Баллада об упущенном времени

Виктор       Есть правда, которую достаточно трудно выдержать в их новом положении. Правда, которую не все сильные люди способны выдержать — пределы своей слабости. Виктор знал, как быть сильным. Его тело трансформировалось вместе с ним всю жизнь, окутывая конечности и внутренности тонким оттенком смерти.       Когда он был младше ему не приходила мысль искать опору в других. Родители, оставившие его посреди одиночества завывающих лакун заброшенных шахт и таких же завывающих серен, созывающих на каторжную работу в те шахты, что ещё отбивали слабый пульс ударов киркой. Место и люди, которые не терпели жалоб и слабости.       Все, кто просил о помощи явственно. Все, кого он мог наблюдать и о ком знать — женщины и дети: вдовы, сироты, беременные девушки в лачуге Синдждеда. Но он был мужчиной. Обязанность держать зубы крепко сомкнутыми, суждения холодными, а поступки здравыми и прагматичными — это то, чему его научил Шлак. Он не знал ничего другого.       И всё же он был ребенком. Ему становилось страшно. Он помнил в первое время тёплые руки матери вокруг своего крохотного тела и большую тёплую ладонь отца, которая могла лечь на плечо. А потом этого не стало… Его тело всегда болело. Иногда оно болело, обещая последний крик и бесконечную тишину. Сначала ему было страшно и он готовился к худшему, но худшее не наступало.       Синдждед не был ему поддержкой. Он был лишь частью мира, которая оставалась ему понятной и нерушимой. Этого было уже много и он боялся сдерзить и попросить о большем, отпугивая то малое, что сумел обрести.       Но он умел читать. Чтение ставало его странным успокоением. Он начинал вслух и боль становилась тише, пока и вовсе не увядала до назойливого и легкого шума. Сейчас уже будучи мужчиной далеко за свои сорок, он понимает с грустным безразличием, что убаюкивал себя вместо матери и произнесенные вслух слова звучали в ушах, как слова тех, кто мог прийти и утешить.       Он взрослел, менялся, становился грубее и забыл о потребности в ласке и нежности, как таковой. С каждым прожитым годом он обретал новую ясность, новую силу, новые цели. Подальше от самоутешения и ближе к делу, действию, прагматизму.       И Джейс… Джейс всё это время оставался незыблемым и нерушимым обстоятельством его жизни. Совсем рядом, но недостижим. Второй столб из человека в его реальности. После потери Синджеда он нашёл для себя замену. Ось, которая была воткнута в середину всех его решений и суждений. И этого было уже много. Он боялся сдерзить и попросить о большем, отпугивая то малое, что сумел обрести. Это то, к чему он привык.       Теперь же ось сдвинулась. В этом мире без границ и ограничений, без времени и последствий он не становится лучшей версией себя, нет. Он вдруг неумолимо сокращается внутри своей телесной оболочки в крохотного ребёнка Виктора, который растерян и плачет по ночам о руках матери, убаюкивая себя от боли самой же болью.       Выживание закончилось, а с ним рассыпалась сила. Джейс в его руках и он больше не может быть осью.       Виктор чувствует странный негромкий шепот очень стыдного страха — страха встретить себя. Его ело словно шар аэростата, которому отрезали канаты. Он оторвался от земли и парит куда-то бесцельно вверх и в стороны, иногда поддаваясь направлению ветров. Ему хотелось бы пригвоздить себя, затормозить, не чувствовать холодный вакуум непрожитой жизни, который превращает его в подобие оболочки, вместо тела.       Кто он без игр? Кто он без своих жертв? Кто он без мечты о любви, которой не суждено сбыться? Кто он без мира, с которым нужно сражаться? Кто он без постоянной мысли о том, как сохранить тайны? Как спасти? Как избежать?       Он не знает.       Джейс держит его в своих руках, покуда Виктор пытается убедить их обоих, что вечность — это то чего он хочет. Счастливое безвременье, чтобы возместить их утраченные года.       Но на пороге этого осознания, он на пороге прощания с собой, каким он себя знал. В груди всё болит странным пульсирующим уколом, непонятно откуда взявшимся. Ложь кажется ему единственным честным способом не превратить сказку в ад вот так сходу. Потому что головой он понимает, что они должны стремиться к этой сказке. Биться и выгрызать то, что им не дали. Это правильно. Это справедливость, которая должна быть восстановлена.       