Жемчужинка.

После того взгляда, после немого приказа, Тэхён не последовал за Чонгуком сразу. Он дал ему уйти на берег, дал ему сесть на песок лицом к младшему. И только потом, когда пульс в висках перестал биться в такт реву прибоя, Тэхён медленно поплыл к берегу. Он вышел из воды, струйки стекали по его гидрокостюму, и остановился перед сидящим Чонгуком. Тот не смотрел на него. Смотрел на горизонт. Но все его тело было напряжено, как тетива. Тэхён не сказал ни слова. Он опустился на колени перед ним на мокрый песок. Его руки, все еще дрожащие от адреналина и чего-то другого, потянулись к молнии на груди Чонгука. Он дернул ее вниз, резко, до самого низа, обнажая мокрую от пота кожу, напряженные мышцы живота. Чонгук не шелохнулся. Не было нежности. Не было поцелуев. Было взятие. Грубое, властное, почти болезненное. Чонгук вошел в него резко, без подготовки, и Тэхён вскрикнул не от боли, а от шока, от этой абсолютной, не оставляющей выбора близости. Его ногти впились в загорелые плечи Чонгука, оставляя красные полосы. В ответ Чонгук схватил его за бедра так, что синяки проступят завтра, и установил свой ритм. Но в этой жестокости была своя, извращенная правда. Каждый толчок был словно ответом на их немой спор на воде. Каждый стон Тэхёна вырванной у него уступкой. Они не целовались. Они кусали друг друга за плечи, губы, шеи, заглушая звуки друг друга поцелуями, больше похожими на укусы. Песок забивался под ногти, в волосы, смешивался с потом и соленой водой. Они были грязными, дикими, сведенными с ума той силой, что всегда существовала между ними и наконец нашла этот примитивный, животный выход. Чонгук пригвоздил его к земле, одной рукой зажав его запястья над головой. Его дыхание было хриплым, горячим в ухо Тэхёну. — Чья волна? — прошипел он, и его голос был глухим от натуги и ярости. — Твоя, — выдохнул Тэхён, его собственный голос сорвался. — Всегда твоя. И это была не ложь. Не сдача. Это было признание силы, которую он ненавидел и которой жаждал подчиниться. Контроль Чонгука было проще принять здесь, в этой боли и ярости, чем в тишине собственной квартиры после кошмара. Чонгуе не насиловал, он любил и любит. Он знает все слабые точки Тэхена и пользовался своими знаничми на полную. Издав низкий, сдавленный рык, впившись зубами в мышцу между шеей и плечом Тэхёна, оставляя метку. Тэхён позорнго кончил сразу после, с тихим, надломленным стоном, его тело выгнулось в последней судороге, а потом обмякло, полностью опустошенное. Чонгук рухнул на него всем весом, их сердца бешено колотились в унисон. Потом он откатился в сторону, на спину, уставившись в темнеющее небо. Дышал тяжело, грудь высоко вздымалась. Долго лежали молча. Прибой омывал их ноги, смывая следы. Стыд, отвращение, все смешалось в один тяжелый, невыносимый ком в груди у каждого. Первым поднялся Чонгук. Он молча дошел до воды, вошел по пояс и нырнул, смывая с себя песок, пот, запах другого. Тэхён наблюдал за ним, не двигаясь. Он видел, как сильное тело разрезает воду, уходит в глубину и появляется снова. Казалось, он пытался смыть не только физические следы, но и сам факт произошедшего. Но это было невозможно. Чонгук вышел, вода стекала с него. Он подошёл к брошеным своим вещам, начал грубо натягивать штаны. -Я жду в машине, жемчужина. И ушёл к своей машине. Тэхёну два раза повторять не надо, он пришёл в себя и стал собирать свои вещи что были разбросаны на песке. Спустя 20 минут он сел в машину, с милым гнездом на голове, голубой блузке что спадала с плеча и белых шортах "парашутах". Чон взглянул на него лишь на долю секунды, после завёл мотор и рычаги двигателя постепенно растворился в салоне машины. Воспоминания приходили не тогда, когда их звали. Они врывались, как внезапная волна в