные волосы Тэхёна, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе, стереть это высокомерное выражение с его лица. Тэхён отвечал той же яростной силой, его руки, сильные и цепкие от лет, проведенных на доске, держали Чонгука за плечи так, будто боялись, что тот рассыплется в прах, или же сам пытался сломать его железную от тренировок фигуру. Они дышали друг в друга, короткие, прерывистые, хриплые вздохи, больше похожие на рычание двух раненых зверей. В этом поцелуе был весь их страх перед надвигающимся турниром, перед призраком Кая, который витал между ними, перед той огромной, свинцовой волной, навсегда изменившей траектории их жизней. И был в нем жгучий, неистовый протест против этой памяти, дикое, животное утверждение мы живы, мы здесь, под этим тяжелым небом, мы чувствуем, даже если это только боль, злость и эта всесжигающая, неправильная страсть. Когда они наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, полный запаха грозы и моря, их лбы остались прижатыми друг к другу. Сердца колотились в унисон, бешено, яростно, будто пытаясь выпрыгнуть из грудных клеток и сразиться самостоятельно. — Я все равно выиграю, — выдохнул Чонгук, его губы, покрасневшие и опухшие от жестокого поцелуя, дрожали. Холодный металл браслета вновь прижался к коже, но теперь уже не казался ледяным тело пылало. Тэхён усмехнулся, и в этой кривой, безрадостной усмешке не было ни капли веселья, только вызов, боль и та же самая, знакомая до тошноты тоска. Его взгляд скользнул на тонкую золотую полоску на запястье Чонгука, и что-то в его глазах дрогнуло, стало на мгновение уязвимым. — Попробуй, — прошептал он, и в этом слове был не только спортивный вызов, но и что-то иное, похожее на мольбу. «Попробуй останови меня. Попробуй спаси нас обоих». Золотой браслет блеснул тусклым, но цепким светом сквозь набегающие сумерки холодное, неумолимое напоминание о прошлом. А тепло губ Тэхёна на его собственных, их соленый, жестокий вкус и тяжесть тела, все еще прижимающегось к Чону, было жгучим, нестерпимо реальным настоящим.