I was a black hole

My twisted game

Designed to compel you

To think you go insane

Задница саднила.  Нет, не так: каждое движение вызывало боль в заднице. Каждый поворот корпуса, каждая перестановка ноги, каждое покашливание были мучением. Йере сильно пожалел о своём решении прилететь, когда, стоя в аэропорту Загреба, увидел, что нет прямых рейсов до Хельсинки, а с пересадкой лететь десять часов. Но выбора у него не было: пришлось расплачиваться за свои импульсивные решения.  Поэтому он занял максимально горизонтальное положение во втором самолёте, благо, бизнес-класс позволял ему эту блажь. Стюардесса участливо спрашивала его о состоянии, увидев мучения, но Йере отмахивался и просил ещё кофе. Ещё и тренировку пропустил — Алекси выест ему плешь. Что ж, вероятно, четвёртый состав действительно был заслуженным.  Как и то, что произошло ночью. Как и саднящая задница. Он сам этого хотел. Он сам этого просил. Воспоминания о собственном умоляющем голосе вызвали приступ раздражения. Сам Йере понимал, что он из себя представляет: недозвезда и мудак, стоящий такого отношения. Жалкий, слабый, умеющий только подставляться — он заслужил каждое слово, каждую грубость и каждый удар в свою сторону. Но просить? Ничего более унизительного он не делал. И непонятно, что было хуже: сам факт просьб или то, что он показал эту свою потребность Марко.  Убогую, нищую потребность быть использованным.  И стоило ли годами выстраивать свой образ дерзкого и неуязвимого Йере Пёухёнена, если в итоге Марко увидел его слабость? Эту пустоту, этого испуганного мальчика, который привык, что любовь — с кулаками, а насилие — это забота? Очевидно, что он попросил его уйти — Йере и сам бы с радостью не имел с собой никаких дел, но увы: с собой ему ещё жить и жить. А Марко… Марко удивил. Йере буквально выпросил у него доказательство своей ничтожности. А потом умолял приласкать, пожалеть, сказать, что это не так. Будто бы не понимал, что Марко не сможет иначе.  Когда Йере прилетел — даже не пошёл в клуб, когда увидел девятнадцать пропущенных от разных людей в команде. Больше всего от Алекси, естественно. Потом Эрика, потом Йоханнес, Томи, Джесси, Юкка…  Их было слишком много.  Но ни одного от Марко. Послезавтра важный матч, и Йере нужно восстановиться. Хотя бы физически, про морально речи даже не шло.  Ему хотелось помыться, вымыть из себя все эти слёзы, чтобы больше их никто никогда не увидел. И он торчал в ванной так долго, будто хотел, чтобы его всего больше никто никогда не увидел. Стоял под кипящим душем, пока кожа не покраснела и не заныла. Йере тёр себя, пытаясь царапаньем мочалки заглушить память о своих же стонах. О том, как он просил. О том, как в какой-то момент боль стала такой яркой, такой реальной, что заглушила всё — и пустоту, и стыд, и страх. И о том, что это было хорошо.  Уже сидя в своей кровати, на самом её краю, он думал. В тишине, без привычной болтовни телевизора — только гул техники в пустых пространствах. И вопрос, звучащий в голове голосом того человека, который вчера попросил его уйти: «Ты чего? Зачем ты так?» Как и тогда, ответа у Йере не было. Только боль, напоминающая о собственной слабости. О том, как она ему нравилась. О том, что это, наверное, единственный способ чувствовать себя живым. Не пустым.  Йере уснул, свернувшись калачиком где-то сбоку на постели, разгоняя тревожные сновидения, где он падает, падает, падает, но никак не ударяется о дно.