спину, сбивая с ног. Для Чонгука это часто случалось в гараже, когда он полировал до блеска капот своего Camaro. Монотонные круговые движения, запах воска, и вдруг... перед глазами не черный лак, а солнечные блики на воде. И три фигуры на песке: он, Кай и Тэхён. Кай, смеющийся, с золотыми от солнца волосами, размахивая руками, что-то доказывал про угол атаки на волне. А Тэхён слушал его, откинувшись на локти, с той самой, редкой, неприкрытой улыбкой, которая тогда делала его лицо невыносимо красивым. Чонгук сидел чуть поодаль, наблюдая. Он сжимал в руке банку колы до хруста алюминия, чувствуя, как в груди разливается что-то теплое и колючее одновременно. Теплое от счастья быть рядом с братом и этим парнем, чей смех звучал как обещание. Колючее от осознания, что часть этого счастья ему никогда не принадлежала. Он смотрел, как Тэхён в шутку толкает Кая плечом, и в его глазах светилось такое обожание, такое легкое, братское обожание, что Чонгуку хотелось закричать. Потому что он видел то, чего не видели они. Видел, как солнце ложится на ресницы Тэхёна, как двигаются мышцы на его спине, когда он тянется за доской. И этот взгляд был уже не братским. Он был голодным. И безнадежным. Он ничего не сказал. Никогда. Как можно было признаться в таком? Лучшему другу своего брата? Человеку, который смотрел на Кая как на солнце? Это было бы предательством вдвойне. Предательством брата и того чистого, простого мира их троицы. Так что он хоронил это чувство глубоко внутри, под слоями показной бравады, соперничества на воде и грубых шуток. Иногда, когда Тэхён ловил его долгий взгляд, он лишь хмурился и отворачивался. А Чонгук тут же натягивал маску безразличия. Для Тэхёна воспоминания били по-другому. Чаще в тишине, перед сном. Он видел не трио, а дуэт. Себя и Кая. Но на заднем плане, как неизменный силуэт, всегда присутствовал Чонгук. Чонгук, молчаливый и немного угрюмый, но чьи глаза загорались диким огнем, когда он ловил волну. Чонгук, который однажды, когда Тэхён порезал ногу об ракушку, молча вытащил из своей сумки аптечку и обработал рану, движениями грубыми, но удивительно аккуратными. Он ничего не сказал тогда, только бросил: «Идиот. Смотри под ноги». Но его уши были ярко-красными. Тэхён тогда смущенно усмехнулся, списав все на странности младшего брата своего лучшего друга. Он помнил, как иногда ловил на себе этот тяжелый, пристальный взгляд. И не понимал его. Думал, что Чонгук его недолюбливает, ревнует к дружбе с Каем. Чтобы разрядить обстановку, Тэхён пытался подшутить, вовлечь его в разговор, но часто натыкался на стену. Это раздражало. И заставляло пытаться снова и снова, как будто ему было важно завоевать расположение этого замкнутого парня. Он и не подозревал, что за этой стеной скрывается не неприязнь, а буря чувств, которую Чонгук сдерживал изо всех сил. Однажды, после долгого дня на воде, они втроем заснули в гостиной у Кая. Тэхён проснулся посреди ночи от того, что ему было жарко. Кай храпел в кресле. А Чонгук сидел на полу, прислонившись к дивану, и смотрел на спящего Тэхёна. В свете уличного фонаря его лицо было лишено привычной суровости. В нем была только какая-то тихая, беззащитная тоска. Тэхён, полусонный, едва приоткрыл глаза и встретился с этим взглядом. Он не успел ничего понять, как Чонгук резко отдернулся, словно его поймали на месте преступления, и сделал вид, что поправляет подушку. На утро Тэхэн уже не был уверен, не приснилось ли ему это. Теперь, спустя годы, эти обрывки прошлого собирались в новую, горькую мозаику. Вспышка ослепительного солнца. Смех Кая, который теперь звучал только в памяти. И невысказанное признание, которое так и застыло в воздухе между ними, отравленное потом виной, обидой и той роковой волной, что все разрушила.