Troublemakers

      Дверь кабинета распахивается ударом и с грохотом влетает в стену. Троица замолкает окончательно и, не оборачиваясь, вытягивается по струнке. Только Портос, стоящий на шаг позади них, не меняет позы. Он лишь крепче сжимает челюсть в попытке подавить так невовремя рвущуюся улыбку. О, он ждал. Буквально предвкушал это с момента, как увидел этих троих у трактира. И наконец – время пришло.       — День! Вашей хваленой мушкетерской выдержки не хватило даже на один день! — рявкает де Тревиль прямо с порога. — Что вы там, недоумки, устроили?! Мало вам прошлого раза, решили повторить подвиг?!       Капитан захлопывает дверь с такой силой, что со стены осыпается известка. Портос морщится от громкости звука, но вид трех склонившихся в унисон голов того стоит. Обида от пропущенной схватки быстро уходит, сменяясь колючим ехидством. И да, он сам виноват, что опоздал, но тем не менее!       — На этих двоих я уже давно рукой махнул, но ты, Атос! Ты позволил втянуть себя в этот балаган!  — Тревиль проходит мимо них, вскидывая руки в воздух. — У вас выходной! Чего вам дома не сидится? В казарме не лежится? Нет, вам обязательно нужно трактир разнести, чтобы с утра пораньше король доклады слушал о своих полоумных подопечных!       Капитан бьет ладонями по столу. Опрокинутые ударом чернила начинают медленно расползаться по столешнице и капать на пол сквозь свежую трещину в дереве.        — Я не позволю вам из меня веревки вить! — гремит Тревиль. Расслабленные, в меру виноватые лица мушкетеров тут же меняются при этих словах, а по их спинам дружно пробегает холодок. Драматичные метафоры. Снова. — Перекину через колено и отхожу ремнем, мало не покажется! Неделю сидеть не сможете!       Арамис сглатывает. В ушах звенит то же предложение, но голосом Портоса, а перед глазами вспыхивает его выжидающий взгляд. Мушкетер зажмуривается, на секунду задерживает дыхание, но наваждение не уходит. В резко возникшей тишине раздается нервный смешок.       Тревиль замирает.       — Кому это здесь смешно?!       — Никому, — едва различимо сипит Арамис и лишь сильнее кутается в украденный у Портоса плащ.       — Господи, а голос-то ты где сорвал?! — капитан резко вскидывает голову. — Забыл, что во время драки нужно шпагой махать, а не орать?! Тебе уроки молчания проводить или что?!       Арамис заметно вздрагивает и с силой закусывает внутреннюю сторону щеки. Он чувствует, как от пристального взгляда Портоса начинает гореть затылок, и готов поклясться, что знает, о чем тот думает. И, судя по всему, с куда большим энтузиазмом, чем капитан.       — Простыл, monseigneur, — мушкетер старается говорить громче, но от этого его голос звучит еще более жалко. — Попал под сквозняк.       — Как же я забыл эти именитые июльские сквозняки! В трактире! — Тревиль разводит руками, и перчатка, зажатая было в кулаке, со свистом рассекает воздух и влетает в шкаф.       — Нас спровоцировали, — невпопад влезает д’Артаньян и делает полшага вперед.       — Спровоцировали! — Тревиль швыряет вторую перчатку, та попадает прямиком в упавшую чернильницу и сбивает ее на пол. — Вас всегда провоцируют! Да вам слово скажи, и вы уже спровоцированы!       Капитан медленно переводит взгляд с одного мушкетера на другого. В его лице что-то меняется: гнев остается, но к нему примешивается то самое напряжение, с которым охотник загоняет добычу. Он принюхивается, присматривается. И находит.       — Горло бы вам перегрызть, да я гляжу вас и так уже покусали! — вновь рычит он, наступая на Арамиса в обход стола. — Настолько самоуверенны, что даже защищаться уже не удосуживаетесь?!       Мушкетер машинально отходит назад, но подошвы предательски скользят по полу, и он едва удерживает равновесие. Тревиль, не спрашивая, дергает полу плаща.       — Это что?..       