⊹⊹⊹

Марко лежал на кровати и расфокусировано смотрел в потолок, будто на месте привычных трещин и облупившейся побелки там вот-вот покажут что-то интересное. Из динамиков телефона лилась какая-то хаотичная подборка тоскливых треков — да, он был из тех, кто в плохие дни любил добивать себя всякой слезодавительной музыкой. Чтобы прям наверняка.  А в последние недели — месяцы — плохо ему было почти всегда. Иногда ему казалось, что он больше вообще не чувствовал ничего: ни радости, ни грусти, ни страха. Ни голода, ни сонливости — только то самое пресловутое удушающее «ничего». Словно все эмоции из него неаккуратно выкачали, оставив внутри только вакуум, в котором не может существовать ничто живое. Он даже пугался этого равнодушия, уж слишком оно было ровным, тоже слишком никаким. Безвкусным и бесцветным. С ним уже случалось подобное. Но в этот раз всё было по-другому. Когда Йере молчаливо пропал, у него хотя бы была цель: достучаться, докричаться, сделать хоть что-то, чтобы понять. Он писал, стирал, снова писал, прокручивал в голове десятки возможных объяснений, и это придавало его дням хоть какой-то смысл. Сейчас же понимание уже было у него в руках. Тяжёлое и тянущее вниз, как камень, привязанный к шее. А потому не было никаких целей. Смыслов тоже не было. Была только пустота. Он пообещал себе, что вернётся в строй, и у него это даже получилось. Отчасти. Марко больше не отказывался от встреч с друзьями, наоборот — соглашался практически на всё, лишь бы не оставаться одному. И его тело было там. Натягивало на себя подобие человеческого лица, отмахивалось от ненужных вопросов, автоматически вливало внутрь очередной стакан какой-то жидкости. То ли пиво, то ли лимонад, то ли текила — разницы не было никакой. Вот только мыслями он был далеко: то на катке, лежал на льду и счастливо смеялся, пока Йере раскручивал его, как в центрифуге; то на том самом месте в випке, пытался разобраться в очередном нелогичном пункте хоккейных правил, которые Йере ему потом терпеливо объяснял; то в огромном люксовом номере, где он крепко вжимался спиной в тёплые объятия, чувствуя себя защищённым. Нужным. Важным. Мыслями он был там, где всё было хорошо. А сейчас ему было всё так же плохо. — …а я ему говорю, типа, чел, ну это же откровенное ИИ. Но нет, упёрся, пытался меня убедить, что это действительно кролики прыгают на батуте. Умахали уже со своим слопом, так скоро все с голой жопой на морозе окажемся. Да, Марко? — А? — от внезапного обращения Марко вздрогнул. Перевёл взгляд от полупустого стакана на Жипи и прищурился, пытаясь понять, о чём вообще шла речь. Тщетно. Поэтому он просто, чтобы не расстраивать друга, кивнул и коротко бросил: — Да-да. — Что «да», братан? — обиженно скуксился Жипи. — Ты же даже не слушал. — Прости… — Марко виновато опустил взгляд и закусил губу. Он не понимал, почему все эти прекрасные, отзывчивые люди до сих пор его терпят. Почему продолжают тянуться, пытаться хоть как-то растормошить. Даже после того, как на три месяца он пропал с радаров, а сейчас, хоть и вернулся, слабо был похож на себя прежнего. Так, блёклая некачественная подделка без инструкции и гарантии.  Но они, вон, даже разговаривать с ним пытались. Смеялись. Звали куда-то. Жипи — он же Михаэль, он же близкий друг Марко ещё со школьных времён, он же «ты нафига налысо побрился, придурок?» — продолжал молча сверлить его взглядом. Марко ему так ничего и не рассказал. Ни ему, ни кому-либо ещё, кроме Мартина. И ему бы не говорил, вот только брат стал невольным свидетелем той мясорубки, которую они с Йере устроили прямо в их квартире, так что выбора не оставалось. Остальные же не знали даже о самом существовании Йере. Не потому что Марко стыдился их общения или не хотел делиться своей тяжёлой судьбой. Просто с самого начало всё, что было связано с ним, ощущалось слишком личным. Интимным. Тем, что хотелось оставить только для них двоих. Без посторонних взглядов, без комментариев, без неуместных шуток или непрошенных советов. Потом же всё стало слишком болезненным, а контекста накопилось столько, что объяснить хоть что-то вкратце, не возвращаясь мысленно в ту ночь, не получилось бы при всём желании. Марко и так непозволительно часто там обитал. Корил себя, злился на Йере, жалел Йере и снова корил себя: не углядел, не справился, упустил, вовремя не помог, когда был так нужен. Передавил, не дожал. Его оказалось слишком много. Его было недостаточно. Он оказался не таким хорошим, каким Йере его считал. Йере оказался не тем, кем Марко его видел. Он намеренно причинил Йере боль. Йере ушёл. Йере-Йере-Йере-ЙереЙереЙере. Марко всеми силами старался держаться, но иногда воли ему не хватало, и тогда он вновь обнаруживал себя листающим такой привычный аккаунт, откуда на него всё так же безжизненными пикселями смотрел Йере. И тогда Марко снова проваливался в размышления: как он там сейчас. Так же лежит, тоскливо разглядывая неровности на стене? Или радуется очередной победе? Или уже забыл, кто такой Марко, и нашёл себе новую игрушку? И так по кругу, снова, и снова, и снова. Марко не знал, но очень хотел бы разобраться, существовала ли хоть капля искренности в их недо-отношениях, или изначально это была игра в одни ворота. Ещё и со снятым в концовке вратарём, когда шансов на победный исход не остаётся никаких, кроме как идти ва-банк.  И Марко шёл. Постепенно впускал всё ближе, приоткрывая новые грани себя: делился сомнениями и музыкой, страхами и фотографиями чаек. Он действительно думал, что всё постепенно идёт к чему-то большому и сильному. И Йере, казалось, подавал ему ответные сигналы: случайными, совершенно необязательными касаниями. Поддержкой творчества, которая дотрагивалась до чего-то в самых глубинах сознания. Внезапными ночными откровениями. Казалось, Йере был с ним просто человеком. Не спортсменом, не звездой — просто человеком. Но оказалось, что Марко всё время страшно ошибался. И делал это со счастливой улыбкой на лице. Он не хотел мусолить эти размышления, но это происходило почти всегда, стоило ему остаться наедине с собой. И горькая правда заключалась в том, что помочь ему в поисках ответов не мог никто из его окружения. Поэтому он не хотел даже пытаться загружать их ненужной информацией. Всё равно не поймут, ещё и будут считать его наивным дурачком. А ещё банально не хотелось тащить всё это дерьмо в компанию дорогих ему людей. Йере и так умудрился наследить повсюду, даже на работе, заодно оставив Элене неизгладимое впечатление о своём визите. Он был везде. А Марко отчаянно хотелось иметь хоть что-то, что было им не запятнано. Вот только как объяснить это друзьям, он панически не знал. Благо, Мартин — храни боже его светлую душу — всё взял в свои руки. Поэтому, когда Марко впервые за долгое время высунул нос на люди, те и правда не задавали абсолютно никаких вопросов. Ни единого. Марко до сих пор не знал, что именно брат им наплёл: на все попытки выяснить тот лишь многозначительно пожимал плечами. Но Марко был ему бесконечно благодарен. И, хоть от чувства вины его это не спасало, ведь он прекрасно видел молчаливые упрёки в глазах друзей и ощущал, как в некогда лёгком общении пробежал холодок. Но, по крайней мере, в подобные встречи он мог дышать. Сейчас Михаэль тоже ничего не спрашивал, никуда не лез. Просто отвернулся к остальным и продолжил свою историю. Марко же продолжил разглядывать мутный налёт от пивной пенки на стенках бокала. — Ой, а вы видели этот прикол? — тихо подал голос Матия. — Вратарь на хоккейном матче спрятался от тренера и выглядывал из-за угла, пока тот его искал и не мог сделать замену. Марко среагировал молниеносно, резко повернувшись в его сторону. Матия всегда боялся сказать лишнее слово в их компании, так как был самым младшим — с Марко у них была разница почти в десять лет — и влился в неё позже остальных, когда матушка попросила их с Мартином присмотреть за сыном её хорошей приятельницы. Тогда он только переехал на учёбу в столицу и жутко нуждался в обществе. И они честно присматривали, как могли, пытаясь адаптировать пацана, пока тот продолжал зажиматься. Зато именно сейчас его слова пробились сквозь чёртов гул ночного бара до нелепого слишком чётко. — А они на тот момент уже семь шайб пропустили. Вот, смотрите. Матия неуверенно развернул ко всем свой телефон и сжал губы, явно веселясь. Марко шумно отодвинул барный стул, с глухим стуком поставил стакан на стойку и, не глядя ни на кого, коротко бросил: — Мне пора. Мартин провожал его нечитаемым взглядом до тех пор, пока ссутуленная фигура брата не растворилась в темноте улицы. — И долго это будет продолжаться? — с порога бросил он, возвращаясь домой спустя полтора часа. Марко пил на кухне чай, нарочно обжигая рот слишком горячей водой, когда услышал шуршание ключей в дверном замке. Повернулся на звук. Поставил чашку на стол. Промолчал. Поэтому Мартин продолжил, медленно приближаясь к нему. Даже куртку не снял. — Окей, тебе насрать на себя. Окей, тебе насрать и на меня — я же всё схаваю. Но имей хоть каплю совести и подумай, каково пацанам. Михаэль ни черта не понимает и всё ждёт, когда ты соизволишь хоть что-то ему рассказать. Он тебя почти двадцать лет знает, а ты с ним вот так. Заметь, терпит, ни слова тебе не говорит, зато меня дёргает постоянно. А я, вообще-то, к тебе ни в адвокаты, ни в агенты, ни в няньки не нанимался, бесплатно твои сопли вытираю. И ни одного банального «спасибо» ни разу даже не услышал.  С каждым предложением Мартин подходил всё ближе, а голос становился всё более жёстким. — А бедный Матия тебе что сделал? Да я его после твоего ухода двадцать минут успокаивал. Он теперь думает, что ты его ненавидишь. Придурок, — наконец он подошёл вплотную, больно ткнул Марко пальцем в грудь и зло отчеканил: — Тупой. Эгоистичный. Придурок.  Марко поднял на него усталый взгляд. — Скажи мне то, чего я не знаю. Ведь правда же: малыш Матти был совершенно ни в чём не виноват. Он же не знал, что у Марко выработалась индивидуальная непереносимость хоккея в любом виде. Даже обидно — едва он успел распробовать его вкус и с горем пополам разобраться в основных правилах, как пришлось снова вычёркивать этот вид спорта из своей жизни. Мартин продолжал смотреть. Хмурился, бегал глазами по лицу брата, пытаясь разглядеть в нём хоть что-то живое, хоть какую-то эмоцию, кроме налипшего уродливой маской равнодушия. — Марко… — Ты всё сказал? — ровным тоном перебил он, не дав договорить. Мартин замолчал. — Тогда будь так добр, отъебись. И без твоих нотаций тошно. Брат открыл рот. Потом закрыл, потом снова открыл.  — Окей, — наконец сухо выплюнул он. И правда это сделал. Отъебался. Бесшумно развернулся, молча скрылся в коридоре, едва слышно закрыл дверь и куда-то ушёл.  И вмиг стало так пусто.  Марко остался совсем один в тишине ночной кухни. Только пар из кружки чая был ему единственным компаньоном. Он сидел за столом, наблюдая за его танцем, и вдруг понял, что именно этого он, оказывается, боялся всё время. Не криков. Не претензий. Не фирменных душных поучений. А вот этого: что брат не выдержит и просто уйдёт, устав от его заскоков. Марко хотел сразу ему написать. Потом не хотел. Потом снова хотел. В итоге не сделал ничего, лишь отхлебнул уже успевший остыть бледный пресный чай. Кажется, ему пора было прекращать собственноручно прогонять людей из своей жизни.

