Troublemakers

      Сквозь дубовую дверь кабинета, вместе с острым запахом пороха, продирается ругань де Тревиля. Капитан мушкетеров не сдерживается ни в крепости выражений, ни в жестикуляции, а его голос обладает такой силой, что может запросто выбить стекла из окон. Удивительно, как разложенные по столу бумаги еще не вспыхнули от разлетающихся повсюду искр.       — И что мне с вами делать, черт побери?! — рявкает Тревиль, глядя на опустивших головы Арамиса и д’Артаньяна. Солнце бьет ему в спину, а пыльные лучи сходятся вокруг его головы нимбом – хоть иконы пиши, если бы не взлохмаченные волосы и красные пятна на скулах. — Водить за ручку и задницы подтирать, как малым детям?!       Портос морщится от нескончаемого звона в ушах и переминается с ноги на ногу. Его взгляд вновь натыкается на книжный шкаф, в чьем мутном стекле застыли две напряженные фигуры. На правах невиновных, ему с Атосом позволено стоять на шаг дальше от шторма и даже держать голову прямо, а не прожигать дыру в полу. К сожалению, от тирады это не спасает, и еле заметное атосово пожатие плечами с почти беззвучным: «Мы же братство» – не утешает ни капли.       — Да даже это не поможет с такими олухами, как вы! Те же дети ведут себя в сотни — да разве в сотни? — в тысячи раз смышленее!       Резко возникшая тишина возвращает внимание четверки к Тревилю. Капитан больше не сжимает кулаки, а его взгляд не мечется по кабинету в поисках тяжелой и крепкой вещи, которую можно запустить в их «бестолковые и пустые головы». Опыт подсказывает: буря почти закончилась, осталось потерпеть совсем немного.       От звучного удара на столе подскакивает чернильница, а и так неровная стопка документов разлетается окончательно.       — Себя не жалеете, друзей своих подставляете, меня подводите, — усталость в порядком севшем голосе наконец пересиливает злость. Капитан тяжело вздыхает и разводит руками в стороны. — Что? Ну что мне сделать, чтобы вы посидели смирно? Может к дереву привязать на пару дней? Я ж привяжу, лично, не поленюсь. Как обрадуются гвардейцы, а уж какой триумф злорадства будет у кардинала! Да и пусть смеется! Раз уж я шут для собственных подчиненных, раз уж мои слова – пустой звук, чего бы и ему не посмеяться надо мной?       Сгорбленная спина д’Артаньяна мгновенно вытягивается, а рука дергается в сторону эфеса шпаги. Портос не видит его лица, но может поклясться, что оно сейчас пылает, да и будь на месте капитана кто другой, оскорбленный гасконец точно начал бы дуэль. Порывистый, почти рефлекторный шаг д’Артаньяна гаснет из-за стального хвата. Пальцы Арамиса впиваются в кожу дуплета чуть выше локтя, не оставляя ни шанса вырваться, а он сам еле уловимо качает головой.       Портос прикрывает глаза и делает медленный глубокий вдох. Слова Тревиля отдаются эхом в голове и, наложившись на происходящее, неожиданно вызывают совсем уж неуместные мысли.       — Как тебе идейка? — на грани слышимости произносит Портос.       — Привязать их к дереву? — уточняет Атос без интонации.       — Не обязательно к дереву. — Портос поджимает губы, но через секунду все же хмыкает в кулак и негромко кашляет для убедительности. И после актерского триумфа быстро добавляет: — Но тоже в качестве наказания, разумеется.       Намек прозрачен до неприличия. Атос сталкивается с проникновенным, совершенно арамисовским взглядом Портоса и позволяет себе представить. Совсем на мгновение.       — Свободны! — гаркает Тревиль и, не удержавшись, проводит рукой по лицу.       С тяжелым вздохом он демонстративно отворачивается к окну, но мушкетеры все равно замирают в почтительном поклоне, прежде чем пулей вылететь из кабинета. Хлопок дубовой двери о стену на мгновение прерывает все разговоры на плаце. Переживший гнев капитана квартет почти смело выходит навстречу сочувствию и плохо скрываемым усмешкам.       