Пастух на жатве

Отабек шёл за ними, двигаясь как тень, приглушая звук своих прочных подошв о гладкий мраморный пол. Он держался на почтительной дистанции, но достаточно близко, чтобы видеть. Сначала миротворцы тащили Юрио грубо, почти волоком, его туфли шаркали звонко по полу. Потом, видимо вспомнив приказ Виктора о жемчужине, их хватка смягчилась, А уже у двери с табличкой «Медитатриум. Сектор Альфа» их движения и вовсе стали почти бережными. — Успокойся, парень. Сейчас всё будет хорошо. Тебе станет легче. Поспишь. — Один из них, тот, что помоложе, даже заговорил. Это «поспишь» прозвучало как самая страшная угроза. Отабеку в голову полезли картины пыток под морфлингом, изувеченного тела, сломанной воли. Его пальцы сами собой сжались в кулаки. От вида закрытой двери за ними в нём что-то щёлкнуло. Они убьют его. Сейчас. Прямо здесь. Или сломают так, что на арену выйдет уже пустая оболочка. Разум кричал, что лезть туда — безумие. Но инстинкт, что заставлял его прежде бросаться между волком и овцой, оказался сильнее. Он рванул к наудачу незапертой двери, ворвался внутрь, готовый к худшему — к крикам, к виду крови, к насилию. Тишина. Комната небольшая, освещённая мягким, приглушённым светом. Только минимум мебели: пара кресел и шкаф с медикаментами. На кушетке, почти посередине круглой комнаты, лежал Юрио, всё ещё в клочьях своего разорванного сказочного наряда. Крылья из проволоки и перламутровой плёнки помяты, одно отогнуто под неестественным углом. Но в то же время его тело и лицо всё такое же чистое и свежее. Все эмоции ему будто бы выключили, обращая человека, что внушал Отабеку тихую нудящую тоску, в одну лишь фигуру из кристаллов и тишины. Юрио безвольный среди груды фаянса и камня такой пустой и напольный смыслом одновременно. — Юр… — Отабек замер на пороге, ярость его сдулась, оставив после себя недоумение и щемящую, странную жалость. Он подошёл ближе, медленно, как к дикому зверьку, который может испугаться. Но Юрио не испугался. Он даже не повернул головы. Волосы, выбившиеся из остатков сложной причёски, невероятно мягкие на вид, светлые, как весеннее солнце. А руки… Он увидел его руки, лежащие ладонями вверх по бокам. Длинные тонкие пальцы, аккуратные чистые ногти. Руки, которые никогда не знали настоящего труда. Руки артиста или аристократа, но не бойца. Это был не хваленый викторовский монстр. Просто изломанный, напуганный, накачанный успокоительным до состояния овоща мальчик, которого нарядили в блестящий костюм и даже не попытались исполнить его желание. Он просил смерти от рук победителя, и победитель не дал ему ее, победитель ждал больше крови. Отабек не знал, что делать. Его порыв защитить оказался ненужным. Здесь не ломали кости. Он медленно протянул руку и, почти не дыша, коснулся тыльной стороной пальцев лба Юрио, смахивая золотистые волосы в сторону. Кожа чистого высокого лба прохладна. Юрио не спал, свет давил ему на глаза, и он медленно их прикрыл. Какой дрянью его накачали? Просто потому что он плакал? Отабек погладил его крылья, расстегнул пуговицы воротника, освобождая горло и грудь, бусины повалились на каменный пол. Розовые с мягкими отблесками, такое богатство, такая чистая невинность. Как можно было желать смерти столь возвышенному существу? Отабек не знал, потом опустился на корточки, коснулся своим лбом его ладони и стал собирать крупные камни с его костюма, затем более мелкие, укладывал аккуратно себе в мягкий карман. — Юр, ты спишь? — Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Он ждал, когда тот очнётся, скажет что-то, заплачет. Но ничего не происходило. Дверь снова открылась, Отабек дрогнул, но встал с пола, готовый к конфликту с миротворцами. Но, к счастью, это был лишь Кацуки Юри, измождённый, но с горящим огоньком тревоги, сменившей обычную апатию. Увидев