От стыда Арамису хочется бежать и плакать, но он заставляет себя замереть и держать лицо. Сквозь клочья того, что когда-то было его рубашкой, багрово-фиолетовые следы видно так же хорошо, как если бы ткани не было вовсе. И под растерянным взглядом капитана каждый из них начинает нестерпимо жечь.       — Я спрашиваю, что это?! — повторяет Тревиль на порядок громче. — Ты дрался в трактире или был под пытками в борделе?!       За спиной Арамиса раздается сдавленный звук – не то скулёж, не то кряхтение, – что переходит в приступ задушенного кашля. Однако на этот раз актерское мастерство подводит Портоса – улыбка никак не хочет сходить с губ, а попытка все скрыть только сильнее привлекает внимание.       — Рот. Закрыл, — чеканит капитан.       — Так точно, — почти фальцетом произносит мушкетер и опускает голову.       Тревиль вновь смотрит на Арамиса и выжидающе поднимает брови.       — Так получилось, capitaine, — шепчет тот, осторожно пытаясь вытянуть плащ из чужих каменных пальцев. — Драка. Разгорячились.       — Разгорячились, — повторяет Тревиль. Он опускает взгляд на кисти Арамиса и застывает. — А это что?!       На запястьях, там, где рубашка сохранилась чуть лучше, видны глубокие, четкие борозды от веревки. Мушкетер инстинктивно отдергивает руки, хотя прятать их уже не имеет никакого смысла.       — Связали, — его голос становится еще тише.       — Тебя связали, — неверяще вторит капитан. — Средь бела дня. Связали. В трактире.       Он машет рукой в сторону д’Артаньяна и Атоса.       — А эти двое чем занимались?       В горле мгновенно пересыхает. Разум безжалостно подкидывает картинку за картинкой: д’Артаньян, сидящий на его коленях, Атос, вжатый Портосом в стенку, поцелуи, касания, сплетенные пальцы. Он чувствует, как на шее выступает испарина.       — Рядом были. У них... — мушкетер сглатывает, стараясь подавить все, что лезет в голову. —  ...свои трудности.       Сзади вновь раздается смешок – на этот раз совсем уж откровенный. Похоже, у Портоса есть свои соображения насчет этих «трудностей». Арамис сжимается, готовясь к очередной порции крика, как замечает движение слева. Стоящий рядом д’Артаньян рывком прячет руки за спину и вытягивается еще сильнее. Вид у него, как у человека, который только что проглотил осу, но ни в коем случае не должен позволить остальным об этом узнать. Капитан делает шаг в его сторону.       — д’Артаньян, — голос Тревиля становится вкрадчивым. — Покажи руки.       Гасконец вздрагивает всем телом, ладони мгновенно становятся липкими, а пальцы каменеют. Он не сможет. Не выйдет. Не получится и все на этом.       — Capitaine, я не...       — Сейчас же.       д’Артаньян медлит секунду, другую, жалобно смотрит на друзей, но не получает поддержки. Так и не разжимая кулаков, вытягивает руки вперед – все силы уходят лишь на то, чтобы не спрятать их обратно. Из-под правого рукава дублета ехидно выглядывает красный след от веревки.       Тревиль смотрит на него, потом на Арамиса, потом снова на д’Артаньяна. Хмурится, молчит. На лбу капитана возникают тяжелые складки, а если прислушаться, то можно услышать, как в его голове крутятся шестеренки.       — А почему только на одном? — все-таки спрашивает он через пару чертовски долгих мгновений. — Веревки не хватило? Или времени? Или чего?..       Четверо мушкетеров синхронно замирают. «Потому что он ведет себя как подобает», – любезно подсказывает голос Атоса, и д’Артаньян почти ощущает его пальцы на своем подбородке. Щеки начинают пылать, и этот жар быстро расползается по всему лицу, ушам и шее. Гасконец открывает рот и тут же закрывает. Слова не идут, да и достойного ответа у него все равно нет.       Сбоку Арамис опускает голову и принимается очень усердно рассматривать свою обувь. Он не издает ни звука, но даже приглядываться не нужно, чтоб заметить, что его плечи подозрительно вздрагивают. Он тоже прекрасно помнит и причину, и что сам такой чести не удостоился.       — Может, его пожалели? — предлагает Портос. Голос его предательски дрожит, срывается где-то на середине, но он держит лицо с самым невинным видом, на который только способен. И фактически, даже ведь не врет.       — Портос, — цедит сквозь зубы Тревиль, не поворачиваясь. — Еще хоть одно слово…       — Слушаюсь, mon capitaine.       Тревиль качает головой, на пару секунд закрывает глаза и делает глубокий вдох, будто заново пытаясь набрать утраченную злость. Они все еще виноваты за потасовку в трактире, а разбор полетов уходит куда-то не туда.       — Тех взрослых лбов уже не исправить, но ты! — капитан тычет пальцем д’Артаньяну в грудь. — Ты у меня, юнец, научишься головой думать, прежде чем влипать! Клянись, что будешь мозги включать!       Глаза гасконца расширяются. Его лицо то бледнеет, то краснеет, и в итоге идет неровными пестрыми пятнами. На несколько мгновений он перестает дышать, а под дублетом по спине течет холодный пот. В ушах шумит, и сквозь этот шум он слышит только одно: клянись. Вновь те же слова. Вновь тот же приказ. Прав был Арамис: Тревиль все знает. Однозначно знает. Знает и издевается.       — Клянусь, — едва выдавливает д’Артаньян. Хватается за поврежденное запястье так сильно, что ногти впиваются в кожу, и сжимается в комок.       — Клятвы шепотом не дают. Громче!       — Клянусь! — выкрикивает гасконец. И тут же его накрывает волна тошнотворного стыда. Собственный голос звучит так же, как вчера. Тот же тон. Та же отчаянная, паническая готовность пообещать что угодно, лишь бы это закончилось. Господи, вот теперь Тревиль точно все знает.       — Так-то лучше. Каждый день себе об этом напоминай, — говорит капитан с улыбкой. Контроль вернулся. Наконец-то. Он по-отечески хлопает по груди д’Артаньяна ладонью, чуть опускает взгляд и зависает. Хмурится, дергает чужой воротник в сторону. — Где. Твоя. Рубашка.       Но тот не реагирует. Опустив голову, кусает губы и жмурится до цветных пятен перед глазами. Вязнет в липком стыде так сильно, что не замечает, как Тревиль щелкает пальцами перед его лицом.       — Так получилось, — намеренно громко вмешивается Портос и широко разводит руки в стороны. Наблюдать за мучениями других, конечно, весело, но на съежившегося гасконца уже больно смотреть.       — Так получилось, — повторяет Тревиль. — У того пытки так получились, — он кивает на Арамиса, что смеется почти в открытую. — У этого рубашка так получилась. А у тебя, — он резко оборачивается к Атосу, — что так получилось?       Стоящий с краю мушкетер выпрямляется. Он выглядит почти приемлемо. Разве что с дублета, висящего на его плече, как на вешалке, все еще капает вино. И рядом с воротом рубашки виднеется рваная полоса, уходящая под ткань куртки. И – о, ужас! – уголки его губ тоже подрагивают от смеха. Нет, все же выглядит абсолютно неприемлемо.       — Снимай.       — Capitaine, я уверяю вас, там нет ничего, что требовало бы вашего внимания.       — Снимай, говорю.       Атос смотрит на него, не мигая. Поднимает руку и кладет на плечо, медлит еще мгновение и позволяет дублету соскользнуть. От ворота вбок рубашка еще есть максимум на три дюйма, а дальше – рваный край. Рукава нет. Совсем. И завершают картину два четких отпечатка зубов поверх обнаженного плеча.       Тревиль тяжело вздыхает. Молчит и смотрит так долго, словно это сможет изменить происходящее. Устало садится на край стола, скрещивает руки на груди и вздыхает еще раз.       — Удиви меня, — наконец говорит капитан. В голосе уже нет гнева, осталась лишь несвойственная ему обреченность.       Атос выдерживает паузу. В голове пусто. Ни одной правдоподобной версии, ни одного внятного объяснения, но отвечать нужно. Он поднимает глаза на Тревиля и произносит с абсолютно каменным лицом:       — Так получилось. — Короткая пауза. — Собака. — Еще пауза. — Две.       