И он любит Джейса. Сильнее, чем может представить. Но тогда почему, находясь в его руках, чувствуя его тёплое дыхание на своей шее, все его мысли только о себе?       Джейс предлагает им принять ванну вместе. Набрать горячую воду и просто побыть немного вместе в тишине. Он соглашается, конечно. Джейс не может не заметить лезвие внутри умывальника. Раскрытое, как клюв голодной птицы, кричащее бесстыдно о своём голоде и отчаяньи. Но он ничего не говорит.       Кипяток льётся и льётся, уровень воды медленно поднимается по их обнаженным телам. Вопрос повис между ними. Его некуда не деть. Рука Джейса проходится по его здоровому бедру. Вопрос, который должен быть задан. Виктор рад, что Джейс знает его ещё недостаточно хорошо, чтобы начать задавать те вопросы, которые действительно способны всё разрушить.       — В тот первый раз… — Джейс начинает тихо. — Когда мы ещё не знали про петлю. У тебя было кровавое пятно на ноге. Это то, что ты сделал? — он молчит, пытаясь не дать голосу дрогнуть, сдерживая каждую каплю обвинения, которое может просочится в его искреннее беспокойство. — Воспользовался лезвием, чтобы ранить себя?       Виктор хочет ему сказать, что необязательно ходить вокруг да около. Необязательно быть таким обходительным и вежливым. Что он имеет право задавать все вопросы с обвинением, злостью или беспокойством. Он бы принял их спокойно в любом виде. Но почему-то он этого не делает.       — Это то, что я делал все эти года, — он начинает, но знает что единственный, кому он это рассказывает маленькому мальчику с карими глазами, который с ужасом сжал свою книгу в руках и не понимает, что за человек перед ним. — Пытался научить себя не реагировать на боль.       Маленький Виктор опускает взгляд, явно расстроенный.       — Я прожил с болью так много лет подряд, — он продолжает, пока Джейс рассеяно гладит его бедро. — Но когда они пытали меня, то в какой-то момент всех лет моей привычки терпеть и игнорировать её оказалось недостаточно — она сломала меня в итоге. Я выдал им имя Синджеда…       — Это не была твоя вина, Виктор, — Джейс опускает голову, зная насколько это пустые слова, но выдыхает и добавляет последний аккорд. — Капитолий знает, как добиться своего.       — Да я знаю. У них была целая специальная машина, чтобы вызывать невыносимую боль, не оставляя видимых следов. Она не сработала со мной. Они ничего не добились этим, — Виктор улыбается, словно в голове всплывает что-то ностальгическое. — Им пришлось в итоге вылечить меня, чтобы я выдержал все классические телесные пытки… и там я сломался.       Небольшая пауза.       — Поэтому, когда пришло время, то я решил во что бы то ни стало быть готовым к новым. Выучить себя терпеть. Выучить себя контролировать это. Совладать со своим телом. Подготовка к той следующей пытке, которая обязательно произойдёт со мной. И со временем… это стало помогать справляться с тем, что иногда закипает внутри меня. Всё, что я не могу контролировать становится проще. Когда я успокаиваю себя, что главная боль в теле, и что с этим я научился справляться.       — Твоё занятие медициной, это тоже подготовка…       — Да. Со многих сторон. Чтобы лечить, чтобы знать, как навредить. Чтобы понимать, что возможно сделать с человеком, какие пределы… — Виктор выдыхает устало. — Но мои знания ничто в сравнении с тем, что развил Капитолий со всеми его ресурсами.       — Понимаю, — Джейс отвечает ровно. — Я готовился тоже. Единственное, что меня держало на плаву. Я не сильно держался за свою жизнь, но она могла понадобиться другим. Она могла оказаться полезной. Это тело и остатки силы в руках. Возможность спасти тебя в нужный момент, когда он наступит.       Тишина повисает снова. Пар струится над ванной, как странная дымка, размывающая реальность и превращая ванную комнату в отдельное пространство за пределами настоящего мира.       — Твоя стрельба и дни у озера… — он перечисляет тихо.       — Не только это, намного-намного больше всего… — Джейс целует его у плеча. — Но я так не сумел взять топор в руки. Я должен был, но не смог…       — Ты никогда не рассказывал мне о своих играх. О том, что действительно произошло…       — Нам придется добавить кипятка в ванную, это растянется на время, — Джейс улыбается у его плеча, легко.       Виктор кладёт руку ему на колено, поглаживая.       — Ты не должен.       — Я думаю, что лучше момента не будет. С тобой в моих руках, оставляя всё это всё в начале, не унося вперёд в будущие хорошие дни… — Джейс обнимает его за талию и они немного опускаются ниже. — Я всегда хотел тебе рассказать. Ты единственный, кому я могу рассказать.       — Тогда я буду рад выслушать, Джейс, — он оборачивается в ванной, оказываясь у него на груди.       Их взгляд встречается и Джейс оставляет на его губах легкий, но долгий поцелуй в губы. Виктор уже знал большую часть про Жатву и саму арену, договоренности с Битти и смерть Ампера, но было и много другого, что оставалось для всех спрятано.       — Капитолий… — Джейс хмурится. — Они подобрали правильный ракурс для моей победы, потому что она такой и была: кровавой и жестокой. Изначальная идея была в том, что я должен найти специальные технические отверстия в арене, которыми пользовались работники. Битти передал Амперу набор для взрывчатки, мы должны были найти друг друга, а потом необходимые шахты. Но… арена оказалась не тем, что можно было ожидать. Это был не простой снежный ландшафт. Нет. Снег был отравлен. Каждая снежинка — яд. Они попадают в глаза — они пекут. Расстопишь снег и выпьешь воду — отравишься. Единственное спасение, что яд не проникал быстро через кожу, одежды могло хватить для безопасности. Но потом был другой момент — вьюга. Каждые три часа жестокая пурга начинала сносить тебя с ног, задувая отраву в рот, нос, уши и глаза. Кроме того было холодно, невозможно было передвигаться. В хаосе возе Рога изобилия я подрался с несколькими детьми. Первое, что я схватил — знакомый топор, который приметил тут же. Я собирался рубить деревья им в лесу, но первые же часы сделали меня убийцей. У меня была большая задача и чтобы выполнить её одного топора было мало. Чтобы дойти границы или шахт — нужны были припасы. Я дрался за чертов рюкзак. Всё произошло за секунды, я даже не понял, кем были нападающие. Только одна цель в голове и попытка избежать каждое препятствие. Уже в следующую секунду я бежал скорее от Рога, как учили меня Мег и Вайресс. Глубоко в лесу где-то за час до вьюги, мне удалось отдышаться и тогда я понял, что топор был с лезвиями с двух сторон. Одна из них была испачкана кровью. Я проверил припасы и там же в лесу меня нашла маленькая псевдо-Луэлла. Настоящая Луэлла погибла в давке на церемонии. Её затоптали сорвавшиеся лошади, поэтому Капитолий решил заменить её другой девочкой, которой вставили контролирующее устройство в ухо. Мы отправились вместе искать место, где можно обустроить хорошее укрытие для неё. Она не в какой мере не могла преодолеть арену на равных со мной, но я мог попытаться спрятать её и оставить ей припасы, пока с ареной не будет покончено. Мы добрались до небольшого места с короткими ёлочками и крепкими соснами рядом. Отличное укрытие от непогоды и достаточно скрытно. Мне нужно было лишь грамотно уложить отрубленные от маленьких ёлок ветви в подобие намета и замаскировать наше убежище, как будто мы часть еловника. Я начал работать. Но в это же время Луэлла, которая никогда не видела снег решила попробовать его на вкус. Я только смеялся, как это глупо, пока не понял…       Джейс выдохнул тяжело, опуская руку в воду и проводя влажной ладонью по лбу, убирая с него волосы.       — Она начала задыхаться, я не знал, что делать. Благо, внутри рюкзака нашелся антидот. Но наша жизнь стала в несколько раз сложнее. Мы остались без воды. Всё, что у нас было — только баклажка в рюкзаке. А потом началась вьюга. Мы спрятались в еловнике, но вся моя работа пошла насмарку. Ветви сдуло ветром. Вьюга длилась всего полчаса, но это были худшие полчаса в моей жизни. Я не мог перестать думать о ещё двоих ребятах из моего дистрикта, которые оставались на арене. Я считал выстрелы пушек, но до конца дня ты не мог узнать ничего наверняка. Следующие три часа я потратил на наше жилище, учитывая вьюгу. Я попытался оставить Луэллу одну, но она словно была запрограммирована следовать за мной по пятам. В лесу водились белоснежные белочки и зайчики. Это могло стать нашим пропитанием на будущее. Но каждую минуту я искал взглядом какие-то лунки, ниши. Но под всеми слоями снега? Из-за зимнего антуража дни решили сделать на арене тоже короче. Ночь была холоднее. Мэгз предупреждала о костре, что он привлечет внимание, но выбора не было: или это, или смерть. Мы согрелись немного, а потом снаружи послышались шаги. Слишком близко. Мы и так выдали себя костром, было бы глупо давать шанс застать нас врасплох. Я вышел из палатки с топором в руке, готовый драться. Но перед нами стояло что-то похожее на пластмассовый белы манекен. От него исходило тепло, он немного светился в темноте. Прежде, чем я успел предупредить Луэллу, она уже обнимала куклу. «Она такая тёплая» — она сказала мне. Тогда кукла сжала вокруг неё руки, как в тисках и взорвалась. У меня была контузия или что-то вроде того. Я оглох на какое-то время. Даже пропустил объявление погибших трибутов. Потом всю ночь я кипятил ядовитый снег в небольшом казанке из рюкзака, пытаясь вымыть со своей длинной куртки кровь, плоть и острые кусочки костей. Ночью снова поднялась буря, но моё укрытие помогло мне пережить её спокойно. Я не знаю точно как, но утром я смог собраться силами и думать только о своём задании. Мне нужно было уничтожить эту арену, чего бы мне не стоило. Я дошел до самого края, но там меня ждала только облитые ледовой коркой скалистые камни. Пришлось развернуться и идти вдоль границы, пока я не вышел на новую поляну. Крики, которые послышались со стороны, принадлежали Амперу. Я бросился ему на помощь. Я рубил их, словно сумасшедший. Одна девочка из второго попала в меня из лука, прежде чем я заметил её. Она была последняя, я рискнул и бросил топор в её сторону. Он застрял у неё в груди…       Джейс сглотнул, Виктор держал его руку в своей, и огромные пальцы схватились за неё, словно он снова держал рукоять топора.       — Уже потом спустя года я пытался объяснить себе, что смерть Лу должно быть так сильно вывела меня из себя, что желание защитить Ампера вдруг затмила любую логику. Но в тот момент девочка вынула из своей груди топор и снова попыталась взяться за лук. Я бросился на неё. Мы боролись и она уже захлёбывалась своей кровью. Я задушил её, потому что… я не знаю, почему. Но именно её смерть я помню лучше всего. Свои руки вокруг её хрупкой шеи, как свет погас в её глазах. Я взял топор в руки, вернулся к Амперу и понял, что сотворил. Дети, которых я убил не были профи. Это было трое парней из девятого и десятых дистриктов. Они были на нашей стороне, но голод и холод сделали своё. Они были живы после моих ударов. У одного распорот живот и оттуда вывалились кишки, второй с раной в спине, третьему я отрубил руку. Они валялись в снегу. Прежде, чем я понял, яд уже убивал их даже сильнее, чем раны. Я пытался спасти хотя бы двоих, я потратил весь антитод, но было поздно. Вскоре вертолеты забрали все тела. Только тогда Ампер вручил мне в руки лук и рюкзак, который носила собой девочка из второго. Она даже не была с ними, просто выслеживала их, как зверей. Когда я вышел на поляну, то она пожадничала — это был её шанс вывести из игры сильного соперника. У меня в плече до сих пор сидела стрела, я выдернул её и даже не почувствовал боли. Внутри бурлил адреналин и я мало понимал, что именно происходит. Ампер привёл меня в чувство. Он был сильным мальчиком, который убедил меня, что я его спас. Что те другие сами виноваты, но… едва ли это было важно. Вскоре нас должна была накрыть ещё одна буря. Ампер рассчитал их появление — это во многом упростило задачу. Уже вскоре я нашел нам укрытие и быстро соорудил вторую лачугу из веток. Явно хуже, чем прошлую, но лучше, чем ничего. Мы обсудили с ним всё, что сумели выяснить. Ампер сказал важную вещь: «Они не могут прятать шахты под снегом. Должно быть шахты замаскированны, как дверцы внутри декораций на арене». Ночью вышли манекены, но мы оба выучили, что они из себя представляют. Вместо этого Ампер передал мне набор, чтобы соорудить взрывчатку. Он объяснил