Отабека, он вздохнул с облегчением, которое тут же сменилось укором. — Ты… ты идиот. Я еле отговорил их… тех, что ушли за второй дозой… не убивать тебя на месте как бунтовщика. — Он говорил прерывисто, переводя дух. — Они его убьют? — глухо спросил Отабек, кивая в сторону кушетки. — Нет. Они его успокоили. Капитолий не убивает трибутов до Игр, Отабек, — Юри подошёл ближе, его голос стал тише, но от этого более пронзительным. — Им невыгодно. Им нужно зрелище. Нужно, чтобы он вышел на арену. Нужно, чтобы он боялся, надеялся, боролся. Нужно, чтобы его страх и смерть длились как можно дольше и были как можно… живописнее. Убить его сейчас — всё равно что сбросить огромный, идеально огранённый алмаз в топку. Бессмысленно. Дорого. Глупо. — Он посмотрел на Юрио с каким-то старым, знакомым сожалением. — Его сломают. Да. Одиночеством. Страхом. Давлением. Лекарствами, которые гасят волю, но оставляют сознание. Его заставят играть по их правилам до самого конца. И только на арене ему позволят умереть. Отабек слушал, и холодное понимание заползало ему под кожу. Он боялся физической расправы, а система работала тоньше, изощрённее. Она не ломала кости — она растворяла личность. Она не убивала — она делала смерть желанным избавлением. — Так зачем… зачем ты пришёл сюда? — спросил Отабек Юри. Тот снял очки, протёр их, глядя в пол. — Чтобы убедиться, что ты не наделал глупостей. Трибуты от первого всегда так влияют на жителей Капитолия и других… участников. — Он вздохнул. — Выходим. Сейчас придут медики, будут делать вид, что лечат. А нам… нам нужно готовиться к оценке навыков. Это твой шанс. Единственный, где ты можешь что-то изменить своей силой. Отабек встал. В последний раз взглянул на Юрио. Тот лежал всё так же неподвижно, отрезанный от мира тонкой, невидимой стеной химического спокойствия. Он был жив, но лучше бы он умер из-за неправильно рассчитанной дозы препарата. Ему лучше не видеть игры, лучше не выходить из этой комнаты. Он побрёл вслед за Юри, и дверь закрылась за ними с мягким щелчком, окончательно запечатав хрупкую «фею» в её временной, стерильной гробнице. Ночь в комнатах Десятого дистрикта после парада была до жути тихой, и тогда Алтын, не найдя выхода, наполнил ее тягучим, гнетущим размышлением. Он сидел перед огромным экраном, встроенным в стену, и смотрел повторы парада. Капитолийская версия. На экране всё было идеально. Музыка торжественная, но не давящая. Трибуты — не перепуганные дети, а гордые, уверенные в себе герои. Камера ловко выхватывала лучшие ракурсы, скрывая дрожащие руки и стеклянные взгляды. Никаких детских слёз и истерик. Только красивая картинка, отполированная до блеска. Ведущий, извечный Цезарь в красном парике, с голосом, похожим на мёд, взахлёб рассказывал о каждом дистрикте. О «суровых лесорубах» из Седьмого, которые «дышат синхронно, как одно целое». О «несгибаемых профи» из Второго, чья «сила — легенда». О «кротких земледельцах» из Одиннадцатого, «закалённых тяжёлым трудом». Потом очередь дошла до Первого. Изображение заполнила их сияющая колесница. Ведущий почти благоговейно понизил голос: — А вот и жемчужины этого сезона, друзья! Первый дистрикт приготовил нам нечто особенное. Взгляните на Иаулиану и Юрио! Выглядят они, конечно, как существа из волшебной сказки, почти невинно, не правда ли? Камера крупно показала лицо Юрио. Тот самый момент, когда он высоко поднял подбородок для президента. На экране это выглядело не как попытка избежать удушья, а как надменный, ледяной вызов. Его глаза, пустые от страха, здесь казались полными безразличной, всепоглощающей уверенности. — Но не обманывайтесь этой хрупкой красотой! — воскликнул ведущий. — Юрио настоящая, выточенная как алмаз, машина для убийств. Да, его имя вытянули случайно, такая редкость для Первого! Но это лишь делает его