Troublemakers

      Оставшаяся часть пути пролетает так быстро, что троица и не замечает, как переступает порог квартиры. Терпкий, древесный запах ладана вперемешку с воском щекочет нос и привычно заполняет легкие.       Атос входит последним и хмурится. Странное ощущение потери, словно из пазла украли важную деталь, неприятно царапает где-то под ребрами. Он пробегает взглядом по комнате в попытке заметить исчезнувший стул или вазу, но внимание притягивается к неожиданно ненавистной дверной ручке. Несколько долгих секунд наконец наводят на мысль: Арамис. Сегодня не было ни излишне учтивого поклона, ни наигранного рыцарского благородства с ехидным: «Дамы вперед». Видимо, крики Тревиля утомили и его.       Из незакрытой спальни доносятся приглушенные звуки, и Атос подходит ближе, останавливаясь в дверях. Развалившись поперек кровати, Арамис лениво поглаживает по голове д’Артаньяна, уткнувшегося в его плечо. Атос не слышит слов, но видит, как двигаются губы мушкетера, не чувствует, но хорошо представляет, как его пальцы скользят сквозь волосы гасконца. И д’Артаньян размеренно выдыхает в такт этим движениям, пока с его спины заметно уходит каменное оцепенение. Теплая и умиротворяющая картина вызывает у Атоса непроизвольную полуулыбку.       — Я надеюсь, что мы не услышим второй раунд нравоучений, но на этот раз от тебя? — громким шепотом Арамис задает вопрос в воздух.       — Услышите. Но позже.       — И все это время ты будешь мрачно смотреть на нас, пока нам не станет так стыдно, что мы сами попросим у тебя выговора? — В голосе Арамиса скользит неприкрытая усмешка, а д’Артаньян оборачивается, хитро прищурившись.       — Да, сперва план был такой. Но, — Атос врезается плечом в холодный косяк, — Сейчас я не в настроении отчитывать.       — А в каком же тогда ты настроении, mon esprit, позволь узнать?       Подозрительно затянувшееся молчание прерывают тяжелые шаги и скрип половиц, а следом в дверном проеме появляется крупная фигура Портоса. Он торжественно поднимает над головой две бутылки вина и быстрым движением откидывает что-то в сторону коридора.       — Пережить ярость Тревиля – значит победить, а победителям положены трофеи! — объявляет он с прежним задором.       Атос не слышит Портоса: его взгляд, устремленный мимо мушкетера, прикован к брошенному на пол мотку пеньковой веревки. Грубо, но эффективно, — заключает он, вновь обращая внимание в комнату. Арамис и д’Артаньян продолжают лениво ворочаться на кровати, но их прежняя сонливость плавно сменяется любопытством.       Атос придвигает к кровати стул, а Портос, захватив с кухни четыре деревянных кубка, опускается возле него на потертый ковер. Плеск вина вызывает у Арамиса улыбку, а по комнате разливается приятный кисловатый аромат.       — О, спасение, — почти по-кошачьи мурчит он, забирая свой напиток. — Ради таких моментов я готов слушать гневные речи капитана хоть каждый день!       — Звучит как цель, к которой ты приближаешься с нетипичным для тебя усердием. — Атос откидывается на спинку стула с закрытыми глазами и делает несколько глотков вина. Привычный жар тут же расползается из груди по всему телу, расслабляя перенапряженные мышцы.       — Разве ты не говорил, что не в настроении для чтения нотаций, mon capitaine?       — Не обращай на них внимания, — нарочно повышает голос Портос, прерывая начинающуюся перебранку, и тянется к д’Артаньяну. — Лучше выпьем за нашу крепкую и нерушимую связь!       Впервые после выволочки от капитана гасконец расплывается в светлой улыбке. Он поддерживает тост, и вся четверка ударяется кубками. Воцарившаяся тишина не длится долго – вино без закуски быстро дает в голову, развязывая языки, и возвращает привычно-радостное расположение духа.       За окном незаметно темнеет. Зажженные масляные лампы с добавлением благовоний превращают воздух в комнате в нечто сладкое и тягучее, словно разогретый мед. Секунды сливаются в минуты, а те испаряются из сознания так быстро, словно их и не было вовсе. Туман в голове вытесняет прежнее напряжение, движения становятся размашистее, а твердая хватка – небрежнее. Одежда, будто уменьшившись в размере, начинает давить и сковывать: один за другим они стягивают с себя плащи и дублеты.       Портос осторожно перехватывает запястье д’Артаньяна и забирает у него пустой кубок. Мальчишке явно достаточно. Однако отстраниться не выходит: почувствовав потерю касания, гасконец сам вцепляется в его кисть.       — Мало, — срывается с его губ хрипло, почти стоном.       Портос изумленно приподнимает брови и осматривает д’Артаньяна еще раз. На второй взгляд тот оказывается еще пьянее, чем на первый.       — Мало вина? Уверен?       Тот качает головой и неловко врезается плечом в Арамиса. Его движения одновременно и медлительны, и дерганы, словно он не успевает за собственными мыслями. Арамис усмехается в висок гасконца, ладонь ложится на его талию:       — Мало нас.       Это не вопрос, но д’Артаньян все равно невпопад кивает в ответ. Портос тихо смеется, притягивая руку гасконца ближе, и невесомо проводит губами по его костяшкам.       — Это мы исправим. Хороший вечер – отличная ночь. Если захотите, еще и поиграем.       — Звучит многообещающе, mon cœur, но хотелось бы чуть больше деталей. — Арамис выгибает бровь, но в глазах уже загорается азарт. — Или действий.       Портос ежится, ощущая чужой взгляд где-то между лопатками, но даже не оборачивается. Его смешит сама мысль: этих двоих растормошить — раз плюнуть. А вот Атос... с Атосом всегда сложнее. Мушкетер качает головой и встает, прикидывая варианты. Грубыми от эфеса пальцами он скользит по скуле Арамиса и вторит движение другой рукой, ведя по приоткрытым губам д’Артаньяна.       — Вам понравится, — вполголоса произносит Портос. Он твердо сжимает их подбородки и, не чувствуя сопротивления, наклоняет головы друг к другу.       Арамис мимолетно касается чужих губ. Отстраняется ровно настолько, чтобы д’Артаньян потянулся следом, тут же прикусывает его нижнюю губу и снова отступает. Играет с ним, как кот с мышью, прекрасно зная, что тот не выдержит. И оказывается прав. Гасконец выдыхает прерывисто, хватает его за ворот рубашки и рывком притягивает к себе, утыкаясь в плотно сомкнутые губы. Пара секунд отчаянной борьбы, и Арамис наконец приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй. Портос любуется получившейся картиной и довольно хмыкает, откинувшись на пятки. Эти двое готовы, остался еще один.       