⊹⊹⊹

Йере пытался, честно несколько недель пытался вести себя нормально, чтобы не раздражать команду ещё больше. Не то, чтобы они были злы на него — в целом, он иногда мог что-то вычудить, но никогда это не касалось работы. Сейчас же, пусть это и была всего лишь одна тренировка, Йере понимал, что что-то изменилось. Что бы ни происходило в его жизни, с ним самим и людьми вокруг, хоккей оставался для него тем, ради чего он и горы свернёт, и луну достанет.  Так и было. До тех пор, пока он в первый раз сознательно не пропустил тренировку. Просто не пришёл. Он извинялся, снова вкалывал себе обезболивающее — для колена, но и с более деликатной проблемой это тоже помогло, — шутил, сбрасывал напряжение, и казалось, что всё было в порядке. Йере делал для этого всё, в особенности приседал на уши каждому, кто хотел — и не хотел — его слушать с очередной безличной историей, заполнявшей паузы в разговорах. Но он всё чаще замечал на себе обеспокоенные взгляды Йоханнеса, недоумевающие Томи и изучающие Алекси. Они смотрели так, будто знали обо всём. Со скрытым от него отвращением и презрением, прикрывшимся обеспокоенностью.  Поэтому Йере болтал.  Почти без умолку, прерываясь только на еду, но и тогда разговаривал с набитым ртом. Чтобы из-за его болтовни от него устали так, что спрашивать что-то ещё больше не захотелось. Чтобы надоел, и люди отскакивали в другой зал, стоило только его заметить. Чтобы не слышать свои же жалобные просьбы из воспоминаний двухнедельной давности.  А ещё Йере тренировался. Изводил себя на силовых, на гимнастике, на раскатках, на отработках — ему казалось, что так и надо, что это правильно. Он должен был вернуться в строй как можно быстрее, показать Алекси — Джесси, Томи, Эрике, Йоханнесу, ЮккеБоянуВиивиМиккиМарко — на что способен, чтобы тот не смотрел на него с таким подозрением. В конце концов, благодаря ему в том числе их команда вышла в плей-офф, и нужно было не дать позволить им этого забыть. Не дать поводов в себе усомниться, не показывать свою слабость и жалость.  Поэтому он зашёл в центр раньше всех. Сон в последнее время стал тревожным: Йере долго засыпал, ворочаясь в кровати и пытаясь найти удобное положение, а передачи на фоне больше не убаюкивали — перетягивали внимание и мешали провалиться. Работающий с ночи телевизор диктовал ему новости, пока он пытался проглотить четыре взбитых белка на сковородке.  С тошнотой в желудке он шёл по коридору, намереваясь зайти в раздевалку, но, проходя мимо кабинета тренеров, услышал свою фамилию. — …не вопрос в том, плох ли он, — говорил голос, усталый и деловой. — Вопрос в том, сколько он ещё может стоить. Сезон тяжёлый, а Йере… нестабилен. Инвестиции в него уже не окупятся. Тошнота подошла к горлу, Йере сглотнул. Кажется, он почувствовал привкус жареного белка. И горечь кофе из автомата — там всегда выдавали редкостную дрянь, но Йере пил. — Мы не будем его продавать сейчас, это вызовет ненужные вопросы, — продолжил Алекси. — Дождёмся конца плей-оффа. Если покажет себя — хорошо. Если нет… То у шведов есть право первого выбора на драфте в следующем году. Конечно, слишком жирно менять его только на один драфт, но если мы возьмём вдобавок того новенького норвежца… Йере понадеялся, что это были просто несвежие яйца. Или вчера что-то съел, что за кошмарную ночь не смогло перевариться.   Пытаясь двигаться тихо, чтобы Алекси не заметил, он еле добежал до туалетных кабинок, чтобы выблевать весь свой завтрак. Его рвало до выступивших слёз, мерзкого вкуса желчи и усталых вздохов. Лишь бы до Джесси не дошло — он и так косо на него смотрел, когда Йере прихрамывал.  Подумать только, он стал уценённым активом, надо же. Не человек, не игрок, даже не проблема.  Йере стоял на коленях на кафельном полу, облокотившись на ободок и чувствуя каждый свой шрам, травму и ссадину, которые в итоге не стоили даже мировой звезды. Они стоили всего лишь возможности выбрать неизвестного пацана вместо него. 