историю уникальнее! Он прошёл специализированную подготовку, сравнимую разве что с тренировками добровольцев, жаждущих славы. Не менее целеустремлён, не менее голоден до победы! Отабек стиснул зубы. Ложь. Густая, сладкая как патока ложь. Он навсегда запомнил этого «алмаза» в медитатриуме — сломанного, накачанного наркотиками, безвольного. Машина для убийств? Смешно. — А его партнёрша, Иаулиана, — продолжал ведущий, показывая девушку с её хрустальными крыльями, — обладает грацией хищной птицы и смертоносным умением обращаться с клинками, скрытыми в складках её, казалось бы, нежного наряда. Невинный вид — лишь приманка. Страх — их оружие, очарование — их ловушка! Отабек выключил звук. Он смотрел на немые, сияющие картинки. На улыбающегося, машущего себя с экрана — «дикого царя холодов», полного радости и азарта. На Айгерим, которая на повторе выглядела не застывшей от ужаса, а «сосредоточенной и готовой к испытанию». На близнецов из Седьмого, чьи синхронные улыбки теперь казались «заразительно боевыми». Раньше, глядя на Игры по телевизору в своём доме в Десятом, он видел только это. Яркие костюмы на параде. Уверенные лица. Драму борьбы. Он не задумывался, что стоит за этими улыбками. Что прячется за красивыми историями, которые рассказывают ведущие. Для него это было просто ещё одним капитолийским шоу, жестоким, но далёким. Теперь он знал. Знавал, что за ослепительной улыбкой Юрио скрывается истерика в тёмном коридоре. Что за «машиной для убийств» — дрожащие руки и просьбы убить его сейчас же. Что даже у «несгибаемых профи» по ночам, наверное, сжимается желудок от страха. Он отвернулся от экрана к тёмному окну. Где-то там, в недрах этого же здания, лежал Юрио. Просто мальчик, которого сломали, даже не прикоснувшись к нему по-настоящему. И скоро, на оценке навыков, Отабеку предстояло снова увидеть его. Уже не плачущего, а, вероятно, снова холодного и собранного — благодаря новым дозам «успокоительного».

***

В утреннем зале для тренировок привычно гудели голоса, но сегодня Отабек ощущал себя иначе. Его глаза невольно скользили по трибутам, в поисках одной-единственной фигуры. И нашёл. В дальнем углу, у снарядов для развития ловкости, стоял Юрио живой, на двух ногах, даже не в транквилизаторном ступоре. Одет в простую, но идеально сидящую тренировочную форму тёмно-серого цвета. Его светлые волосы туго заплетены в короткую, практичную косу. Лицо — бледное, но абсолютно спокойное. Ни тени вчерашней истерики. Он выполнял упражнения с каким-то небольшим, изогнутым клинком — движения медленные, невероятно точные. Каждый удар, каждый блок, каждый поворот его запястья выверен до миллиметра. Он не тратил лишней энергии, которой у него видно что не было. Инструктор рядом с ним, суровый мужчина с лицом, изборождённым шрамами, наблюдал молча, лишь изредка кивая. Взглядом он отмечал определённый, гибкий успех Юрио. Что-то в нём выдавало особенность тела, иные повадки, даже какую-то хитрость. Пока ни один из трибутов не привлекал внимание Отабека так сильно. Алтын замер, наблюдая. Пренебрег всеми мелкими, всеми слабыми. Его стратегия одиночки казалась незыблемой. Но что-то внутри — не разум, а что-то более глубинное, пастушье, что всегда оценивало стадо не только по силе, но и по потенциалу — кричало ему. Смотрело на этого хрупкого, перепрограммированного юношу… Отабек подошёл к своему снаряду — тяжёлой, покрытой кожей «туше» — и начал отрабатывать удары ножом-крюком. Но его внимание было расщеплено. Краем глаза он следил, как Юрио заканчивает свою серию и, не переводя дух, переходит к стрельбе из малокалиберного арбалета. Каждый болт попадал точно в центр мишени. Когда их взгляды наконец встретились через весь зал, Отабек ожидал увидеть пустоту, вызов или машину для убийств, затем Отабек, не отдавая себе отчёта, почему