Рядом кто-то вновь давится смехом. Арамис. Или Портос. Или оба сразу. Тревиль смотрит на него ещё мгновение, вздыхает в третий раз и кивает, принимая неизбежное.       — Очевидно. — Он щиплет себя за переносицу. — Как же иначе, как не две собаки в трактире.       Капитан цыкает и переводит взгляд с одного на другого. Останавливается на Портосе. Тот единственный, кто одет достойно, но несмотря на это выглядит так довольно, будто участвовал больше всех.       — А с тобой что не так? — говорит Тревиль таким голосом, словно уже смирился со всем на свете. Или разочаровался в человечестве.       — А я опоздал, — Портос отвечает с улыбкой, едва ли не с гордостью. Он сомневается ровно секунду, прежде чем жмет плечами и добавляет: — Так получилось.       Тревиль бьет кулаком по столу – не в гневе уже, а в отчаянии.       — Вы что, издеваетесь надо мной?!       д'Артаньян сдается первым. С надрывным стоном он оседает на корточки, прячет лицо в ладонях, упираясь локтями в колени. Его плечи так сильно дрожат, что не понять, смеется он или плачет. Краем глаза Атос замечает Арамиса, и все попытки сохранить лицо терпят крах в ту же секунду. Он отворачивается к окну, но даже прижатый ко рту кулак уже не скрывает его сдавленные смешки.       Арамис запрокидывает голову, закрывает глаза рукой. Из горла вырываются какие-то нечеловеческие сиплые звуки, словно его одновременно душат и щекочут. Портос сгибается пополам. Он хохочет в голос – не то, что, не сдерживаясь, но даже и не пытаясь. Трет ладонью щеки, смазывая слезы, и хватается второй рукой за колено, чтобы не упасть.       Вся эта нелепая, идиотская ситуация наконец находит выход. Нервное напряжение, копившееся последние полчаса, прорывается наружу неудержимым гоготом. И всем уже плевать на последствия.       Тревиль смотрит на них и не может вымолвить ни слова. Он видел разные реакции на свои тирады. Слезы, злость, молчание, крики, попытки оправдаться, дерзость. Но чтобы четверо взрослых мужчин – его лучшие, черт побери, мушкетеры! – стояли перед ним и хохотали – без причины, без повода, без капли уважения к его седине и его словам? Такое впервые.       Капитан медленно переводит взгляд с одного на другого, и в голове у него что-то щелкает. Он прокручивает каждую деталь, каждое слово, каждую нелепую отговорку, которую они ему скормили. Он чувствует, как где-то на задворках сознания картинки начинают складываться в что-то осмысленное, ощущает, что стоит ровно в двух шагах от истины. Делает к ней шаг. И замирает.       Внутренний голос – тот самый, который спас ему жизнь не меньше дюжины раз – кричит так громко, что, кажется, его слышат даже эти четверо идиотов. Не лезь. Не надо. Ты не хочешь знать.       Капитан закрывает глаза. Вдыхает, выдыхает и качает головой. Он доверяет своей интуиции. Всегда доверял, иначе не дослужился бы до капитана королевских мушкетеров. И сейчас не лучшее время, чтобы начинать с ней спорить.       — Вон, — говорит он так тихо, что не слышит сам себя сквозь чужой смех. И в следующее мгновение голос срывается в крик: — Вон! Все вон из моего кабинета! Чтоб я про вас неделю не слышал! Месяц! Год!       Четверка срывается с места. Они путаются в ногах и налетают друг на друга, но уже через несколько секунд дверь за ними захлопывается. К сожалению, смех это почти не заглушает.       Тревиль медленно обходит стол, случайно пнув все еще валяющуюся чернильницу, и с тяжелым стоном опускается в кресло. Роняет голову на руки и устало массирует виски.       — Размечтался, — говорит он в пустоту. — Повезет, если до завтра эти физиономии не увижу...       Он проводит ладонью по лицу, смотрит на потолок и понимает, что они точно будут здесь уже завтра. И послезавтра. И через неделю. И всегда.       И что он все равно не хочет знать.       Никогда.