Отблески огня пляшут по сплетенным на кровати фигурам, и Атос не может отвести от них взгляд. Его собственное дыхание становится глубже, тише, а челюсти сжимаются так сильно, что начинает ныть висок. Затуманенный разум упускает момент, когда воздух за спиной теплеет от чужого присутствия, а свет лампы меркнет, заслоненный широкой фигурой.       — Все делаешь вид, что спокоен, — голос Портоса гудит прямо у его уха. Широкая ладонь с нажимом скользит по его талии вверх и замирает посередине груди. — Но сердце – как бешеное.       — Ничего подобного, — роняет Атос, не оборачиваясь.       — Можешь врать мне, но хоть посуду пожалей, — тихий смешок щекочет кожу. — Еще немного и треснет.       Атос с трудом заставляет себя расслабить пальцы. И перебарщивает: кубок выскальзывает, словно вырвался сам, и глухо стучит о половицы. Мушкетер морщится от липкого чувства, что он лишился последней точки опоры.       — Ты только посмотри на них. — Портос кладет голову на плечо Атоса, не отводя взгляда от его лица. — Оба на взводе, а представь, что будет, когда мы добавим веревку. Как они лишатся контроля, как будут извиваться и стонать в голос.       Его ладонь сползает на колено, пальцы начинают медленное, дразнящее движение вверх. Атос чувствует, как сбивается дыхание, впивается ногтями в запястье Портоса, но бедра уже сами подаются навстречу.       — Отвратный был день, но я точно знаю, кто, как и в каких позах сможет его улучшить. — Не обращая внимания на усилившуюся хватку, Портос скользит рукой еще выше. — Тебе ведь это нравится. Смотреть, как они мечутся по постели. Знать, что это ты их до этого довел.       Атос шипит сквозь зубы. Портос знает его тело лучше, чем он сам. Знает, какие именно касания вызовут дрожь, от каких слов потемнеет в глазах. Знает, и пользуется этим без зазрения совести.       — Прекрати, — сипит Атос, но голос его звучит неубедительно даже для него самого.       — Как скажешь, mon cher, — легко соглашается Портос. — Твое желание – закон.       И он действительно отступает. Ладонь, только что скользившая по бедру, замирает, ее давление ослабевает. Атос чувствует, как его пальцы сами собой стискивают чужое запястье еще крепче. Он бы мог разжать их, хватило бы малейшего усилия воли, но та, как назло, молчит.       — Ну и ну, — усмехается тот. — Сначала «прекрати», а потом не отпускаешь. И как же тебя понимать?       Атос рвано выдыхает, прикрывает глаза. Он ненавидит эту игру. Эту портосову жажду вновь и вновь выбивать из него признания. И себя – за то, что каждый раз сдается. Он медлит еще мгновение, переплетает их пальцы и тянет руку Портоса к своей груди. Сердце колотится все так же бешено, как и последние пару минут.       — Явно не того в нашей четверке называют дьяволом.       Портос удивленно приподнимает бровь и фыркает ему в шею. Довольно, как сытый зверь, жмется ближе и лениво ведет носом по щеке Атоса.       — Дьяволов среди нас хватает, просто у каждого свой талант. А теперь, — взамен поцелуя он резко, почти по-деловому, хлопает Атоса по плечу и отстраняется. — Раздень их до пояса. Рубашки не дадут как следует связать, а потом будут только мешать.       — А ты?       — Я мигом, — бросает через плечо Портос, выскальзывая в коридор. — Рассчитываю на тебя.       Внимание Атоса притягивается обратно к кровати. д’Артаньян, сидя верхом на коленях Арамиса, едва поспевает за его жадными поцелуями. Оба дублета давно на полу, но остальная одежда не спешит им вслед. Гасконец бестолково комкает в руках чужую рубашку, а сам Арамис уже бесстыдно шарит руками под его собственной.       Атос замечает, что оказался к ним вплотную, лишь когда колени бьются о край кровати. Его рука сама собой тянется к Арамису, хватает ворот, и он одним грубым движением притягивает мушкетера к себе.       Их губы сталкиваются прямо над плечом д’Артаньяна.       — Да ты не торопился, — усмехается Арамис, на мгновение отрываясь.       — Да вы, как ни странно, тоже, — глухо парирует Атос, а ткань в его ладони подозрительно трещит. С новым рывком он крадет еще один поцелуй.       Зажатый между двумя телами, д’Артаньян тяжело сглатывает. С каждой секундой их поцелуи становятся глубже и заметно грубее, словно они меряются силой, и он не может оторвать от этого взгляд. Смотрит, забывая дышать, и чувствует, как его собственное тело откликается на каждое движение, как напрягается в ожидании, как просится между ними. Он хочет участвовать. Прямо сейчас.       Не думая, д’Артаньян скользит рукой по плечу Арамиса вверх и, зарывшись пальцами в его влажные от пота волосы, чуть наклоняет его голову в сторону. Резкий укус в шею заставляет Арамиса вздрогнуть и издать сдавленный стон прямо в губы Атосу. Мгновения этой растерянности хватает, чтобы тот окончательно взял верх. Гасконец хитро улыбается, покрывая слабо заметный след нежными, смешанными со смехом поцелуями.       — Ну надо же, какие подлые приемчики, mon âme, — голос Арамиса сочится наигранным возмущением, но сам он лишь сильнее запрокидывает голову, подставляя горло. — И где ты только этого нахватался?       — У меня была хорошая практика, — д’Артаньян почти мурлычет. — И очень терпеливые учителя.       — И как они тебе?  — Арамис притягивает его за подбородок, замирая в дюйме от губ. — Хороши?       Гасконец неопределенно пожимает плечами, не в силах удержаться от остроты:       — Далеко не всегда.       Слова тонут в судорожном выдохе: Арамис с нажимом проводит ладонью по его паху. д’Артаньян подается вперед, и тот целует его в кончик носа.       — Ах ты паршивец, — едва слышно выдыхает мушкетер и добавляет уже громче, для Атоса: — Mon esprit, тебе не кажется, что этого нахала стоит обучить парочке манер?       — Мне кажется, что вы оба слишком много болтаете. д'Артаньян, подними руки.       Гасконец подчиняется, Атос в одно движение стягивает с него рубашку и откидывает ее в сторону. Влажная кожа д’Артаньяна в миг покрывается мурашками от прохладного воздуха комнаты. Он собирается развернуться, но Атос перехватывает его запястья, заводит за спину и сжимает в одной руке.       — А теперь, — Атос наклоняется ближе, губы почти касаются уха д’Артаньяна, но смотрит он на Арамиса, — может покажешь нам, как ты умеешь раздеваться?       Слова режут слух своей грубой, портосовской прямотой. Брови Арамиса взлетают вверх, а глаза удивленно расширяются. д’Артаньян чувствует, как хватка на его запястьях становится жестче, а грудь за спиной замирает – ни вдоха, ни выдоха. Похоже, Атос и сам не ждал, что это скажет.       — Вызов от тебя, еще и таким тоном, — довольно тянет Арамис, прищурившись. — Да разве я посмею отказать?       С излюбленной театральностью Арамис плавно скользит от запястья к локтю, закатывая сперва один, а после другой рукав. Под тонкой кожей обнаженных предплечий проступают жилы и едва заметная линия вен. Он пропускает длинные завязки штанов между изящными пальцами, лениво вытягивая их в разные стороны, и откидывается назад на один локоть. Прикрывает глаза и шумно выдыхает ртом, когда ладонь ныряет под натянутую ткань и своевольно сжимает пах. С трудом расслабляет пальцы, обрывая ласку прежде, чем она зайдет слишком далеко.       И следит. Сквозь длинные ресницы ловит каждое движение, каждую тенью на лицах напротив. Видит, как дергается челюсть д’Артаньяна, как он кусает уже припухшие губы, как он сильнее жмется к груди Атоса. А тот замирает. Напряжен так, будто все исчезнет, если он сдвинется хоть на дюйм. Сказать, что такое внимание не льстит – значит соврать самым наглым образом, а лгать себе Арамис не привык.       Краем глаза он ловит появившееся в темном стекле шкафа отражение и улыбается. Наконец-то все зрители в сборе. Подцепляет нижний край рубашки, ткань послушно ползет вверх вслед за рукой, а разгоряченная кожа блестит в свете огня. Арамис скользит то подушечками пальцев, то ногтями, оставляя белесые следы, что через миг нальются розовым. Лениво выгибает спину навстречу их взглядам и своим же касаниям. Облизывает пересохшие губы и все же позволяет рубашке наконец соскользнуть с плеч и присоединиться к брошенной одежде. Он бы пошёл дальше – штаны давно просятся на пол – но д'Артаньян, устроившийся на его бедрах, таких планов явно не разделяет.       Со стороны дверного проема раздается одобрительный свист. Прислонившись к косяку, Портос с неподдельным восхищением наблюдает за развернувшейся перед ним сценой.       — Даже немного жалею, что не я один это видел. Чертовски горячее зрелище. — Он делает несколько одобрительных хлопков. — А что скажете насчет еще одного актера в нашем скромном театре? Любые пожелания приветствуются.       Портос остается у двери и слегка покачивает локтем в разные стороны. Только теперь остальные замечают перекинутый через него моток толстой веревки. Вместе с ней и без того могучий мушкетер выглядит по-настоящему внушительно. Но уголки его губ подрагивают в еле сдерживаемой улыбке, глаза горят, а с места он так и не двигается.       — Боже мой, Портос, какая прямота, — мурлычет Арамис, потягиваясь на простынях. Запястья начинает покалывать в предвкушении. — Ты ранишь меня предположением, что я бы отказался. Как будто я способен упустить такое приключение.       д’Артаньян же, напротив, каменеет. Спина вытягивается в струну, дыхание уходит, а пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. Взгляд падает на веревку и приклеивается. Страх накатывает внезапно, заглушая все остальное: в окружении любимых людей он чувствует себя загнанным в угол.       На миг хватка на его запястьях ослабевает, а затем исчезает вовсе. Атос прижимается к его спине грудью, обнимает, но вместо тепла д’Артаньян ощущает лишь тиски, а каждый новый вдох дается все сложнее. Он закрывает глаза, надеясь, что это поможет. Не помогает.       — Дыши, — шепчет Атос в висок, и его спокойный голос пробивается сквозь панику. — Ничего не произойдет без твоего согласия. Всегда так было и будет. Ты можешь сказать «да». Можешь сказать «нет». Можешь передумать в любую минуту, и мы подчинимся. Решать только тебе.       д’Артаньян поднимает глаза на Арамиса, ища в нем ответ, выход, да хоть какой-то знак. Мушкетер смотрит на него, на секунду теряясь, хмурится и вдруг понимает. Веселость отступает, на лице мелькает беспокойство. Он протягивает руку и осторожно ведет пальцами по скуле д’Артаньяна.       — Я не могу решать за тебя, mon âme, — Арамис говорит тихо, без обычной игривости. — Ты же знаешь, я всегда согласен на любую авантюру, наплевав на последствия. Но ты не обязан идти на поводу, — помимо улыбки в его тоне появляются строгие атосовы ноты, — у «некоторых безбашенных личностей», вроде меня.       — Они правы, — голос Портоса доносится от двери. Он так от нее и не отошел, словно боясь напугать еще сильнее. — Честность – единственное, что здесь имеет значение. Скажешь «нет» – веревка улетит ко всем чертям, и мы больше не вспомним о ней. Скажешь «да» – сделаем так, что ты не пожалеешь. Мы будем осторожны, я обещаю.       д'Артаньян не уверен, что услышал и половину сказанных слов, но определенно узнал характерную манеру речи. Мысль, что точно такой же интонацией он успокаивал лошадей на отцовской ферме, вызывает нервный смешок.       Он делает глубокий, дрожащий вдох и медленный выдох, прислушиваясь к хаосу в себе. Сердце колотится все так же громко, но страх уже не сковывает, а просто пульсирует где-то на периферии. Собственные судорожно сжатые кулаки расслабляются, оставляя на ладонях саднящие следы от ногтей. Он верит им. А разве это не главное?       — Хорошо, — его тихое согласие звучит на удивление четко. д’Артаньян откидывается назад, чувствуя, как тиски вокруг него превращаются в объятья. Арамис смотрит с одобрением, и желание дерзить возвращается само собой. — Ты и правда считаешь, что такая ниточка нас удержит, mon ours?       — Я бы лучше спросил, — Арамис улыбается, — ты и правда веришь, что у нас найдется хоть одна причина захотеть вырваться?       — Красуйтесь, пока можете, — Портос качает головой, но на его лице торжество. — А теперь – к изголовью. Плечом к плечу.       д'Артаньян вскакивает с места с такой резвостью, что Арамис рефлекторно вздымает руку, заслоняясь. Портос кидает на Атоса многозначительный взгляд, на что получает краткий, почти незаметный кивок в ответ.       Две пары сапог неровно падают на пол. Арамис лениво подтягивается к изголовью кровати, ворочаясь на подушках в поисках идеальной позы, и хлопает по простыне слева от себя. д’Артаньян плюхается на кровать с размаху, запрокидывая руки за голову, и Арамис едва заставляет себя промолчать: пусть мальчишка верит, что выглядит убедительно. Однако мысль быстро тает, когда света перед глазами становится меньше, а матрас подается под тяжестью Портоса. Талию с двух сторон обнимают широко расставленные колени, и кончик веревки заставляет Арамиса извернуться от щекотки. И он тут же мстит в ответ: длинные пальцы скользят вверх по внутренней стороне чужих мощных бедер, выбивая шумный выдох.       