он это делает, оказался у того же фонтанчика с водой, где пил Юрио. Тот отпил, вытер губы тыльной стороной руки и вовсе не как вчера посмотрел на него. — Твоё оружие, — сказал Юрио ровным, лишённым интонации голосом. — Оно создаёт иллюзию близкого боя. Но его реальная польза — на средней дистанции, чтобы зацепить и притянуть. Ты все еще тренируешься как для ближнего. Это ошибка, ты теряешь весь его потенциал. Отабек сжал свою бутылку, отмечая правоту Юрио. Он знал чуть больше, его тренировали для этой роли. — А твоё? — хрипло спросил он. — Твой клинок. Он для чего? Чтобы красиво резать? — Чтобы быстро перерезать, — поправил его Юрио. — Сухожилия. Сонную артерию. Связки быстро, нет времени тратить его на других. Он говорил о смерти так, как другие говорят о погоде. Но в его словах не было кровожадности, только прагматичная эффективность, с которой Отабек забивал скот. — Они тебя… поправили? — не удержался Отабек, глядя на его безупречное, безэмоциональное лицо. Юрио на секунду замер. Его взгляд на миг стал не таким сфокусированным. — Всё в порядке, — ответил он наконец. — Мне напомнили то же, что и тебе. Нужно выжить, истерик больше не будет. «Мы с тобой одной породы, просто меня отлили в другой форме», говорил его взгляд. Отабек кивнул, не находя слов. Да, его переделали. Но внутри, в самых глубинах, что-то ещё тлело. А глядя на Юрио, он сомневался, осталось ли там что-то живое вообще. — На арене, — сказал Юрио, отходя, — было бы рационально избегать столкновения, пока не будет полной уверенности в победе. Я не хочу видеть твою смерть, лучше нам не видеться лишний раз. И он ушёл к своему инструктору, оставив Отабека с неожиданной и очень опасной мыслью. Этот мальчик, эта «машина», увидел в нем опасного игрока, по его мнению, атаковать без подготовки Отабека бессмысленно, и, возможно, какой-то наивной мыслью он верил, что явился для Юрио кем-то ценным. Отабек вернулся к тренировке, но его удары стали более точными. Он начал отрабатывать именно те движения, на которые указал Юрио — замах на средней дистанции, быстрый бросок крюка, рывок. Это работало лучше. Он не доверял ему, просто не мог позволить себе такую роскошь, как довериться чему-то красивому. Если этот перепрограммированный, спокойный юноша действительно был таким же одиноким и загнанным в угол существом, как и он сам, то на арене могло быть только одно. Они убьют друг друга или все же создадут самый слабый союз за всю историю игр? Но это была мысль для слабаков. Для тех, кто ищет помощи. А Алтын с детства был одиночкой. Вцепившись в рукоять своего ножа-крюка, чувствуя знакомую, утешительную тяжесть стали, он отказался от фантазии о союзе. Нет. Договора не будет, да, восхищение, да, какая-то заботливая привязанность, да, участие, но там, на арене, пастух изменит свое мнение обо всех сразу. Тишина мыслей тянулась не очень долго, Отабек взаправду поверил, что может думать о Юрио сутками, но другие трибуты не дремали. Профи подошли в сторону, где светлый трибут отрабатывал удары. Их лидер, Гронд из второго, только что сломал несколько тренажёров, демонстрируя грубую силу, и теперь искал новую забаву. Его взгляд упал на Юрио как на что-то новое, ведь прежде на тренировках его легкости и золота волос никто не видел. — О, смотри-ка, наша фея водичку попивает, — громко начал Гронд, подмигнув своим. — Боится, что на арене пить не дадут? Можешь поплакать, слёз умыться тебе хватит. — Его товарищи захихикали. Юрио не отреагировал, продолжая пить. — Серьёзно, — продолжал другой, парень с бычьей шеей, — ну кто так готовится? Ты на конкурс красоты, что ли, собрался? Такие тонюсенькие ручки… сломаются, как спички. — Юрио поставил бутылку, вытер губы. — Вы думаете, ваши протеиновые мышцы вам помогут? — сказал он ровно. — Сила измеряется