You are my favorite «what if»

Это недостаток характера, но мне всегда нравилось обручальное кольцо. Я всегда забирал то, чего хотели другие, просто ради кайфа от осознания, что я могу это иметь, а они — нет. С вниманием у меня все как у собаки с костью: я не выношу, насколько сильно мне оно нужно, и при этом зарываю его, чтобы никому больше не досталось. Так я и уговорил Сынмина стать нашим менеджером: какая-то другая группа безумно хотела его — и все, в тот же миг он понадобился мне. (У них, кстати, ничего не вышло… жаль). И вот теперь мне нравится трахать его на балконе средь бела дня, когда его кольцо особенно блестит на солнце, пока он подо мной. Между нами всегда работает какая-то извращенная триангуляция. Я так много думаю о его жене, что половину времени фантазирую о том, как она плачет. Мне мерещится, будто она парит над нами призраком и заливает мою спину слезами; будто стоит под дождем у отеля и смотрит на нас на балконе, срывая голос от крика, а мы слишком поглощены друг другом, чтобы услышать. Я сзади прикусываю ему мочку уха и заставляю читать мне Буковски. Любовь — это пес из ада. Я хочу, чтобы Хёнджин ушел от жены ко мне, чтобы он объявил меня победителем. Я ненавижу, что она победила тем, что была хорошей, доброй и трезвой; тем, что оказалась в нужном месте в нужное время; тем, что была полной моей противоположностью именно тогда, когда он в этом нуждался; тем, что знала — он никогда не полюбит ее так, как любит меня, — и все равно отказалась признать поражение; тем, что ожидала от него лучшей версии самого себя и заставляла его быть таким рядом с ней. А значит, логично, что со мной я хочу видеть в нем худшую версию. Я слышал от какого-то роуди, что они собираются трезветь вместе… Как мило. В тот день я заставляю Хёнджина прийти на саундчек, вжимаю его лицом в туалетный столик, на котором мы только что нюхали дорожки, и спрашиваю, не стыдно ли ему. Не жалеет ли он. Это должно было быть унизительно, но он лишь смеется и говорит, что нет. Просит сильнее, спрашивает: «Тебе жаль мою жену или меня?». Себя. Я вытаскиваю раньше, чтобы не кончить слишком быстро, и заставляю его лечь на пол, чтобы я мог оседлать его лицо, пока у меня не заболят колени. Она знает. Должна знать. Я хочу, чтобы она ему позвонила, и чтобы я ответил на его телефон. Хочу ответить, пока я в нем, чтобы звук был невозможно перепутать. Но она никогда не звонит. Даже когда я зову его к себе в три часа ночи. Почти по-павловски: этот металлический шорох простыней в трубке моментально меня заводит. Я хочу, чтобы он заслуживал это: недостаточно просто провести ночь — я хочу, чтобы он сел на самолет и был со мной, как настоящий любовник. И он так и делает, ублюдок. Хёнджин бросает все, чтобы увидеться со мной. Хороший мальчик, апорт. Я заставляю его заехать за мной на своем новеньком Rolls-Royce и накуриваю салон, держа руку у него на члене. Вернувшись в отель, он поднимает голову за глотком воздуха — глаза у него большие и влажные, как бутылка шампанского, оставленная на прикроватном столике. Он тяжело дышит, язык высунут. Я плюю ему в рот, и он послушно глотает. На его лице нет ни капли вины — он просто смотрит на меня так, будто не может поверить, что я настоящий. Я и сам не знаю, как объяснить кому-то, что это не так. Его зубы блестят, когда он держит сигарету, чтобы я поджег ее — потный, удовлетворенный. Я стараюсь смотреть только на них, чтобы не думать о том, каким ожиданием наполнен его взгляд в эти моменты… В этом жесте есть что-то вроде причастия, какая-то неизбежная метафора, к которой я и в лучшие дни не смог бы подступиться. Когда он заканчивает, он тушит сигарету о мои бедра — каждый раз в одних и тех же местах, в тех самых, что и тогда, в туре… искалеченные, уродливые пятна, мы называем их пулевыми отверстиями. Я всегда думаю о том, что по-английски их называют exit wounds — выходные раны. Когда он уйдет от меня, мне останутся шрамы: крестик, отмечающий место, где я закопал кость — его любовь. Он всегда так сильно потеет, что пот капает на меня, и на пике я каждый раз думаю об этом как о крещении… К этому моменту он уже отметил меня почти всеми своими жидкостями. Если бы я мог расколоть себя и отдать ему свою кость, чтобы он обглодал ее до костного мозга, я бы сделал это. Я питаюсь его желанием, как голодная дворняга, и каждая крошка доброты делает меня еще более зависимым, а значит — еще более диким. Думаю, я бы выл, как раненый зверь, если бы он когда-нибудь отказал мне — и все же он никогда этого не делает. Наверное, поэтому, в своей больной манере, я и поклоняюсь их любви. Я наблюдаю, как она понемногу растет — по тому, как он держит себя. Хёнджин ставит ее фото на экран блокировки, и я начинаю писать ему еще чаще… и он все равно всегда отвечает. Он приходит ко мне с синяками и царапинами, которые оставил не я, и больше не улыбается, когда я на них надавливаю… и все равно приходит и умоляет меня делать с ним все, что захочу. Он начинает требовать от меня все больше ласки, начинает говорить о том, чтобы уйти от нее, и сам факт, что он вообще думает о ней в моем присутствии, означает — ему не все равно. Хёнджин хочет объявить меня победителем, уйти от жены ко мне. И внезапно она становится реальным вариантом в его жизни — так, как не была даже в день их свадьбы. Тогда, когда мои руки дрожали чуть меньше и на руках было меньше следов уколов, не имело значения, женат он или нет, пока он был моим. Он не понимает, сколько любви к ней он признает, отчаянно пытаясь утвердить нашу любовь. Чем сильнее он убеждает себя, что у нас может получиться, тем яснее мне становится, что нет. Когда он занимается со мной любовью, шорох простыней звучит, как ее смех. Когда мы трахаемся — это срыв, но он упорно называет это искуплением. Я хочу, чтобы он меня возненавидел, а он вот — на коленях, пытается меня простить. Я пытаюсь заглушить боль от соперничества с ней медикаментами, и каждый раз, когда мы встречаемся взглядами в момент, когда я скольжу внутрь, я вижу, как он делает вид, будто не замечает: мои зрачки с каждым разом все уже. — Ты жалеешь мою жену или меня? — Себя. Я понимаю, что все кончено, в тот момент, когда он снимает обручальное кольцо перед тем, как трахнуть меня. В эту секунду я ощущаю ее присутствие в комнате — не как призрак, а как адскую гончую, пришедшую разорвать меня на части и унести его обратно к ней в зубах.