С трех сторон синхронно раздаются облегченные выдохи, пока д’Артаньян лишь сильнее прячет взгляд. Напряжение, копившееся в груди все время капитанской тирады, не исчезает. Оно пульсирует в такт шагам, раскаляется мыслями, что носятся по кругу: «я виноват», «кардинал смеется», «капитан опозорен». Дышать становится невыносимо тяжело, во рту пересыхает, а чертов ворот все никак не поддается онемевшим пальцам.       Резкий разворот за плечо выдергивает д’Артаньяна в реальность. Перед глазами до сих пор плывет, но он ощущает твердое касание на своих ладонях, шее, а затем делает судорожный глубокий вдох. Помимо воздуха в сознание вплывают звуки. Цокот копыт и скрип колес проезжающего экипажа. Звучный смех и голоса всех мастей. Щебет птиц. Как можно было всего этого не слышать?       — Расслабься, mon lionceau, — шепчет Арамис, продолжая ослаблять завязки на рубашке гасконца. — Капитан весьма вспыльчив, всегда таким был, есть и будет. Лает и много, и громко, и долго, но совсем не кусается. К завтрашнему дню он уже остынет.       — Конечно остынет! — массивные руки Портоса ложатся на плечи д’Артаньяна со спины, а заговорчески-воодушевленный голос звучит в районе макушки. — Или же его вновь доведет до белого каления любой, кто зайдет после нас.       д’Артаньян мотает головой, ощущая от касания неприятное жжение. Ответные слова застревают в горле, приходится сглатывать – раз, другой – чтобы произнести хоть что-то, а щеки горят так, что смуглая кожа наверняка идет алыми пятнами.       — Но капитан прав! — Голос ломается на первой же фразе, и гасконец сбавляет громкость до почти шепота. — Своими действиями мы даем возможность кардиналу...       — Кардинал издевается над всеми, д’Артаньян. Это его забава, его сущность, едва ли не цель в жизни, — отвечает Атос, застывший в паре шагов впереди. — Но наша глупость не должна стать копьем, которое он нацелит на Тревиля. Пусть это будет для тебя уроком.       Арамис иронично выгибает бровь и смотрит куда-то поверх плеча гасконца, откуда тут же доносится ответный смешок – Портос, видимо, тоже оценил излишнюю вычурность фразы. Атос же все это время пристально изучает лицо д'Артаньяна, словно выискивает в нем какую-то конкретную эмоцию или реакцию. Тот не выдерживает и снова утыкается взглядом в землю.       Сапоги Арамиса отходят вбок, уступая место Атосовым. Щелчок. Болезненный, в самую кость.       — Ай! — д’Артаньян морщится, растирая ушибленный лоб.       — «Урок» не означает «самобичевание». — Пальцы Атоса касаются виска д’Артаньяна, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Движение машинальное, будто он сам не замечает, что делает. — «Урок» означает, что нужно больше думать своей головой и меньше слушать некоторых безбашенных личностей.       — Эй! — на этот раз вскрик принадлежит Арамису. — Я вообще-то тебя слышу!       — Я очень на это рассчитываю, — голос Атоса звучит значительно строже, а Арамис приподнимает руки в защитном жесте.       — Ну, ну, не будем спорить, mes amis, — не теряя беспечного настроя, перебивает их Портос. — Давайте лучше расслабимся, отвлечемся. Считаю, нам всем нужно хорошенько выпить. К Арамису отсюда ближе всего, идите, а я за вином и сразу к вам.       Сильная рука тормошит д’Артаньяна по голове, взлохмачивая волосы, и в следующее мгновение Портос срывается с места.       — И что это было?       — Это был Портос, — пожимает плечами Арамис. — И, кажется, у него есть план.       д’Артаньян переводит взгляд на угол дома. Там уже пусто.       — А у нас нет выбора.