мне всё. Надежда вновь зажглась и хотелось верить в то, что ужасы могут быть оправданы. Мы попытались уснуть, но ночью меня разбудил странный шорох, как гул. Ветки тряслись. Вскоре на нас высыпалась чуть ли не орда из белок и зайчиков, всё тех же белоснежных и пушистых. Прежде, чем я понял, они словно кокон обвились вокруг Ампера, разрывая его на части. Я рубил их сколько мог, но когда всё закончилось, то передо мной лежала небольшая горка порубленных зверей, и обглоданные до снежной белизны кости Ампера. Начиналась новая вьюга, я пережил её сидя за ближайшим деревом, вытирая слёзы с лица. Запасы заканчивались, но я побрезговал взять хоть одно из животных, как свой запас провизии. Потом я вспомнил про лук и рюкзак девочки из второго дистрикта и вернулся за ними. Костей уже не было на месте. Ещё позже я посчитал всех выбывших. Арена убивала нас быстро. Уже к концу второго дня из 48 осталось только 16 человек. Спасать было почти некого. В ту же ночь я осознал, что манекены должны куда-то уходить. Я следил за одним, но потом началась вьюга и дело оказалось паршивым. Это были или толстые деревья, или какие-то камни. В любом случае, как их открыть со стороны арены было не ясно. Но я держал в руках взрывное устройство и вдруг понял, что взрывчатки на арене было больше, чем достаточно.       — Манекены… — прошептал Виктор. — Они были её начинены.       — Мне нужно было только придумать, как обернуть это в свою сторону, но перед этим дожить до ночи. В этот раз я не выспался, ноги едва меня держали. Уже на рассвете я разжег новый костёр и попытался хорошо выспаться перед вечером. Но на другом конце арены сошла лавина. Теперь все игроки были зажаты в том квадранте, где и я. Прежде, чем я попал в неприятности Ив нашла меня. Мы тут же направились к границе, но в этот день было то, что не случалось прежде — вьюги прекратились. Все наши следы на снегу оставались на виду. После лавины прозвучало шесть выстрелов. Нас оставалось десять на арене, не считая нас двоих — восемь человек, которые могли прийти за нами. Я рассказал Ив о своём плане. Это было едва выполнимо, но возможно. Мы быстро пообедали и развели костёр, оставляя его как приманку. Мы добрались до деревьев и засели там. Я с луком, а она с биноклем. Нам удалось выбить пару человек выстрелами, и этого хватило, чтобы остальные затаились до лучших времен. Плана, как лучше справиться с куклами у нас не было. Я нарубил полешек, чтобы они были толстыми достаточно, чтобы их можно было схватить. Мы собрали одежду с убитых трибутов, их рюкзаки. Наполнили их поленьями и снегом. Всего вышло три обманки для трех манекенов. Оставалось надеяться, что манекены выйдут ночью, как и всегда до этого. К концу дня на арене осталось пятеро. Ещё три врага должны были найти нас, но пока удача была на нашей стороне. Мы поймали одного из манекенов. Ив впихнула ему приманку. Машина сомкнулась вокруг и я тут же кинул её в сторону ледяной изгороди. Результат был ошеломительным, но он привлек к себе внимание. Мы уже подманивали к себе второго манекена, когда Ив схватили. Это была девушка из первого — её лицо наполовину обгорелое, она дрожала от холода, потеряв где-то куртку. Я умолял её отпустить Ив. Но в этот же момент между нами стояла машина, широко раскрывая руки навстречу. Девчонка из первого толкнула Ив в руки куклы, та сжалась вокруг. Последние слова Ив: «Джейс, изгородь». Я бросил куклу в сторону дыры в изгороди. Нас отнесло взрывом. Девчонки из первого влетело куском древесины в глаз, она умерла в агонии. Мне повезло больше, но не совсем. Моя нога от бедра до икры была похожа на месиво. Ещё один игрок уже бежал ко мне на встречу с копьём. Камеры Капитолия лучше запечатлели нашу драку, чем я её помню. Но мне снова повезло, колчан рассыпался недалеко от меня, я дотянулся, схватил одну из стрел и вставил ему в шею. К тому моменту изгородь открыла наконец-то вид на систему из множества кабелей, которые шли вокруг арены. Это был мой шанс. Я истекал кровью, когда идея осенила меня. У меня были стрелы и устройство Ампера. Это не взрыв от куклы, но даже замыкания может оказаться достаточно. Я делал всё вслепую и надеялся, что делаю правильно. Я