Грубая пенька неприятно трет кожу, когда Портос обвивает ей левое запястье Арамиса и затягивает два узла. Тот на пробу дергает рукой: веревка сидит плотно, но кровь не пережимает. Следующий, уже более свободный узел одним витком соединяет запястье д'Артаньяна с арамисовым. Пальцы у гасконца ледяные. Мушкетер осторожно сжимает их в ответ, пока Портос крепит веревку к изголовью.       — Удобно? — спрашивает Атос, который за все это время не сдвинулся с места.       — Да, — нестройным хором отвечают ему два голоса.       — А главное – надежно, — удовлетворенно заканчивает Портос.       Внезапно свободная ладонь Арамиса вновь оглаживает бедро мушкетера, но на этот раз заходит значительно выше и сжимает его пах сквозь ткань штанов. Портос зло цыкает и хватает его за руку, не давая двинуться дальше. Несколько мгновений – и второе запястье Арамиса тоже оказывается привязано к спинке кровати.       — Это нечестно! — Он откидывается на подушки, картинно закатывая глаза, но внутри распирает от смеха. — Почему меня за оба, а д’Артаньяна только за одно?       — Потому что он ведет себя как подобает, в отличие от тебя, — чеканит Атос и приподнимает голову д’Артаньяна за подбородок. Тот удивленно дергает бровью, открывает рот, но не издает ни звука. Арамис фыркает: неужто смутился?       — И что теперь? — все же выдавливает из себя гасконец, глядя уже куда-то в сторону.       — А теперь мы поиграем, — отвечает Портос и, вопреки явным ожиданиям Арамиса и д’Артаньяна, встает с кровати. — Наконец-то.       Сильный толчок в грудь застает Атоса врасплох. Удар спиной сбивает дыхание, ребра сдавливает, а легкие начинает жечь от недостатка кислорода. Портос вдавливает мушкетера в стену, пока его губы крадут последние крохи воздуха требовательным поцелуем. Его руки бесцеремонно дергают рубашку Атоса вверх и, на секунду прерываясь, окончательно срывают ее через голову. Шершавый кирпич скребет обнаженную спину, когда Портос отрывает его от пола и лишь сильнее вжимается в него всем корпусом. Шею, грудь и плечи обжигают укусы вперемешку с грубыми засосами, а его ладони до боли сжимают бедра.       Атос откидывает голову и жмурится, впивается пальцами в могучие плечи напротив, чтобы замедлить его, хоть немного. Но именно сейчас, будто бы назло, тело бунтует. Покрывается мурашками, сильнее выгибается навстречу, не позволяя разуму вмешаться.       — Черт возьми, — шипит Атос, когда Портос вновь прихватывает зубами чувствительную кожу под ухом. Прежде крепкое самообладание сейчас трещит от каждого нового касания. — Полегче.       — Смотри, — низко отзывается тот прямо у его виска. — Посмотри на них.       Атос жалеет, что подчинился. С кровати их пожирают две пары глаз, в которых почти не осталось радужки. От их взглядов кожа горит, а пульс стучит в висках. Ему не стыдно своей наготы – они видели его и не в таком виде, – но на этот раз лицо спрятать нечем. А на нем сейчас все: каждый сбитый вдох, каждая дрожь, каждый проблеск того, что он хотел бы скрыть. И они читают это без труда.       — Портос, прекращай.       Предупреждение тонет в разом севшем голосе. Ноги Атоса бестолково скользят по воздуху, не решаясь обвить чужие бедра. Хоть он и привык отдавать им с Арамисом контроль, но взамен на это всегда получал иллюзию власти. А сейчас нет ни того, ни другого. Неуютно до тошноты. И при этом заводит так, что перед глазами плывет. Это надо остановить. Немедленно.        — Они сходят с ума. Могут только видеть, — сбивчиво шепчет Портос в самое ухо. — Пусть видят. Ты мой. Весь мой. Слышишь?       Атоса накрывает. Он хватает его за волосы, тянет на себя, вцепляется в губы с той же жадностью. Не думать. Не слышать. Заткнуть его, заткнуть себя, не дать этим словам застрять в памяти ни секундой дольше. Ведь иначе придется признать, что он хочет быть чьим-то. А он себе этого не разрешал.       Атос тонет в собственной слабости и не сразу понимает, что Портос стал тише. Что напор сменился покорностью, а жадность — терпением. Он приходит в себя, только когда может снова вздохнуть. Всего на миг.       И в этот миг зубы впиваются в плечо.       — Исаак!       Комната замирает. Ни звука, ни движения. Атос морщится, отворачивается, прячет глаза в сгибе локтя, лишь бы не видеть их лиц. Твою мать. Вырвалось.       От звука собственного имени Портоса парализует. Вся его неуемная энергия разом гаснет, оставляя после себя растущий ужас. Исаак. Никто, кроме Атоса, не смеет его так называть. Да и сам Атос делает это настолько редко, что за год можно насчитать не больше пяти раз. Почти всегда это ласка, с трудом заслуженная награда, редко – утешение, когда на душе совсем паршиво. Но чтобы им защищаться? Да никогда прежде.       — Прости. Черт, Атос, прости.       Портос шепчет сбивчиво, беспорядочно перескакивая губами от одного оставленного следа к другому. Так мягко и осторожно, словно пытаясь загладить вину каждым прикосновением. Он перегнул. Он знал, что перегибает, но не думал, что это случится так быстро. Что Атос сломается. Что он сам его сломает.       — Я не хотел... не думал. Во мне... слишком много. Не оправдание. Я заставил тебя...       — Прекрати, — сдавленно перебивает тот. — Порядок. Я в порядке.       Голос у Атоса чужой, звучит так, будто он уговаривает самого же себя в это поверить. Портос чувствует его дрожь всем телом, чувствует, как тот пытается взять себя в руки, и от этого становится только хуже.       — Не смей. Ложь во благо – хрень собачья. д’Артаньяна так успокаивай, не меня, — быстро бормочет Портос и вновь спотыкается в мысли. Стонет болезненно, врезаясь лбом в стену. — Да что ж со мной такое. Как же я смогу с мальчишкой-то… я ж ему обещал осторожнее.       Атос не отвечает. Дышит глубоко и намеренно медленно, убирает руку с глаз и запускает пальцы в мелкие кудри Портоса. Тот жмурится и поддается в его ладонь, как верный пес в руку хозяина.       — Да, — наконец выдавливает Атос, и голос его чуть крепнет. — Ему и веревки хватит.       Портос машинально кивает несколько раз и заставляет себя поднять взгляд. Атос смотрит мутно, расфокусированно, но хотя бы больше не прячется. И слез нет. Слава Богу.       — Другое дело Арамис.       Портос фыркает в ответ. Нерешительно придвигается ближе, касаясь горячего лба Атоса своим.       — То есть д’Артаньяна под защиту, а Арамиса – на растерзание?       — Ему понравится, — парирует Атос, неловко ведя ногами, и поспешно добавляет: — Но не забудь, что они провинились, а это – наказание.       — Как скажешь, — с облегчением шепчет Портос. Он перехватывает вновь дернувшегося Атоса поудобнее – одна рука под ягодицами, второй прижимает его колено к своей талии. — Все так и ерзаешь. А ногами чего не схватишься? Удобнее ж будет.       — Не привык, — сквозь зубы выдает мушкетер, — Не висел никогда.       — Да не может быть. Неужели мы ни разу... — Он даже голову наклоняет, разглядывая Атоса. — Серьезно? Ни разу? — Портос обрывает себя, ощущая усилившуюся хватку в волосах, но улыбку скрыть не выходит. — Клянусь Богом, если захочешь, в следующий раз я трахну тебя у этой же стены.       — Ловлю на слове.       С кровати этих слов не слышно, да никто уже давно и не пытается их подслушать. Арамис раздраженно дергает ногами, безуспешно пытаясь скинуть спущенные д’Артаньяном штаны до конца. Даже будучи скованным за одно запястье, гасконец умудрился не только сесть на него верхом, но и частично разобраться с оставшейся одеждой. Арамис приглушенно мычит в поцелуй, выгибается вслед касаниям, насколько позволяет веревка, и тут же злится: в таком положении ему не получить того, чего хочется.       — Надеюсь, ты вдоволь наигрался, mon petit, — где-то сбоку гудит голос Портоса. — Теперь это мое.       Арамис закатывает глаза – надо же, какой собственник – и лишь сильнее впивается в губы напротив. Но почти сразу же поцелуй смазывается, а д’Артаньян соскальзывает с его бедер обратно на матрас. Арамис бросает на Портоса возмущенный взгляд и тут же отворачивается, всем своим видом показывая, что пропажа чужой рубашки его не интересует.       — Право, не стоит себя утруждать, — бурчит он. Долгое ожидание явно разожгло в нем не столько страсть, сколько раздражение. — Мы и так отлично справлялись, верно, mon âme?       — Капризник, — качает головой Портос, стаскивая штаны с его щиколоток.       — Тугодум.       Ответное оскорбление обрывается, когда Портос накрывает рот Арамиса своим. Но тот лишь упрямо сжимает губы, намеренно лишая поцелуй отклика. На его удивление, мушкетер и не напирает – опускается ниже, очерчивает языком линию подбородка, оттягивает зубами кожу у кадыка. Арамис безотчетно откидывает голову, обнажая горло, и тут же, спохватившись, прикусывает внутреннюю сторону щеки. План мести созревает мгновенно. Портос обожает его стоны, теряет от них голову. Что ж, сегодня он их не услышит. Ни одного.       И молчание действует. Осторожные ласки Портоса постепенно становятся все настойчивее, касания губ начинают заменяться зубами, а на светлой коже появляются первые красные пятна. Арамис заметно вздрагивает, когда тот несколько раз подряд впивается в чувствительную точку чуть ниже солнечного сплетения, но не издает ни звука. Вид хмурого Портоса вызывает колючее, почти садистское удовольствие в груди. Мушкетер изгибает бровь и дергает Арамиса за предплечья вниз, заставляя веревку крепко впиться в запястья, но в ответ получает лишь смешок.       — Что, Портос, неужели становится сложнее, если игрушка не пищит?       Тем временем Атос движется в ином, буквально противоположном ритме. Он покрывает лицо д’Артаньяна осторожными, совершенно беззвучными поцелуями, словно заново изучает его тело. Он позволяет гасконцу вцепиться пальцами в свои волосы, но не дает себя направлять, продолжая также неторопливо скользить по его коже. д’Артаньян изгибается, дергает Атоса вверх и жадно впивается в его губы, но тот лишь отстраняется на дюйм и вновь целует сам, глубже, властнее. И еще раз. И еще, пока гасконец с мученическим стоном все же не подчиняется этому тиранически спокойному темпу.       Вернувшийся контроль греет, перекрывая отголоски тревоги. Оставленные Портосом следы до сих пор гудят, но Атос больше не обращает на них внимания. Его рука спускается от подбородка д’Артаньяна к груди, кончики пальцев описывают бесконечно медленные круги вокруг затвердевшего соска, чувствуя, как по коже пробегает мелкая дрожь. Он с нажимом ведет ногтями по старым шрамам и чуть легче по свежим синякам, намеренно обходя те места, где гасконец жаждет прикосновения. д’Артаньян поддается в его ладонь, приподнимаясь на кровати, но Атос лишь сильнее вдавливает его бедра в матрас.       — И ты туда же, да? — зло бурчит д’Артаньян и закрывает глаза предплечьем, прекращая бороться. — Арамис на тебя плохо влияет.       Атос качает головой с усталой обреченностью – ни намека на терпение – и, вставая, командует:       — Раздевайся.       Игнорируя то, как д'Артаньян тут же завозился, он достает из-под кровати узорчатую шкатулку из темного дерева. Пальцы сами находят знакомый бутылек ароматического масла, а взгляд невольно поднимается на две переплетенные фигуры. Что-то с ними не так. Слишком тихо себя ведут. Атос в задумчивости наклоняет шкатулку то в одну, то в другую сторону, заставляя ее содержимое мелодично позвякивать, и оставляет ее в изножье кровати. Им пригодится.       Атос откупоривает флакон зубами и чуть морщится от насыщенного, обожаемого Арамисом запаха лаванды. Внимание вновь возвращается к д’Артаньяну, что к этому моменту уже кое-как избавился от штанов и белья свободной рукой. Он лежит расслабленно, почти вальяжно, но абсолютно забывает про лицо – чуть хмурится, кусает губы, следя за мушкетером немигающим взглядом. Атос берет его ладонь в свою и щедро выливает масло на его пальцы.       — Растяни себя.       Возникшая растерянность в глазах напротив в следующую же секунду сменяется вызовом. д'Артаньян подчиняется: нетерпеливо разводит ноги, опускает руку и рывком загоняет в себя сразу два пальца. Его лицо тут же искажается, а дыхание срывается в короткий, сдавленный всхлип. Как всегда, ни капли терпения.       — Не спеши. — Атос перехватывает застывшее запястье гасконца и медленно тянет на себя. — По одному за раз.       Арамис высоко поднимает бедра, помогая скинуть белье, и выгибается, когда по боку стекают прохладные капли масла. Вдыхает густой цветочный запах полной грудью и тяжело сглатывает скопившуюся во рту слюну. Молчать сложно. Он явно переоценил свои возможности, когда принимал решение. Смотреть на горящие от голода глаза Портоса, чувствовать его жажду собственной кожей, тонуть в сменяющих друг друга ласке и грубости, но молчать – Арамис уже сомневается, для кого из них это большая пытка.       