⊹⊹⊹

Надолго Мартина не хватило — он вернулся к обеду следующего дня, но продолжил играть в молчанку. Это было мерзко; Марко понимал, что страшно перед братом виноват, но ничего с этим чувством не делал, лишь позволял дальше себя разъедать. А ещё ему было по-тупому обидно: Мартин, пусть и неосознанно, поступил с ним точно так же, как тогда сделал Йере — на его же, между прочим, глазах. И хоть Марко знал, что брат обязательно скоро вернётся, эта детская, упрямая злость никуда не девалась. Хотелось топнуть ногой и выпалить, что он дурак. Вот только Марко давно было не пять, да и Мартин уже не был его трёхлетним глупеньким братиком. На этой дистанции они продержались больше недели. Молча обходили друг друга по дуге в коридоре, на кухне и в других общих пространствах квартиры. Молча уходили на работу и возвращались. Молча готовили порознь, так же молча ели. Мартин то и дело бросал на Марко обеспокоенные взгляды, но тому хотелось лишь отвернуться, а иногда, когда всё особенно бесило, плюнуть брату в лицо. Выносить это становилось всё сложнее и сложнее, но гордость не позволяла заговорить первым. Всё решила кастрюля. Марко пришёл на кухню поздно вечером, голодный, раздражённый, с тупой головной болью. Не глядя включил конфорку, достал из холодильника вчерашнюю отваренную картошку, вернулся к плите, чтобы разогреть себе ужин, и только тогда заметил её. Грязную, вонючую кастрюлю. Пустую и с пригоревшим дном. Он смотрел на неё пару секунд, она смотрела на него в ответ, а потом — бум. Всё накопившееся за девять дней раздражение неотвратимо рвануло вверх, прекратив затянувшийся обет молчания. — Да ты издеваешься?! — бросил он в пустоту. — Это ты мне? — отозвался Мартин из комнаты. — Кому же, блять, ещё? — О чём ты? — О том, что кое-кто опять оставил за собой срач, — Марко брезгливо поднял кастрюлю и с громким дребезжанием швырнул её в раковину. — Или это теперь тоже часть того представления, которое ты мне тут устроил? Мартин высунул голову из дверного проёма, окинул Марко взглядом с головы до ног, вышел на кухню и привалился к стене, скрестив руки на груди. — Да, забыл помыть, и что? По-твоему, я бы такой хуйнёй занимался специально? — А по-твоему, дело только в кастрюле? — огрызнулся Марко. Всё это время он отчаянно искал повод заговорить, и вот наконец тот сам его нашёл. — Тогда в чём? — голос брата стал резче, а сам он весь подобрался, нахохлился. Марко резко обернулся. — Даже не знаю. Может, в том, что ты просто сбежал? Молча. Очень знакомый приём, знаешь ли. — Я ушёл, потому что, спешу напомнить, ты сам меня послал, — Мартин прищурился. — Причём прямым текстом. — А ты за это решил наказать меня тишиной? Отличный ход, ничего не скажешь. Очень по-взрослому, — едкие, желчные слова так и рвались наружу. Он выливал их на брата, прекрасно понимая, почему это делает. Ими он хотел достучаться до того, кто сейчас его не слышал. Вот только его, в отличие от Мартина, рядом не было и уже не будет. А саднящая боль осталась. — По-взрослому?! — Мартин повысил голос. — Не тебе говорить, что такое по-взрослому. Ты себя вообще видел? Во что ты, блять, скатился? И главное, не даёшь никому даже попытаться себя вытащить из этой ямы. —  А я не просил! — Марко ударил ладонью по столу. Лежавшая на нём одинокая вилка жалобно задребезжала. — Не просил тебя играть в спасателя! Не просил всего этого! Не просил, понимаешь? Повисла тяжёлая пауза. — Тогда какого чёрта ты вообще делаешь? — тихо спросил Мартин. — Отталкиваешь всех, а потом злишься, что остаёшься один. Марко сжал кулаки. — Потому что мне больно, — так же тихо вырвалось у него. Он потупил взгляд в пол, а губы зачем-то растянул в кислой улыбке. — Потому что ты был прав: я не справился, а признаться в этом было тошно. Потому что я не могу каждый раз заново каждому неравнодушному объяснять, почему мне хреново. Он отвернулся к окну, тяжело дыша, и обхватил себя руками, пытаясь согреться от озноба, который прошиб всё тело. В горле предательски запершило. — Когда ты ушёл, — добавил он глухо, — я ведь понимал, что ты ненадолго, — из горла вырвался хриплый смешок. — У тебя вариантов других не было, ты буквально здесь живёшь. Но на несколько секунд я снова ощутил это. Ровно то же самое. Абсолютно. Мартин медленно выдохнул. — Я не Йере, — сказал он жёстко, впервые с того злополучного утра вслух произнеся чужое имя. Оно эхом разлетелось по кухне, отскакивая от стен. — Я знаю, — Марко резко обернулся и подошёл к брату, крепко стискивая его в объятиях.  Тишина снова накрыла кухню, но теперь она была другой. Не натянутой или раздражённой, а наполненной словами, которые нашли долгожданный выход, пусть слишком резко и с таким большим опозданием. Оба тяжело дышали. Мартин утешающе похлопывал Марко по спине, пока тот пытался выровнять дыхание.  — Я вообще об этом не подумал, настолько разозлился, — неожиданно прошептал Мартин спустя несколько неловких минут. — Прости.  — Это ты прости, — Марко шмыгнул носом, расцепил кольцо рук и сделал полшага назад. — Я знаю, что веду себя как придурок. И я стараюсь это исправить, правда, просто… Просто это оказалось нихуя не просто. Думаешь, я сам хочу вариться во всём этом? Да если б у меня была эта ручка, как у этих… — он несколько раз щёлкнул пальцами, вспоминая, — точно, людей в чёрном, я бы не глядя ей воспользовался. Только это невозможно, понимаешь? Мартин положил руку на плечо и легонько сжал. — Просто позволь другим быть рядом, — мягко улыбнулся он. — Они же ненамеренно тебя триггерят. Просто потому что ничего не знают. Попробуй поговорить с ними, ладно? Вдруг хоть немного полегчает. Марко молча кивнул. — И иди умойся, — со смешком ляпнул Мартин, то ли смутившись излишней откровенности, то ли чтобы немного разрядить обстановку. — А я пока кастрюлю помою. — Может ну её, новую купим? — Конечно, мы же охренеть какие богатые, да? Давай-давай, дуй в ванную. К собственному удивлению, на эту самую обычную, в общем-то, фразу Марко звонко рассмеялся, хотя порой ему казалось, что этот навык уже безвозвратно утерян. Разговор с Мартином будто помог разжать тугую пружину, которая сжималась всё сильнее, а теперь наконец выстрелила. Жаль, что для этого пришлось накричать на брата. Хорошо, что сейчас этот противный разговор остался позади. Когда Марко вернулся на кухню, он увидел, что кастрюля так и осталась отмокать в раковине, зато на плите стояла сковородка, в которой шкворчала только что разогретая золотистая картошечка. Закончив с ужином и заглянув в комнату к брату, чтобы поблагодарить его, Марко вернулся к себе. Завалился поперёк кровати и снова начал думать. Но уже не о том, что планомерно разрушало его последние месяцы, а о словах Мартина. «Просто позволь другим быть рядом.» Это действительно пора было прекращать. Весь этот поток жалости к себе и бесконечного самоедства, бездумный скроллинг одних и тех же фотографий, перечитывание переписок. По ту сторону экрана его никто больше не ждал. Зато по эту он действительно рисковал остаться совершенно один. Недолго думая, Марко сдул пыль со списка контактов в собственном телефоне. Жипи взял трубку со второго гудка.  — Алло? Привет. Можешь говорить? Нет, ничего не случилось, просто… Точно можешь? Боюсь, это будет надолго…