не мог подняться, чтобы сделать свой выстрел. Мне пришлось облокачиваться о поленья, которые выпали из неиспользованной обманки. Тетива была натянута, но тут же передо мной стоял последний трибут — мальчик из первого. У меня был выбор… — Джейс делает паузу. — Спасать на арене уже было некого. Всё было зря… — Я выстрелил в сторону последнего трибуту, как и ждал от меня Капитолий. Стрела не долетела, я был слаб. Но взрывчатка сработала. Ему оторвало ноги. Мы лежали несколько часов в снегу, истекая кровью и пропитываясь ядом. Когда я уже был на грани смерти, то надо мной прозвучал последний выстрел. А потом я очнулся после всех операций, как новый победитель. Капитолию так понравилось моё «выступление», что я решил, что моих попыток уничтожить арену никто не понял. Что всё это позади… — Джейс сглотнул. — А потом ты знаешь.       Виктор обнял его крепко. И они помолчали долгое время.       — Если бы только в тот год, вытянули моё имя. Я бы никогда не сбежал, ты смог бы прожить свою жизнь без всего этого ужаса…       — Не говори так, Вик, — Джейс обнимает его крепче. — Твоя жизнь стоит всего. Ты спас столько людей. Ты сделал столько, сколько никто не старался сделать для людей в двенадцатом дистрикте.       — И всех, кого я спаса, расстреляли на площади.       — Не нам винить себя или случай. Это вина Капитолия.       — Ты лицемер, мой Джейс, — Виктор смотрит на него с нежной улыбкой и грустью. — Если ты действительно так считаешь, тогда как ты до сих пор можешь винить себя, что смерти тех детей на твоей совести?       — Ты прав… — Джейс выдыхает, целуя внутреннюю часть его ладони. — Мы ужасные лицемеры.

***

      Джейс укладывает их обоих в постель. Виктор чувствует, как его тело снова легче, чем должно быть. Крохотные поцелуи вдоль его тело. Распаренные после ванны, мягкие и как-то по-особенному чистые тела касаются друг друга деликатным перекатом нежности. Джейс взял собой баночку какого-то дорогого масла из ванной. Его пальцы медленно и тщательно проникают внутрь, словно тихий прибой. Это прекрасное чувство, но абсолютно недостаточное. Столько лет он был в постоянной битве с самим собой, что всё простое и правильное кажется мелким и незначительным, но он выучил свой урок.       Тот раз был для него. Этот для Джейса. Пальцы находят точку внутри него, натяжение становится ощутимее. Скольжение и удовольствие, наполненность и мягкое тепло, которое медленно пропитывает его ладони, шею, грудь. Он не замечает, как дыхание вдруг становится чем-то хрупким и сложным. Джейс следит за ним, наблюдает, запоминает. Он так внимателен и тщателен, что между бровей запекается крохотный залом от того, как сильно он сосредоточен. Виктор растягивает губы в улыбке и хочет что-то сказать, но рот открывается только для того, чтобы взбалмошное дыхание тут же превратилось в стон.       Зелёные глаза наливаются голодным блеском смешанным с восторгом, и он усиливает толчки, шире раздвигает пальцы. Стоны и дрожь смешиваются в теле, пока в голове блаженная пустота. Наконец-то третий палец, удар в нервный узелок внутри него настолько дерзкий и неожиданный, что он тут же поджимает бёдра, расставляя ноги шире и выгибается в спене. К стонам примешиваются крохотные «да» на выдохе и вдохах. Без боли всё кажется недостаточным, по-прежнему без меры терзающей тенью того, что ему нужно, чтобы потерять себя надолго и сильно в центрифуге всех ощущений. Но… тело слушается Джейса. Тело подыгрывает ему. Страсть живёт отдельным комком, который слишком громоздкий, чтобы расположится внутри его восприятия, поэтому они разделены. Все ощущения стираются в меленький белый песок, словно Джейс протёр его своими пальцами через прозрачный шелк.       Наконец-то что-то меняется в комнате, что-то становится иначе. Он открывает глаза, Джейс навис над ним тенью. Его губы ловят поцелуи, он оставляет укусы у шее, специально немного сильнее, чтобы задобрить своего странного любовника со своим вкусом к жестокости. Это мило, думает Виктор.       — Вик, могу я…       — Не спрашивай просто бери.       