Он сгибает колени и разводит бедра как можно шире, но Портос тянет его за лодыжку, закидывая одну ногу себе на плечо. Он больше не тратит время на прелюдии. Толстый, обильно смазанный палец проникает в податливое тело с ходу, до самого основания. У Арамиса перехватывает дыхание, он шумно, со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Боли нет, но тело инстинктивно бунтует против внезапного вторжения, заставляя мышцы судорожно сокращаться.       Портос не останавливается: сразу же скользит пальцем наружу и снова внутрь, глубоко и без пауз. «Так быстрее привыкнешь», – вторит его голос в голове Арамиса. Он заставляет себя расслабиться, переводит взгляд на сосредоточенное лицо Портоса, на его широкие плечи, покрытые капельками пота, и ниже, ниже, пока не утыкается в оттянутую ткань белья. Та настолько влажная, что уже почти ничего не скрывает. В горле мгновенно пересыхает. Он непроизвольно двигает бедрами навстречу, чувствует, как к первому пальцу добавляется второй. И вновь никакой передышки. Арамис прикусывает язык до крови, лишь бы не издать ни звука. Но грань уже близка.       От нахлынувших в момент ощущений его отвлекает резкая хватка. д’Артаньян, не глядя, находит его ладонь и сжимает так сильно, будто просит о помощи. Арамис переплетает их пальцы, не думая. Со своего места он не может разглядеть, что именно делает гасконец, но его мимика, приглушенные звуки и напряжение, сквозящее в каждом движении Атоса, рождают в воображении весьма эротичную картину. Арамис облизывается. Весьма и весьма эротичную.       — Еще один, — Арамис чувствует, как от этого тона кожа покрывается мурашками. Он никогда не слышал, чтобы Атос командовал в постели. Ни им, ни Портосом. А д’Артаньян, кажется, к этому уже привык – он подчиняется, сжимая чужую ладонь сильнее.       Повинуясь тому же приказу, Портос вводит в Арамиса третий палец, широко раздвигая их внутри. Тугие мышцы поддаются не сразу, крепко сжимаясь и пульсируя вокруг него. Звук становится откровенно влажным, непристойно громким в тишине комнаты. Портос стискивает челюсть. Молчание бесит. Давит на нервы, заставляет толкаться жестче, злее. Мушкетер поворачивает кисть ладонью вверх, по памяти меняет угол и делает более резкое и глубокое движение. Арамиса буквально подбрасывает на кровати, и из его груди вырывается сдавленное, побежденное мычание – Портос намеренно и безошибочно уперся в ту самую точку.       — Что, Арамис, — передразнивает он низким от возбуждения голосом. — Не пищать становится сложнее, когда твое же тело сдает тебя с потрохами?       — Заткнись, — сквозь зубы шипит Арамис, и вновь дергается от следующего целенаправленного толчка.       Комнату разрезает прерывистый, влажный стон, едва отличимый от всхлипа. Портос вскидывает удивленный взгляд на застывшего Арамиса, но в мыслях тут же мелькает: голос не его. Мушкетер чуть поворачивает голову вбок и замирает. д'Артаньян изгибается в крепкой хватке Атоса, и даже сквозь полумрак видно, как ходят ходуном его плечи. Скулит. Тоненько, жалобно. На миг Портоса колит зависть.       — Расслабься, mon soleil.       Атос шепчет это так ровно, будто не его пальцы впиваются в бедра гасконца, не его тело дрожит от напряжения. Он ждет. Не двигается. Только следит за лицом гасконца, ловит момент, когда хмурая складка между бровями разглаживается, когда дыхание перестает быть рваным. Лишь после этого продвигается еще на один дюйм вглубь. Медленно. Настолько, что самому уже плохо.       Атос мягко касается губ гасконца один раз, второй, третий, пока тот наконец не начинает отвечать. Пока его пальцы не вцепляются в чужое плечо в поисках опоры. Атос дает ему еще секунду. Слишком мало, но больше не выдержит сам. Входит в него до основания и замирает. А тот такой узкий, будто и не готовили.       Атос утыкается лбом в собственное предплечье, сжимает подушку так, что ногти сквозь ткань впиваются в ладонь. От д’Артаньяна пахнет потом и маслом, до головокружения терпко, почти остро. В висках стучит. Хочется брать, вжиматься, вбиваться. Сейчас же. Но кожу вновь опаляет дрожащим дыханием, и он заставляет себя не сдвинуться ни на йоту.       — Ну же... — шепот, почти мычание, звучит прямо в ухо. — Пожалуйста...       Атос позволяет себе первый толчок. Почти незаметный. Второй – чуть глубже, смелее. На третьем д’Артаньян вдруг дергается вбок, шипит сквозь зубы, и мушкетер чувствует, как под его пальцами вновь напряжено чужое тело. Веревка. Арамис тянет. Как же не вовремя. Атос стискивает челюсть и медленно выдыхает, стараясь подавить вспыхнувшую злость, наклоняется ближе и целует гасконца, успокаивая.       Арамис же дергается снова. Портос входит в него плавно, почти без усилий, погружаясь глубоко в одно движение. Но наградой ему становится лишь замершее дыхание да побелевшие от напряжения губы. Мушкетер крепче сжимает пальцы на ягодице Арамиса, второй рукой вцепляется в изголовье.       — Прекращай, упрямец, — сипит он, и следующий толчок уже лишен всякой нежности. — Поиграл и хватит. Дай мне тебя услышать.       — Не заслужил, — выдавливает Арамис, захлебываясь словами. Но бедра уже сами поддаются навстречу, и он ничего не может с этим сделать.       В груди Портоса поднимается рык. Та самая жадность, которую едва усмирил Атос, вновь лезет наружу, но на этот раз ее некому остановить. Даже наоборот, Арамис нарочно ее провоцирует, знает, что делает, и продолжает, даже когда зубы впиваются в ключицу, даже когда на языке появляется привкус крови. Портос выходит почти до конца и рывком входит снова, и еще раз, прерывая свои же слова:       — Последний. Шанс. Mon amour.       — Н-не… д-дождешься…       Портос взбрыкивает. Грубо сбрасывает с себя ноги Арамиса и тянется к изножью кровати. Пальцы быстро нащупывают в шкатулке нужную вещь – кожаный ремешок от его старого дублета, мастерски сшитый в плотное кольцо. Глаза Арамиса мгновенно расширяются.       — Портос, — в голосе звенит предупреждение. Как мило. — Это нечестно.       — Так вызови меня на дуэль.       Портос придавливает его бедра коленями, не позволяя отодвинуться. Одно движение – и кольцо скользит по напряженной плоти, туго обхватывая ее у самого основания. Арамис шипит. Портос не сводит с него темных от злости глаз, ловит каждую тень на лице: как сглатывает, как кусает губы, как отворачивается, как дергает руками и сжимает кулаки впустую.       — Так что, игрушка, запищишь наконец?       