⊹⊹⊹

В салоне стоял удушливый аромат кофе, но открывать окно не хотелось — ветер запустит внутрь столько снега, что он будет вычищать его ещё полчаса, а времени на это уже не было. Типичный март в этих широтах: сначала ловко обманывает ранней оттепелью, чтобы следом обрушиться ещё более обильным снегопадом, заставая врасплох всех, кто уже позволил себе расслабиться.  Из-за ночной метели Йере раскапывал машину возле дома около сорока минут и теперь опаздывал на встречу с Эрикой и Теэму — смешным усатым длинноволосым мужчиной, по счастливой случайности оказавшимся бизнес-ассистентом топ-менеджера одного из тех брендов, с кем сотрудничал клуб. И его хорошим другом, всё ещё.  Йере крепче сжимал руль одной рукой, второй пытаясь отпить из стаканчика и не вылить на себя кипяток. А лучше бы вылил, может, избавился бы от этого ублюдского сна, где он пытался раз за разом победить огромного кракена, но стоило Йере выиграть — его перебрасывало в начало, и всё нужно было начинать заново. И так до тех пор, пока монстр не съедал его — тогда он просыпался, пытаясь отдышаться, и напряжённо вглядывался в темноту комнаты.  Он заехал на территорию — попытался, — и его чёрный внедорожник начал беспомощно рычать, буксуя в сугробе на месте.  Сегодня весь день был против него. Йере давил на газ, слыша противный скрип снега под колёсами. В салоне зазвучал входящий звонок — Эрика пыталась дозвониться уже в третий раз.  — Привет, — торопливо сказал Йере по громкой связи. — Я забуксовал, уже подъезжаю.  — Об этом можно было хотя бы предупредить, а не игнорировать меня двадцать минут. — возмутилась Эрика. Справедливо, но он до последнего верил, что опоздает всего минут на десять. — У Теэму совещание через час. Ты вчера опять… — Нет, — резко перебил Йере, снова пытаясь вырулить. Он понимал её намёки, но у Йере не было никаких проблем с алкоголем. Наконец-то машина поддалась и выехала на очищенный асфальт. Красавица, он же её чуть не помял. — Снег, просто снег. Место найду сейчас и зайду.  Йере припарковался и, выйдя в одной толстовке с натянутым капюшоном, влетел в кафе, где друзья уже его заждались.  — Привет, извини, — он поцеловал Эрику в щёку и пожал руку Теэму, слегка его приобнимая. Попросил у подошедшего официанта кофе и спросил: — Что пропустил? — Да так, — Эрика небрежно помахала ему ухоженной рукой. — Всего лишь обсуждали рекламную кампанию на сезон с твоим участием, а ты всё пропустил.  — Прекрати, я уже объяснился, — раздражённо буркнул Йере. — И вообще, я думал, мы просто посидим, а не будем обсуждать работу в очередной раз.  — А мы бы и посидели, если бы ты не опоздал, — сказал Теэму. Йере посмотрел на него, как на врага всей жизни, но тот спокойно выдержал его злобный взгляд: уж кто-кто, а Йере явно был не первым таким в его жизни. — Так-то надо просто дату съёмок подтвердить… — Окей, нет проблем, подтверждаем, да? — он перевёл взгляд на Эрику, но та сидела и с серьёзным видом ковыряла десерт.  — Быстрый какой, — Теэму начал копаться в телефоне. Его лицо было слишком деловым — это был уже не друг, а ассистент топ-менеджера. — Они… э-э-э, спрашивают о твоём «медиа-образе» в последнее время. Статистика в соцсетях просела — насколько? — он обратился к Эрике. Та жевала чизкейк. — На пятнадцать процентов? Аналитик их какой-то написал про «снижение вовлечённости и несоответствие трендам целевой аудитории». Про просед у букмекеров вообще молчу: сейчас по предварительным оценкам лидеры шведы, потом Россия, потом — ты удивишься — Эстония. В индивидуалке ситуация получше, но ты всё равно уже не в топе.  Йере стало так жарко, что футболка начала прилипать к спине, а кофе казался прохладным. Он сделал слишком большой глоток и чуть не подавился от возникшей боли в горле. Снижение вовлечённости, проседание по ставкам — всё это было не просто тревожными звоночками, а орущей сиреной.  — Это же поправимо? — чересчур беспомощным голосом спросил Йере у Эрики. Прокашлялся, собрался и переспросил уже твёрже: — Пару провокационных сторис выложу, всё вернётся? Они же знают, как я работаю. Это часть имиджа. — Часть имиджа — это когда ты облизываешь клюшку после хет-трика или с Бояном целуешься, — тихо сказала Эрика. — А не когда ты месяц ходишь с лицом, как после похорон, отменяешь интервью в последний момент и ведёшь себя не как дерзкий нападающий, а как городской сумасшедший. Люди это чувствуют, бренды — тем более. Теэму сочувственно поджал губы, соглашаясь с ней. Такое ощущение, будто даже его усы жалели Йере, грустно опускаясь к губам.  И Йере не выдержал: — Это просто усталость, — сквозь зубы произнёс он. — Сезон, плей-офф на носу, я упахиваюсь в три раза больше, чё вы… — Мы все устали, — взорвалась Эрика. — Но у некоторых из нас нет контрактов на миллионы, которые могут не продлить из-за усталости. Слушай, они не отказываются. Пока. Они пересматривают приоритеты. По-человечески: ждут, вырулишь ли ты к концу плей-оффа. Если нет… — она развела руками. Молчание повисло густое, неудобное. Йере видел, как Эрика и Теэму переглядывались. Эти взгляды, полные немого беспокойства и чего-то ещё — разочарования? — обожгли сильнее любой агрессии. Они его жалели.  Они его жалели, как его жалел Марко в ту ночь. Йере передёрнуло.  — Прекратите смотреть на меня, как на инвалида, — его голос сорвался, став резким и высоким. — У меня чёрная полоса, она бывает у всех. И моя личная жизнь — это моё дело. Она не имеет никакого отношения к тому, как я играю. — Но имеет отношение к тому, как ты выглядишь в глазах тех, кто платит тебе за то, чтобы ты символизировал успех и драйв, — парировала Эрика. Йере видел в её глазах, что она хочет врезать ему по лицу. Он тоже этого хотел — это становилось странной привычкой. — Ты думаешь, они не заметили, что ты перестал выкладывать эти свои дурацкие весёлые рилсы? Что ты отменил благотворительный мастер-класс для детей без объяснения причин? Они всё замечают, Йере! Они покупают не твои голы, а твою аудиторию. А твоя аудитория покупает тебя — весёлого и дерзкого говнюка с добрым сердцем. И где он сейчас? Из всего этого остался просто говнюк.  — Я здесь, — прошипел он, наклоняясь к Эрике так близко, что она отстранилась. Увидел краем глаза, как Теэму напрягся и почти был готов отодвинуть его от неё силой. Йере бы сам себя так отодвинул. — И мне надоело, что мои друзья устраивают мне допрос и предъявляют претензии, будто я испорченный сыр. А я не продукт, блять! — Йере бы закричал, если бы не было риска, что их заснимут. — Я живой человек, и у меня могут быть проблемы! — Мы и пытаемся помочь с этими проблемами, — вскрикнула Эрика. — Но ты не пускаешь никого. Ты от всех отгородился, будто мы виноваты.  Йере молчал. Как и Теэму с Эрикой. — Отъебитесь, — ровным голосом сказал он спустя минуту, встав со скрипом с кресла. Йере ушёл, неосознанно хлопнув дверью кафе, оставляя за собой последнее слово.  Он подошёл к машине, упёрся в неё обеими руками и тяжело дышал. В руках клокотала злость, ему казалось, что он вот-вот развалится, осядет кучкой пепла прямо здесь, возле водительской двери. Йере понимал, что Эрика права. Но признать свой страх перед всем этим было невозможно: он будто снова оказывался в старом подъезде, где чужой отчаянный крик впечатывался в голову, а Йере не понимал — оттолкнут его насовсем или спасут.  Ему снова стало страшно.  Однажды им всё это надоест. Этот страх, эта жалость, убогость — весь этот Йере, которого он так старательно прятал ото всех, и не зря. Им надоест и они уйдут, а значит, нужно было снова прийти в себя: стать заново тем самым дерзким говнюком, про которого говорила Эрика, и запихнуть эту слабую, ноющую часть подальше, загнать её играми и тренировками. Ту часть, он был уверен, из-за которой Марко попросил его уйти. 