И это он делает. Виктор хватается за плечи, пока Джейс устраивается между его ног. В эту же минуту где-то с головки его члена, которого никто не касался всё это время, соскальзывает крупная раскаленная капля смазки. Легкое щекочущее ощущение, которое оставляет само по себе на грани. Головка Джейс, скользкая от масла, пристраивается ко входу. Виктор опускает взгляд, чтобы увидеть этот момент — как их тела соединяются. Что всё это происходит на самом деле. Джейс следует его примеру. Когда он толкается внутрь, то их лбы крепко прижаты к друг другу.       Он смазан и растянут так хорошо, что толчок вперед почти естественный в своей правильности. Никакого препятствия, ни одного натяжения. Только скользкий жар, который ловко заполняет своё законное место, закапываясь внутрь ждущего тела. Движения сначала медленные, осторожные. Виктор разрешает себе расслабиться внутри очередной пытки этой нежностью. И всё же размер Джейса не шутка, поэтому он дышит чуточку глубже, пытаясь понять, как реагировать лучше.       — У меня есть признание, Виктор… — Джейс шепчет, проталкивая себя сантиметр за сантиметр, глубже и глубже.       — Какое? — он спрашивает, улыбаясь, зная что его взгляд должно быть, как у пьяницы. — Расскажи мне…       — Я думал, что хотел заняться с тобой нежной любовью, но… — Джейс прикусывает губу, он почти вошел целиком.       — Но?.. — выдыхает Виктор со странным нервным предвкушением.       — Но ты принимаешь меня так хорошо, — Джейс вытягивает слова, словно они стоят ему невозможных усилий. — Что мне трудно держаться прошлого плана…       — И какой следующий… ахх, — Джейс наконец-то вошел в него до конца, сталкивая их бёдра. — Какой следующий план, Джейс?       — Золотая середина, — он наклоняется и целует его глубоко и жадно. — Я не хочу сделать тебе больно, но я хочу взять тебя так, как до этого даже не думал брать…       — Ты можешь делать со мной всё, что хочешь, Джейс, — язык проходится по любимым губам. — Как ты этого хочешь…       Джейс закрывает глаза, словно пытаясь найти способ сдержаться, но что-то внутри него выше этого. Пальцы обоих руки впиваются в бёдра. Он выходит и входит сильным толчком обратно на всю длину.       — Да… — последние осмысленные слова, которые удается вырвать из себя Виктору.       Джейс прекрасно занимается любовью. Было бы странно ожидать от него другого, но какие ожидания ты можешь строить о том, что неизвестно? Его руки держат его крепко, все укусы в самых чувствительных точках. Его удары безжалостно сильные и быстрые, но в них ритм и намерение. Когда первый момент страсти проходит, то Джейс сосредотачивается на том, чтобы ударять в простату со всей остервенелостью и энергией, которая живёт в его сильном теле. Крупная ладонь держит его за шею, слегка перекрывая дыхание.       Всё снова становится легким и невесомым. Он тот же пущенный по ветру шар аэростата, а Джейс тёплый бриз, который помогает добраться разреженных слоёв атмосферы. Оргазм приходит к нему, как неожиданное откровение. Пальцы Джейса в отличие от ударов нежные и медленные. Это какая-то пытка... удовольствие словно тут и в то же время разбросано вокруг и до него не достаться. Но он кончает всё равно, рука сползает с шеи. Дрожь удовольствия растекается по телу светом, пока в легких плещутся самые наполняющие, невероятные вдохи ценного кислорода. Он дрожит и стонет, распадаясь на молекулы, сливаясь ни с чем, теряя ощущения себя, тела, пространства.       Когда его тело собрано вновь в телесную клетку, то оно обмякшее и расслабленное, приятное измождение в самих костях. Джейс всё ещё не кончил, и поэтому он покачивается на остатках его фрикций, словно на волнах. Наконец-то тепло внутри легким странным жжением пульсирует между ног. Джейс выходит из него, его пальцы там же у входа. Взгляд скользит от кончиков пальцев ног до разбросанных волос на подушке. В глазах Джейса та же приятная усталость, но и самая нежная любовь.              Это только обед, когда вытираются и ложатся вместе в постель, лениво укутываясь одеялом. Ноги сплетены, пока расслабленные улыбки касаются плечей, щек и висков. Виктор может думать только о том, что, может, не всё так плохо, если они могут учиться на своих ошибках. Если они могут искать и находить то, что может подарить только время и опыт. Вскоре они засыпают.