Жемчужинка.

Слейдущий день прошел в оглушительной тишине. Тэхён тренировался с механической, бездушной точностью. Каждое движение на доске было выверено до миллиметра, каждый поворот холоден и расчетлив. Он не ловил волну, он завоевывал ее, подчинял, будто пытаясь силой воли удержать всю неспокойную воду океана. Но внутри была пустота, зияющая и холодная, как глубинная впадина. Тело горело от усталости, мышцы ныли знакомым, почти успокаивающим напряжением. Он пытался заполнить эту пустоту физическим изнеможением, загнать призраков в самый дальний угол сознания. Казалось, получилось. Он вернулся домой, принял ледяной душ, съел безвкусный ужин, глядя в одну точку. Вечер навис над квартирой тяжелым, липким покрывалом. Тишина из внешней стала внутренней, и в этой тишине начали шевелиться тени. Он лег спать рано, надеясь, что истощение выключит мозг. И оно выключило. Прямо в кошмар. Сон был не просто картинкой. Он был полным погружением. Тэхён снова чувствовал под ногами упругую доску, запах воска и моря, крик чаек. Он видел Кая впереди, ловящего ту самую, роковую волну. И снова прилив адреналина, восторг, а потом леденящий ужас. Во сне все было медленнее. Он видел, как нога Кая соскальзывает, как его тело, такое легкое и беспомощное, отрывается от доски. Тэхён рванулся, кричал, но его голос уносило ветром. Он плыл, мускулы горели, легкие разрывались, но расстояние не сокращалось. И тогда он увидел его лицо. Кай, уже под водой, не бился в панике. Он смотрел прямо на Тэхёна. И улыбался. А потом его взгляд сместился куда-то за спину Тэхёна. На берег. Там, стоя по колено в воде, был Чонгук. Он не пытался помочь. Он просто стоял и смотрел. Смотрел на Тэхёна. Его взгляд был бездонным колодцем, в котором не было ничего. Ни ненависти, ни ужаса. Просто пустота. И эта пустота была страшнее любой ярости. Она была приговором. Тэхён вырвался из сна с хриплым, задыхающимся звуком, больше похожим на стон утопающего. Он сидел на кровати, обхватив голову руками, и все его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Одеяло было мокрым от пота, а в легких стояло ощущение ледяной соленой воды. Он пытался дышать, но воздух не шел. Горло сжал спазм. И тогда по щекам, жгучими и быстрыми, потекли слезы. Не тихие, а истерические, захлебывающиеся. Он рыдал, давясь собственными всхлипами, содрогаясь всем телом, как в лихорадке. Мир рухнул, рассыпался на осколки того сна, и он тонул в них. Руки сами потянулись к телефону на тумбочке. Пальцы скользили по забрызганному слезами экрану, отказываясь попадать на иконки. Мир сузился до одной, панической, животной потребности не быть одному. Услышать живой голос. Тот самый, который обычно только кричал на него. Он нашел номер. Один из немногих подписаный слишком нежно «Мой Океан.» . Палец дрожал, но нажал на вызов. Гудки прозвучали оглушительно громко в тишине комнаты. Один. Два. На третьем — "Что?" — голос Чонгука был сонным, хриплым от недавнего пробуждения, полным привычного раздражения. Но в этом одном слоге была якорная точка в бушующем хаосе. Тэхён не мог вымолвить ни слова. Он просто дышал в трубку прерывисто, шумно, со слезами и удушьем. "Тэхён?" — голос Чонгука резко проснулся, раздражение сменилось настороженностью. "Что случилось? Ты где?" "П-приезжай, — выдавил наконец Тэхён, его голос был сломанным, чужим. — Пожалуйста. Сейчас. Не могу… Я не могу…" Он не сказал "один". Не успел. С другой стороны послышался резкий звук скрип кровати, шаги. "Сиди на месте жемчуженка. Не двигайся. Я уже еду". И связь прервалась. Тэхён уронил телефон, обхватил себя руками и замер, прислушиваясь к тишине квартиры, теперь уже не такой всепоглощающей. Раздавшийся стук в дверь был не просто стуком. Это был удар, резкий, требовательный и чуть ли не вышибающий замок. Тэхён не двинулся с места. Он сидел на кровати, прислонившись к изголовью, обхватив колени руками, и все еще содрогался от остаточных судорог. Его мир сузился до узкого коридора, на конце которого была дверь. Ключ скрипнул в замке. Чонгук взял его у Тэхёна месяц назад в пьяной угаре после очередной ссоры и так и не вернул. Дверь