⊹⊹⊹

Разговор с Жипи оказался отправной точкой, после которой всё начало неуловимо меняться. Марко не стал вдаваться в детали — просто долго извинялся, а потом сказал, что прошёл через весьма болезненный разрыв отношений и ему нужно было время, чтобы это прожить. Жипи на это лишь хмыкнул и ответил, что примерно о чём-то подобном и догадывался, особенно после того, как Мартин обмолвился, что брат переживает «некоторые трудности», и попросил пока не давить.  После этого они обменялись несколькими дурацкими смешными историями. Точнее, Жипи рассказывал, а Марко… Печально улыбался, мелочно радуясь, что друг не мог видеть его выражение лица. Зато Жипи поделился, почему всё же решился сбрить свои пшеничные кудряшки. Оказалось, пару месяцев назад в пылу жаркого спора после пары выпитых джин-тоников он поспорил с одним знакомым, что за месяц научится играть на саксофоне. Разумеется, наутро он об этом благополучно забыл. А знакомый оказался злопамятным — написал ровно через тридцать дней и потребовал обещанное выполнять. Михаэль был из тех, кто всегда заботился о собственной репутации. Марко продолжал улыбаться, слушая это всё, а внутри ворочался мерзкий червячок: вот сколько всего он пропустил, упиваясь собственной никчёмностью. Но Жипи переключился на другую историю, и гнусное беспозвоночное довольно быстро зарылось обратно в землю.  Потом Марко написал Матии. Тот почти сразу ответил, что не держит зла — у Марко было стойкое ощущение, что тот в целом не способен сердиться, — но аккуратно поинтересовался, что именно так его взволновало. — Не поверишь, но хоккей, Матти, — криво усмехнулся Марко себе под нос. — Чёртов хоккей… Но ответил он другое: мол, просто неважно чувствовал себя в тот вечер, а Матии банально не повезло, что именно на его рассказе Марко окончательно стало дурно. В конце концов, он не мог вечно игнорировать существование одного конкретного вида спорта, поэтому просить друзей не упоминать при нём всё, что связано с коньками, клюшками и шайбами, было бы слишком бессмысленно и нелогично.  Через пару недель после того вечера откровений они вновь договорились встретиться тем же составом. Марко даже начал что-то отвечать в общем чате, пусть чаще всего это были эмодзи или реакции на сообщения. Но пока от него не ждали большего, поэтому он перестал корить себя за временную — как он надеялся — асоциальность. Напитки в бокалах уже приближались к критически низкой отметке, а одного из участников группы до сих пор не было видно. — Пацаны, а где Миха… — Народ, всем привет! — к столику подлетел запыхавшийся Михаэль. — Пардон за опоздание, я тут кое-кого привёл. Надеюсь, вы будете не против. Он мимолётно толкнул Марко плечом и едва заметно подмигнул. — Прошу любить и жаловать — Элизабета! Та самая, про которую я вам говорил, — Мартин в этот момент едва заметно кивнул. — Крутая специалистка в области маркетинга и видеопродакшена. Я же ничего не перепутал? — Всё правильно, — отозвалась она. — Я даже удивлена. Из-за его спины, улыбаясь одним уголком губ, выглянула девушка. Миниатюрная, хрупкая настолько, что аж целиком спряталась за широкой спиной Жипи. Ну, либо это ему всё-таки стоило пересмотреть свой малоподвижный образ жизни.  Марко сидел ближе всех, поэтому обернулся и заговорил первым: — Приятно познакомиться, Элиза… — Бета. Просто Бета. К чему тратить время на лишние буквы? — она вложила свою маленькую ладошку в ладонь Марко и неожиданно сжала так крепко, что он едва сдержался, чтобы не начать позорно трясти ей в воздухе, когда девушка ослабила хватку. Она была… Красивой. Даже очень. Маленькая, изящная, но обманываться её внешностью не стоило. За узкими плечами и невысоким ростом явно скрывалась очень боевая девушка: со звонким голосом, точёными скулами, хитрым прищуром зелёных глаз и охренеть каким сильным рукопожатием. Марко восхищённо выдохнул: — Вау… А я… — Марко, я знаю, — Бета лучезарно улыбнулась и смахнула назад длинную прядь окрашенных в светло-розовый волос. Прямо зефирка-конфетка. Ну-ну. — Михаэль много про тебя рассказывал.  Ах вот как. Михаэль, значит. Марко коротко фыркнул в сторону Жипи, а тот в ответ лишь отсалютовал ему бокалом пива. Ладно, с ним он поговорит потом. Серьёзно поговорит. А пока… — Э-э… ну, садись тогда, чего стоять? — выпалил Марко раньше, чем успел подумать. Мартин хмыкнул в усы, Жипи удивлённо присвистнул. Даже скромник Матия не выдержал уровня чужой неловкости и тихонько ударил себя ладонью по лбу. А ещё друзья, называется. — То есть, — Марко судорожно попытался исправиться, но, кажется, рисковал сделать только хуже, — я имел в виду, не хотела бы дама угоститься каким-нибудь напитком?  — Если ты перестанешь формулировать фразы как идиот и обращаться ко мне в третьем лице, то с радостью, — невозмутимо ответила Бета, плавно опускаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Хочу тёмного пива. Ладно. Она определённо уже нравилась Марко. Он поймал себя на том, что весь вечер широко и искренне улыбался, даже не прибегая к ставшим уже привычными — и зачастую тщетным — попыткам скрыть своё состояние: на какую-то совершенно глупую реплику Жипи, которую в любой другой день он скорее всего пропустил бы мимо ушей; на то, как у Мартина от смеха пиво пошло носом; на забавный лепет малыша Матти, смущённого появлением в компании женщины. Улыбка так и растягивалась на губах, не желая с них сползать, и это было так легко, неожиданно, исцеляюще даже. Но стоило об этом задуматься, как эта самая улыбка оборвалась. Марко замер, словно его поймали за чем-то постыдным, а в груди остро кольнуло. Это было весьма… непривычно? Он украдкой посмотрел на Бету: та сидела вполоборота, чуть покачивая ногой, лениво крутила бокал в пальцах и что-то тихо обсуждала с Матией. Марко вскользь подумалось, что он впервые видел, как тот чем-то оживлённо делился, активно жестикулировал и даже широко расслабленно улыбался. Удивительная девушка, и как только у неё это вышло. Сама она тоже иногда негромко смеялась, низко, чуть хрипловато, и в эти моменты у Марко внутри что-то несмело отзывалось. Ему зачем-то захотелось, чтобы она так же смеялась над его идиотскими шутками. А ещё он понял, что ему было искренне интересно: как и что она говорила; как морщила нос, когда с чем-то была не согласна; как смотрела прямо, будто пыталась просканировать собеседника — порой она одаривала таким тяжёлым взглядом, что под ним хотелось съёжиться и уползти под стол. В общем, никакого ненужного кокетства или наигранной скромности. Это интриговало, от этого же становилось не по себе. Слишком рано. Слишком быстро. Марко резко отхлебнул пива, но глоток вышел чересчур большим: пена неприятно застряла в горле, распирая изнутри пищевод и заставляя жадно хватать ртом воздух. Он закашлялся, машинально вытер рот тыльной стороной ладони и отвёл взгляд. Так не бывает. Он ведь ещё не до конца успел вытащить из себя всё то, что было вбито в грудину ржавыми кривыми гвоздями. Он продолжал каждое утро просыпаться с тяжестью под рёбрами и тупым гулом в висках. Он всё ещё иногда по привычке тянулся за телефоном, без причины высматривая уведомление от одного единственного аккаунта. Всё ещё знал наизусть чужую спину, чужие руки, чужой взгляд. Чужие жаркие стоны, заливистый смех и горячие слёзы.  Казалось, он едва нашёл гвоздодёр. А сейчас вот, сидел здесь, за общим столом, с друзьями, как будто всё в его дурацкой жизни было нормально. Зал освещали тёплые приглушённые лампы, в воздухе витал запах гренок с чесноком, до слуха то и дело доносились громкие возгласы из-за соседних столов, а рядом с ним сидела девушка, которая периодически смотрела на него без знания всего того терзающего, что так уродливо контрастировало с безмятежным внешним. Смотрела без убогого сочувствия, без попыток подбирать слова так, чтобы не задеть. Она ничего не знала, поэтому просто смотрела. Именно это ужасало больше всего, и именно поэтому лишь сильнее хотелось украдкой придвинуться чуть ближе. И когда Марко почти коснулся её плеча своим, Бета вдруг обернулась, поймав его взгляд. Она вопросительно вскинула бровь, одним своим видом сообщая, что давно всё успела заметить: и как Марко резко включался в разговор, органично поддерживая его, и как внезапно выпадал, неподвижно залипая в одну точку и напрягаясь всем телом. И его крошечный жест ей навстречу тоже. Но Марко, на удивление, не почувствовал в этом ни намёка на упрёк. — Ты как? — просто спросила она, не пытаясь выдавить из себя ложное беспокойство — они были знакомы всего один вечер, и это выглядело бы жутко фальшиво. А она не стала. Не стала говорить что-то в духе «ты странный» или «эй, ты с нами или где?». Просто «ты как?», и ничего лишнего.  — Нормально, — так же просто ответил он. Вообще-то, это было ложью. Но не самой большой в его жизни, поэтому он позволил себе её озвучить. Бета чуть прищурилась, видимо, собираясь что-то возразить, но тут же передумала, лишь легонько коснулась его локтя, невесомо погладив кожу большим пальцем, и улыбнулась одним уголком губ. В этом коротком, ни к чему не обязывающем жесте Марко явно считал: «Окей, принято, но если что, ты можешь мне сказать». Она не пыталась нарочно растормошить его или искусственно вовлечь в разговор, когда он был на это не способен, вместо этого просто обозначала своё присутствие, изредка подсовывая салфетку, когда Марко в очередной раз проливал на себя пиво. Это оказалось тяжело выносить. От этой безмолвной поддержки чужого, по сути, человека вдруг стало совсем странно. Потому что он отвык от того, что к нему могут проявлять такую участливость, что ему дают пространство и одновременно с этим не уходят, а остаются рядом. Просто так, потому что это просто он. Не шут, которого можно позвать, когда скучно, а можно задвинуть на задний план и дальше не замечать; не жаркий любовник, к которому приходят только за сексом. Она его почти не знала, но уже проявила внимания к его чувствам больше, чем некоторые другие расщедрились за целый год. Из-за этого где-то глубоко внутри, под толстыми, затвердевшими слоями боли, вины, стыда, усталости и страха он явно ощутил что-то ещё. Что-то новое, к чему пока он был совершенно не готов и катастрофически не знал, что с этим делать. За собственными душевными метаниями Марко не заметил, как ребята начали потихоньку собираться. Бета накинула на плечи пальто — весна стремительно приближалась к своему экватору, но всё ещё была неправильно зябкой — и уже явно собиралась уходить, когда Марко вдруг услышал свой собственный голос: — Ты… домой сейчас? Она обернулась, удивлённо вскинув обе брови, и внимательно на него посмотрела. Помолчала пару секунд, а потом спокойно, без единой нотки сарказма, ответила: — Да. А что? Марко неопределённо пожал плечами: и правда, а что. Он не знал, зачем ему эта информация и что он с ней планирует делать, ему просто почему-то захотелось сказать ей хоть что-то, прежде чем они разойдутся. Между ними повисла пауза. — Просто спросил, — в итоге честно признался он, потому что понял, что Бета заслуживает этой честности. Он не мог сейчас ей дать большего, а давать пустых обещаний не хотелось. Точно не ей. — Слушай, — начала она мягко, — ты прикольный, и я бы с удовольствием с тобой пообщалась побольше, но у меня сложилось впечатление, что ты, мягко говоря, не в ресурсе. Я права? Он посмотрел на неё затравленно. — Я не… — Давай только правду, окей? Я тебе сказала, как есть. Не настаиваю и не давлю, просто пытаюсь понять, — она сняла невидимую пылинку с его плеча. — Не хотела бы тратить время, если тебе совсем неинтересно. И не хотела бы упустить хорошего человека, если это, м-м, временное. «Хорошего.» Марко едва заметно передёрнуло. — Уф, давай так, — он замялся, но всё же на выдохе признался: — Я и правда сейчас не в лучшей форме. Откровенно говоря, в паршивой. В ответ на это Бета кивнула, снова как-то слишком просто. Поэтому он добавил: — Но ты классная и я… тоже не хотел бы, ну… упустить. Бета легко улыбнулась. — Тогда, если что, имей в виду, что я никуда не тороплюсь. Мой номер есть у Михаэля. И она ушла. Но именно этот уход поселил в Марко не тянущее чувство оставленности, а наоборот — едва заметное ощущение тепла, вопреки холоду за дверью, и уверенность, что это совершенно точно не конец. Гораздо больше это было похоже на начало.

