Где заканчивается игра

      Хичоль       Он слишком хорошо знает этот взгляд.       Кю смотрит так только в двух случаях: когда ему больно — и когда он уже всё понял, но ещё не готов сказать вслух.       Хичоль всегда считал себя мастером сцены. Он умел вести, отвлекать, смеяться раньше, чем станет неловко. Умел делать вид, что всё — игра.       Но сейчас камер нет, а Кю всё равно смотрит.       Чёрт.       Хичоль первым отворачивается — привычка. Не потому что стыдно, а потому что иначе придётся признать: да, он перегнул. Да, ему понравилось. Да, он специально.       Он слышит, как Кю говорит про колени, про «перестарался», и внутри что-то неприятно сжимается. Потому что Хичоль знает — если бы Кю сказал это со смехом, было бы легче.       Но он злится. По-настоящему.       Значит, задело.       Мысль одновременно пугает и греет.       — Ты сейчас ревнуешь? — вырывается у него слишком резко.       Хичоль сразу жалеет. Он не хотел бить так точно. Но уже поздно.       Когда Кю говорит про «не различаешь», внутри щёлкает.       Хичоль вдруг остро чувствует усталость — от образа, от шума, от того, что его всегда считают поверхностным.       Ты правда думаешь, что я не различаю?       Он идёт ближе. Это не запланировано. Это тело решает раньше головы.       — Я так веду себя перед зрителями, — говорит он, и в этот момент это правда. — А ты никогда не спрашивал, где заканчивается игра.       Он видит, как Кю напрягается. И впервые за долгое время Хичоль не хочет отшутиться. Не хочет спрятаться за привычное «я со всеми так».       Потому что это ложь.       Он со всеми — громкий.              С Кю — внимательный.       В гримёрке тише. Свет мягкий, почти домашний. Хичоль закрывает дверь и чувствует, как уходит сцена — вместе с маской.       Вот теперь опасно.       Он поворачивается к Кю и ловит себя на мысли, что боится. Не отказа — равнодушия.       — Сейчас не будет фан-сервиса, — говорит он, и это почти признание.       Он не улыбается. Не играет. Просто стоит и ждёт.       Когда Кю говорит, что разница видна, Хичоль чувствует странное облегчение. Значит, он не сошёл с ума. Значит, это было не в одни ворота.       Он берёт Кю за запястье. Не потому что хочет удержать — потому что хочет быть честным хотя бы в этом.       Вот так я касаюсь тебя для себя. Не для них.       Когда Кю признаётся, что ему не нравится «для всех», у Хичоля внутри всё резко переворачивается. Потому что это именно то, чего он хотел — и то, чего боялся.       Ты хочешь меня.       Но не сцену.       Меня.       Он отпускает руку первым. Это важно. Это выбор.       — Выбирай, — говорит он, и голос звучит спокойнее, чем он себя чувствует. — Или я играю дальше. Или мы больше не притворяемся.       Он готовится к любому варианту. Правда.       Когда Кю говорит «не притворяйся», Хичоль чувствует, как что-то внутри тихо, почти болезненно встаёт на место.       Вот и всё.       Игра закончилась.       А значит — началось что-то, где уже нельзя спрятаться за свет софитов.       И впервые за долгое время Хичоль этому рад.