распахнулась, впустив с собой поток холодного ночного воздуха и одну единственную, широкоплечую фигуру. Чонгук стоял на пороге, в наспех накинутом худи и спортивных штанах, босиком, прямо в кроссовках, на которых налипли песок с вечерней тренировки. Его волосы были всклокочены, лицо бледное от тревоги и дороги, но глаза… Глаза были острыми, как скальпели, мгновенно выхватывающими детали в полумраке: скомканное мокрое одеяло, дрожащие плечи Тэхёна, его лицо, распухшее и искаженное от слез. Он захлопнул дверь, не сводя с него взгляда. Ни слова. Ни привычной язвительности, ни огненной брани. Он просто скинул кроссовки, оставив на полу грязные следы, и пересек комнату за три широких шага. Тэхён ждал, что сейчас будет. Что его встряхнут, спросят, что за истерика, обзовут слабаком. Он даже приготовился огрызнуться, укрыться за новой волной гнева.Но Чонгук не сказал ничего. Он просто опустился возле него. И обнял. Обнял не как любовник не нежно и страстно. И не как враг не грубо и со злостью. Он обнял его как… как спасатель хватает тонущего. Крепко, до хруста в ребрах, засовывая свое лицо ему в шею, а свою большую, сильную ладонь в его мокрые от пота волосы на затылке, прижимая его голову к своему плечу. — Тихо, — прошептал Чонгук прямо в его кожу, и его голос был низким, грубым, но не злым. А каким-то… устало непререкаемым. — Все. Тихо. Я здесь. И от этих простых слов, от этого железного, но не жестокого объятия, что-то в Тэхёне надломилось окончательно. Новый, еще более горький и бесконтрольный рыдальный спазм вырвался из его груди. Он вцепился пальцами в спину Чонгука, в тонкую ткань худи, будто боялся, что его сейчас оттолкнут, и беззвучно, всей грудью, разрыдался. Не кричал, а именно разрыдался, как ребенок, потерявшийся в темноте. Чонгук не отпускал. Он просто держал его, слегка покачивая, как раскачивается на волнах доска, и бормотал что-то бессвязное, успокаивающее, прямо ему в ухо: — Ничего... Ничего страшного... Просто кошмар... Просто сон, Жемчуженка... Я тут. Выдыхай. Просто выдыхай, хорошо? Одна его рука продолжала держать голову Тэхёна, а другая медленно, тяжело, водила по его спине большими, успокаивающими кругами, будто пытаясь растереть холод, выгнать из тела дрожь. В этих прикосновениях не было ничего сексуального. Была только огромная, неловкая, почти звериная нежность и абсолютная уверенность в своем праве быть здесь. В своем праве на эту хрупкую, разбитую версию человека, которого он якобы ненавидел. Он не спрашивал, что приснилось. Он и так знал. Только один кошмар мог так сломать Ким Тэхёна. Постепенно истерические рыдания сменились глубокими, прерывистыми всхлипами, а потом и просто тихими слезами, которые текли по лицу Тэхёна и впитывались в ткань на плече Чонгука. Дрожь понемногу утихала, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. — Холодно, — наконец выдохнул Тэхён, голос был до неузнаваемости хриплым и слабым. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы снять с себя свой худи. Под ним оказалась простая белая майка. Он неловко, почти грубо, натянул теплую, пахнущую им, океаном и ночной дорогой ткань на Тэхёна, закутал его, как ребенка. Потом поднялся, скрипнул коленями, и через мгновение вернулся с кружкой в руках. Не чая. Просто теплой, почти горячей воды. — Пей. Маленькими глотками. Он снова опустился рядом, чуть приобняв его за плечи, к просто прижавшись к нему бок о бок, плечом к плечу, наблюдая, как Тэхён покорно делает глоток, потом еще один. Его собственная рука, тяжелая и теплая, легла Тэхёну на колено, просто лежала там, как живой, успокаивающий груз. Тишина в комнате теперь была другой. Не враждебной и не пугающей. Она была плотной, уставшей, наполненной невысказанным и этим простым, физическим присутствием. Присутствием "врага", который в три часа ночи мчался сквозь город, чтобы просто сесть на кровать и держать другого "врага", пока тот не перестанет дрожать. Чонгук не говорил, что все будет хорошо. Он не говорил ничего. Он просто был здесь. И в этой молчаливой, неловкой опеке было больше искренности и понимания, чем в тысяче правильных слов.