⊹⊹⊹

Утро следующего дня встретило Марко личным сообщением от Жипи. Тот как всегда был бесцеремонным и прямолинейным: никакого «доброго утра» или хоть каких-то объяснений — только номер телефона, а следом фотография, прикреплённая файлом. Марко нажал на кнопку загрузки, и, пока изображение скачивалось, сохранил номер в список контактов. На всякий случай. Когда он вернулся в чат, на него с экрана смотрели два человека. Точнее, не смотрели: один что-то увлечённо рассказывал, пока вторая лучезарно улыбалась, не сводя с него глаз. Марко даже не помнил, что они с Бетой в тот момент обсуждали. Весь вечер её присутствие рядом ощущалось чем-то нереальным, эфемерным. Ему казалось, что он лишь наблюдал издалека, погружённый в свои мысли, пока она мило ворковала со всеми остальными. Оказалось, нет. Ну надо же. Marko 09:36 ты когда успел, жучара? Mihael 09:38 Фокусники не раскрывают своих секретов Из лёгких вырвался смешок. Типичный Жипи. Как же Марко не хватало их общения. Marko 09:41 учти, что нам всё ещё предстоит серьёзный разговор не знал, что ты занимаешься сводничеством Marko 09:44 но спасибо Mihael 09:46 😉🤝 Не проебись, бро — Постараюсь, — прохрипел Марко вслух и свернул переписку. А потом, почти не дав себе времени подумать, зашёл в свой профиль в Инстаграме и нажал на кнопку с плюсиком, чтобы выложить новую историю. В ту секунду он снова возненавидел себя, ведь делал это не потому, что хотел поделиться с миром красивой фотографией с красивой девушкой, с которой он, несмотря на все нюансы, действительно прекрасно провёл время. Нет. Он делал это по куда более жалкой и стыдной причине: проверить, последует ли за публикацией хоть какая-то реакция. Одна конкретная, но такая мелочно нужная. От этого становилось ещё противнее. Это было чудовищно несправедливо по отношению к Бете, и Марко это прекрасно понимал, но по-другому пока, увы, не мог. «Кажется, я уже проебался», — пронеслось у него в голове, когда колёсико загрузки достигло ста процентов.