Он снова входит в него. Сводит ноги Арамиса вместе, чувствуя, как внутренние мышцы сжимают почти до боли, закидывает их на плечо. И срывается. Врезается быстро, жестко, безжалостно – пока тот не сломается, не закричит, не сдастся. Арамис бьется в дрожи, зарывшись лицом в плечо. В ушах у Портоса шумит так сильно, что он уже не слышит ни собственных ударов, ни жалобных всхлипов, которых так добивался.       — Клянись, — приказ Атоса режет сквозь общий хаос. В отличие от Портоса, он до сих пор движется медленно, не сбиваясь. — Головой думать. Своей, не чужой. Не быть идиотом. Тогда получишь то, чего хочешь.       — Хорошо-клянусь-Атос-клянусь! — выпаливает д’Артаньян и жмется ближе, дергает связанной рукой, мечется. Слишком мало. Нужно больше. Касаний, трения, да хоть чего-нибудь, лишь бы еще-пожалуйста-быстрее.       — Клянешься в чем? Говори.       — Думать! Клянусь! Думать. Головой, — выдыхает он на каждом толчке. — Прошу-прошу-прошу!       Но Атос не ускоряется. Смотрит на Арамиса, что безвольно тонет под диким натиском, и в полсилы бьет Портоса по плечу. Взгляд у того едва фокусируется. Увлекся. Так и забыл про наказание.       — Оба, — Атос повышает голос, тут же грубо дергается, шипит. Зубы д’Артаньяна смыкаются там, где кожа и без того горит – прямо поверх следа от укуса Портоса. Тело пронзает разрядом от шеи до паха. Дважды. В это самое место. Руки слабнут, не держат. — Жди!       — Слышал его? — Портос замедляется, сбрасывает ноги Арамиса с плеча. Нависает, берет за подбородок, разворачивает к себе. Губы у того дрожат, но взгляд все такой же наглый. Да сколько ж можно?! — Твой черед. Говори. Меньше риска. Меньше дури. Тогда сниму.       — Нет! — рявкает Арамис, вырываясь. Он проиграл. Шансов не было изначально. Но гордость, эта чертова, въевшаяся в кровь гордость!..       — Как хочешь.       Портос почти не прибавляет в скорости, но каждое движение тяжелеет. Ладонь смыкается на пахе Арамиса – тот вскрикивает, уже не сдерживаясь. Кожа покрывается испариной, кольцо жмет до боли, от толчков подбрасывает. Арамис жмурится, перед глазами вспыхивают пятна, а собственные слезы остаются незамеченными. Слишком. Все слишком.       Рядом с ним жалобно скулит д’Артаньян. Неизменно медленного, глубокого ритма слишком мало, чтобы достичь пика, и даже помочь себе не выходит – Атос вжимает его свободную руку в подушку. Хватка железная, не вырваться.       — Арамис… — голос гасконца срывается. — Ну пожалуйста… Хватит…       Арамис перестает дышать. Всхлипывает. И ломается.       — Клянусь! Клянусь-клянусь-клянусь! — охрипше, — Хватит! Больно!       Ругань Портоса обжигает шею. Он вырывается из тела Арамиса одним движением, только чтобы прижаться теснее, вдавить его в матрас. Пальцы поддевают кольцо, сдергивают прочь, и тут же широкая ладонь обхватывает их обоих вместе. Большой палец ведет вверх один раз. Один, мать его, раз – и этого хватает.       Арамис вскрикивает. Выгибается так, что сводит поясницу и разом ноет в груди и бедрах. Перед глазами темнеет, мир сужается до пульсации в паху и глухого рычания у плеча. Он даже не замечает, как Портос движет бедрами, толкаясь в собственный кулак еще пару раз, лишь чувствует, как дрожащее тело крепче вжимает его в кровать.       Ритм Атоса срывается. д’Артаньян пытается вдохнуть, но каждый толчок вышибает воздух из легких. Мгновения тянутся бесконечно, сознание плывет. Он безвольно тянет запястья и беззвучно сотрясается в чужих руках, так и не коснувшись себя. Новый толчок – уже на грани выносимого. Затем еще один. И еще. Атос морщится, замирает и вдруг стонет. Низко, гортанно, в самое ухо. д’Артаньян ловит этот звук, не дыша. Он не слышал такого раньше. Никогда.       Комната замирает вместе со временем. Даже огонь в последней непотухшей масляной лампе, кажется, перестает дрожать. Люди лгут – настоящее затишье наступает не вперед бури, а после нее, в тот самый миг, когда шторм уже стих, а на последствия еще плевать.       Сквозь этот обволакивающий покой в сознание начинают мягко вплывать шорохи, а затем голоса. Плеча Портоса касается что-то теплое, но повернуть голову оказывается слишком непосильной задачей. Он не разбирает слов, лишь само их звучание: одно – солнечное и умиротворенное, а другое – более тихое, спокойное. Ждет еще немного, но так и не слышит тот тембр, что, по совести, чуть роднее остальных.       Портос открывает глаза, но время едва ли набирает обороты. Он даже не успевает испугаться, когда перед лицом падает рука Арамиса, и следом – кусок веревки. На ней ровный срез, а двойной узел затянут так сильно, что нет и смысла в попытках развязать. Оставшийся на запястье след настолько четкий, что по нему можно разобрать плетение. Шершавая пенька сильно истерла кожу – жечь будет от любого касания с неделю, не меньше.       Портос приподнимается на предплечьях и чувствует, как на спину падает вторая рука. Неловко кивает в сторону в знак благодарности, наверно Атосу, придвигается к Арамису ближе и осторожно касается его кончика носа своим. Тот открывает глаза, смотрит устало, почти без эмоций, но мягко скользит пальцами по его позвоночнику вверх. Глубокий вдох – и Портос шипит от боли. Короткие ногти впиваются в спину, оставляя на коже длинные красные полосы, на которых выступают капельки крови.       Портос прижимается лбом ко лбу Арамиса и тихо признает:       — Заслужил.       — Сволочь ты, — едва слышно хрипит Арамис и морщится. Так сильно старался молчать, что сорвал голос. Иронично, аж слов нет. Ладонь соскальзывает с Портоса на кровать, и силы уходят окончательно.       — Знал бы, что так заупрямишься, не стал бы связываться. — Портос касается губами следа от высохших слез в уголке глаза, целует висок. — Обычно ты куда сговорчивее.       — Заплатишь за все. Кровью, — на поцелуи Арамис не реагирует, а в бесцветной угрозе не разобрать ни шутки, ни суровости. — На коленях прощение будешь вымаливать.       — Не раньше, чем выпорю тебя за все эти уловки, — шепчет Портос с усмешкой. Ждет секунду, три, пять, но ответа нет. Настороженно поднимает голову и сталкивается с – о черт возьми, неужели? – задумчивым взглядом напротив. — Чего притих?..       — Рискни.       Портос не успевает открыть рот, как сверху на голову падает что-то мягкое и достаточно широкое, чтобы закрыть обзор. Он чертыхается, проигрывая в неравной борьбе с полотенцем, но слова замирают на языке при звуках чужого смеха.       — Весело ему, видите ли, над старшими он хохочет, — бурчит Портос, стаскивая ткань с лица. Косится на д’Артаньяна с притворной суровостью, но тут же сам расплывается в улыбке.       На выдохе он приподнимается на коленях, замирает между разведенных ног Арамиса и мысленно ругается вновь. Перестарался. На карте боевых действий, кажется, и то меньше отметин: красно-бордовые засосы раскрашивают кожу вперемешку с синяками, а следы от зубов почти неотличимы от шрамов. В груди начинает неприятно тянуть. Портос осторожно, едва касаясь, ведет по его телу полотенцем, а взгляд то и дело соскальзывает на борозды на запястьях. Да, болеть будет долго.       — Ты как? — в два голоса.       Атос вторит словам и действиям Портоса, но заметно смелее – на смуглой коже гасконца почти не прибавилось меток. д’Артаньян на пробу крутит кистью, разминает одеревеневшие пальцы. Из-за незатянутой веревки красный след расползся по запястью шире, чем у Арамиса, но въелся не так глубоко.       — Ты же помнишь, что я не стеклянный? — гасконец вскидывает бровь, стараясь не зашипеть от резкой боли в затекшем плече.       Откуда-то сбоку, почти беззвучно, доносится:       — А вот я стеклянный.       д’Артаньян фыркает, поворачивая голову к Арамису. В усталом голосе вновь прорезается знакомый яд, но сам мушкетер не шевелится – только приоткрывает глаза, будто проверяя, что его услышали, и снова закрывает.       — Порядок. Отделался легким испугом, — растягивает д’Артаньян, как вдруг что-то вспоминает. Скрещивает руки на груди, чуть морщась от жжения, и с прищуром косится на Атоса. — И наставлениями. Ставить условия в такой момент – это нечестно, так и знай.       — Нечестно, — тихо соглашается он, откладывая полотенце в сторону. Наклоняется к лежащему гасконцу ближе, мягко касается пальцами подбородка. — Но только так я мог быть уверен, что ты меня точно услышишь. Думай головой, mon soleil, не только сердцем.       На мгновение взгляд Атоса теряет фокус, а на лбу появляется складка.       — И да поможет тебе Бог, если ты это не запомнишь.       д’Артаньян хочет огрызнуться, но вдруг ловит себя на том, что не может. Кивает коротко, еле заметно, и крепче прижимается щекой к его ладони.       — Бог тут вряд ли поможет, — сипло замечает Арамис.       — Скорее уж мы будем напоминать. Каждый раз, — подхватывает Портос. Он отбрасывает полотенце на пол, откидывается назад, опираясь на руки. — С упорством, которое тебе еще аукнется.       — Угрожаешь? — сквозь сжатые челюсти произносит д’Артаньян и хмурится. Наигранно серьезные переглядки не выдерживают и нескольких секунд, прежде чем переходят в тихий смех.       — Обещаю.       Арамис открывает глаза только лишь для того, чтобы их закатить.       — Как благородно. Капитан бы гордился вами.       — Само собой, — пожимает плечами Портос, не отводя от него тяжелого взгляда. И никак не разберет, искренне ли тот злится или все играется. — Это же изначально была его идея.       В повисшей тишине не слышно ни звука, словно весь Париж затаил дыхание. И тут же, вразнобой, гремят два голоса:       — Чего?!       — В смысле?!       На миг забыв про усталость, Арамис рывком поднимается на локтях и тут же жалеет об этом: ослабевшие руки сводит судорогой, и он с глухим стуком валится обратно на подушку. д’Артаньян резко садится на кровати и со всего размаху врезается в Атоса. Шипит и трет ушибленное плечо, пока на его лице сменяется десяток эмоций в секунду.       — Ну, он сказал: «Привязать вас к дереву, чтоб неповадно было». А мы просто... — Портос делает паузу и крутит кистью в воздухе, пытаясь подобрать нужное слово.       — Переосмыслили, — заканчивает Атос, на что получает благодарный кивок.       д’Артаньян с отчаянным стоном падает вслед за Арамисом и закрывает лицо.       — Вы! Да как вы!.. Да как у вас вообще язык повернулся?! Это же капитан! Я же ему в глаза больше смотреть не смогу! Никогда!       — А Тревиль в курсе, — сквозь кашель интересуется Арамис, которому такой поворот оказался явно по душе, — что его драматичные метафоры дошли до такой степени... буквальности?       — Черт-тебя-дери-Арамис, — жалобно мычит гасконец и вслепую шлепает его ладонью. — Прекращай. И так уже весь настрой испортили.       Атос качает головой и переводит взгляд с одного на другого: с д’Артаньяна, который все еще прячет залитое румянцем лицо, по Арамису, чьи плечи постепенно перестают дрожать от смеха, на Портоса, что возится у шкафа. Оставшаяся зажженная лампа мигает в последний раз и гаснет, пряча улыбку Атоса от остальных.       В наступившей темноте слышен скрип петель и шорох ткани. д’Артаньян перекатывается на бок, лицом к Арамису, и тащит его к себе. Тот мычит для приличия, но не сопротивляется, утыкаясь носом в ключицу гасконца. д’Артаньян ведет ладонью по его спине, скользя пальцами по выступающим позвонкам, и ощущает, как позади прогибается матрас. Атос ложится к нему вплотную, обхватывает за талию, невесомо касается губами его затылка. Гасконец замирает, чувствуя, как его сжимают с двух сторон. И не хочет шевелиться.       — Что, сегодня без «пять минут перерыв и повторим»? — хмыкает он в макушку Арамиса и слышит в ответ протестующий стон.       — Делайте, что хотите, — дыхание мушкетера щекочет кожу, а он сам зарывается глубже, словно прячется от этой мысли. — Но я пас.       — Неужто наигрался? — гасконец смеется сквозь сон. — Да разве ж такое бывает?       На них падает одеяло. Портос укрывает Атоса и д’Артаньяна, перешагивает через ворох одежды и забирается на свое место за спиной Арамиса. Кутает его во второе, а сам ложится поодаль, на самый край кровати. Вдруг тот все же не играет, а злится? Секунды тянутся, а он все не решается придвинуться.       Арамис цыкает. И правда тугодум. Отводит руку назад, нашаривает в темноте запястье Портоса и тянет его на себя. Тот послушно поддается, забирается под одеяло и жмется ближе. Ведет носом по волосам, глубоко вдыхая родной запах, робко скользит по его талии ладонью. Арамис накрывает ее своей, переплетает пальцы и ведет выше, к груди, оставляя на уровне сердца. Еще пара мгновений в напряжении, и мощное тело Портоса наконец обмякает.       — С вами троими, — голос Арамиса постепенно тает, — бывает все.       Темнота сгущается, укутывая их, словно еще одно одеяло. Усталость наваливается сверху, заглушая блуждающие мысли, и постепенно утягивает за собой в дрему. Четыре тела сжимаются в один тесный клубок, делясь своим теплом друг с другом. И это, наверное, и есть то самое счастье.