⊹⊹⊹

«Пёухёнен зажигает: хет-трик Финского тайфуна задаёт тон “Джокерам” в первом матче плей-офф» Марко нашёл… кого-то.  Кого-то красивого, изящного, бойкого. С глубоким взглядом зелёных глаз, смотрящих так цепко внутрь, что Йере поёжился, когда этот кто-то смотрел на него с инстаграмной фотографии. Ему казалось, что она хотела его не убить, а… а. Ему просто казалось, что она его видит, и это было жутко.  «“Джокеры” врываются в плей-офф с уверенной чередой побед: ста…» Он не высматривал её специально, не искал страницу — она совершенно случайно попалась Йере на глаза. Когда он в десятый раз пересматривал одну и ту же фотографию на странице Марко, где он обнимался с красивой женщиной. И где он её отметил. А она прокомментировала. А Марко ответил ей на комментарий. А она… Йере выключил экран. Положил телефон на грудь, пытаясь отдышаться, а потом включил снова.  «Всё по плану: Йере Пёухёнен ведёт Хельсинки к уверенному старту в борьбе за кубок»  В последней истории Марко вместе с братом тусил на студии. Они часто стали там бывать, чуть ли не каждый день. Не то, чтобы Йере следил. Просто так совпало, что у него был второй аккаунт. Просто так совпало, что назывался он «барбершоп Загреб». Просто так совпало, что этот аккаунт был подписан только на одного человека, ленту которого он снова и снова пролистывал до конца.  «Штормовое предупреждение: Пёухёнен получает дисквалификацию за подсечку»  Она была для Марко хорошей. Как Йере и говорил: правильной, такой, кто его поймёт. Он пролистал семьдесят фотографий вниз, добравшись до самой первой, и в каждой из этих фоток Йере видел, как она подходит Марко. И как ему не подходит сам Йере. У неё в ленте — резкие ракурсы, контрасты, портреты с историей в её моделях. И между ними — Марко. Не как главный объект, а как часть её творческой вселенной. Снимок его рук на грифе с резкой тенью, падающей на струны. Короткое видео, как он что-то напевает, а она на фоне тихо смеётся. Кадры со съёмок, где она сама в центре. И её глаза. Которые снова на него смотрели и вытаскивали наружу всё то, что он пытался спрятать. Йере устал от таких людей — никаких лопат на них не напасёшься.  «НЕ ТАЙФУН, А ПУСТЫШКА: Спортивный психолог заявил, что у Пёухёнена — нарциссическое расстройство и страх взросления»  У неё был вкус. И это Йере не только про Марко, хотя тот тоже был красив. Нет. Глядя на её посты, фотографии, пару видосов и сделанных реклам, Йере понимал. О, правда понимал на чём они с Марко сошлись. Выверенные фотографии с глубоким замыслом, в которых сквозила идея, был смысл — она была художницей, которая рассмотрела в нём то, что Йере не смог увидеть. Или не смог показать.  Она же смогла и то, и то. Увидеть в нём искусство. Показать его миру.  «Глаз бури: Йере Пёухёнен забивает победный гол в самой тихой и жёсткой игре серии» Интересно, пытался ли Марко быть с ней таким же нежным? Чутким и внимательным, каким хотел быть с ним, но Йере не позволил: навязал свои правила, опять. Вспоминал ли он, как утыкал его носом в матрас или оставлял синяки на талии? Как отсасывал ему в очередном роскошном отеле, а потом стеснялся ложиться с ним в кровать? Вспоминал ли он о своём срыве? Она бы точно не доводила Марко до такого состояния, где тот бы психанул и выместил на ней всю злость. Йере был уверен, что он на неё даже не злился.  На такую бы и рука не поднялась. С ней так точно нельзя.  А с ним можно.  «СЕКС, ДРАКИ И МОЛЧАНИЕ: Что на самом деле происходит в раздевалке “Джокеров” после проигрышей? Эксклюзив от уборщицы!» Она точно не была сломанной. Йере отшвырнул телефон так, что тот со стуком ударился о стену. Кажется, он снова разбил экран. В прошлый раз ему пришлось искать ближайший магазин электроники, а там работал Марко. Не сказал ему об этом, застеснялся. Работал ли он там теперь, когда был так сфокусирован на своей музыке, что сводил треки даже ночью? Стало тошно, душно и тоскливо. «Не остановить: Финский тайфун набирает 10 очков в трёх матчах и выводит “Джокеров” в финал»  Он был для Марко вдохновением, искушением, потрясением. Тот видел в Йере музу, и это ему льстило, подогревало: он слышал песни, написанные в его честь, и прятался в этой музыке от загробной тишины.  «Тайфун в конце весны: Пёухёнен открывает счёт в финальной серии и задаёт тон драке за кубок» И самое ужасное было не то, что он её ненавидел. А то, что глядя в её умные, добрые глаза, он чувствовал — она бы поняла его. И от этого хотелось выть. Потому что он предпочёл бы, чтобы она была дурой. А она была просто… хорошим человеком.  Тем самым, которым был Марко. Тем самым, с которым должен был быть Марко. Тем самым, кем он, уставшая звезда Европейской хоккейной лиги Йере Пёухёнен, хотел бы стать. «ШТОРМ ПРОШЁЛ, ОСТАЛСЯ КУБОК: известны чемпионы ЕХЛ текущего сезона»  У них было что-то, кроме ночей в отелях. Что-то, что было до, есть вместо и останется после. Йере представил их вечер: как они сидели в тишине, и это не было неловкостью. В этом тоже был смысл. А в его собственной тишине всегда было то, что нужно заглушить.  И Йере снова заглушал. Шумными тусовками, громкими криками и рёвом трибун целой арены, которые сейчас кричали так громко, как никогда в жизни.  «Легенда Хельсинки: Йере Пёухёнен поднимает над головой кубок, венчающий самый трудный сезон в его карьере»  Это было похоже на любовь. Самую настоящую, горячую и всепоглощающую. Только длилась она ровно до финальной сирены. Йере ловил взгляды влюблённых фанаток и бессознательно искал в них то же самое, что видел в глазах Марко, когда тот слушал свою музыку. Но находил только голодное восхищение. И путал их снова и снова.  Ему казалось, что они любили его. «Путь от сомнений к триумфу. Как Йере Пёухёнен привёл “Джокеров” к главному кубку Европы» Йере держал в руках кубок. А хотел бы, чтобы его в своих руках держал Марко.