результатом. — О, заговорил! — обрадовался Гронд. — А я думал, тебя только на красивые улыбки воспитали. Слушай, а эти волосы… они тебе не мешают? Такие длинные, прям светятся. На арене кто-нибудь за них схватит — и всё, сказка кончилась. — И лицо, — встрял профи из четвертого. — Совсем девчачье. Ты точно мальчик? Или Первый дистрикт так поиздеваться решил? — Они смеялись, но из злобы карьеры нащупывали слабое место. И нашли. — А вспомни, фея моя, как ты на параде чуть не разревелся? — Гронд снизил голос, делая «сочувствующее» лицо. — Прямо по телеку показывали, как тебя трясёт. Жалко было. Настоящим профи не положено так бояться. Это было последней каплей. Отабек, наблюдавший со стороны, увидел, как в глазах Юрио что-то щёлкнуло. Мгновенный, яростный расчёт. Он видел, как мозг юноши пронёс мысленную цепочку: Оскорбление → Ответ → Эскалация → Возможность убийства Гронда здесь и сейчас → Но убийство запрещено → Его устранят → На его место пришлют другого карьера, идентичного, с такими же оскорблениями → Зрители даже не заметят разницы → Результат: риск без достижимой цели. Пустая трата сил. Но тело не выдержало логики. Эмоции, которые так старательно подавляли лекарствами, прорвались наружу одним стремительным движением. Юрио исчез с места. Одна секунда он стоял у фонтана, в следующую — уже вплотную перед Грондом. Его легкое движение настолько быстро и бесшумно, что даже опытные карьеры моргнули от неожиданности. В руке Юрио блеснул тренировочный клинок с острым, твёрдым краем. Он пощадил его лишь на время, сделал то, что было мгновенно, унизительно и болезненно — провёл лезвием по щеке Гронда, от скулы до угла рта. Всё произошло за долю секунды. Профи ахнул от шока, на его скуле выступила тонкая, ровная красная линия. Сначала просто царапина, но через мгновение она наполнилась кровью и стала выглядеть глубоким, зловещим порезом. — Не трогай мои волосы, — тихо, но чётко произнёс Юрио, его голос впервые зазвучал с ледяной, металлической ноткой. — И не вспоминай парад. Затем он отскочил назад, как пружина, уже принимая оборонительную стойку, его глаза снова опустели, будто оценивая ущерб. Заметно успокаиваясь, хотя было совсем поздно. Гронд, почувствовав кровь на своей щеке, взревел от ярости и бросился на него. — Сука! — Их разняли миротворцы, ворвавшиеся в зал с грохотом. Но даже когда сильные руки оттаскивали Гронда, тот продолжал орать, тыча пальцем в свою окровавленную щеку. — Ты мёртв! Слышишь, фейка? Я сдеру с тебя эту пластиковую кожу! Юрио стоял неподвижно, позволив другому миротворцу отвести его в сторону с таким невинным видом, без страха и триумфа, будто он и не нажил себе самого страшного врага на арене. Он позволил эмоциям взять верх над гениальным планом победы. Юрио очень сильно надломил свои шансы на победу. Его инструктор, наблюдавший за всем с каменным лицом, медленно кивнул, будто ставя про себя какую-то галочку: «Сбой исправлен. Но остаточные явления присутствуют. Требуется дальнейшая коррекция». Отабек видел всё. Он видел и молниеносную атаку, идеальную, злую царапину. Разглядел то, как маска безразличия на Юрио дала трещину, и на миг показалось настоящее живое, яростное существо, которое ОНИ так старательно пытались похоронить.

***

Обеденный зал наконец-то принял всех трибутов разом. Стол Первого дистрикта, обычно пустовавший, теперь занимали двое. Иаулиана сидела с неестественно прямой спиной, ела крошечными, изящными кусочками, будто каждое движение было частью сложного ритуала. Юрио не ел, сидел, отодвинув тарелку, и его светлые, умные глаза медленно скользили по залу, изучая каждого трибута. Он пропускал профи — те были просты и предсказуемы. Его взгляд задерживался на близнецах из Седьмого, на девушке из Одиннадцатого, на вертлявых подростках из третьего. А потом этот взгляд остановился на Отабеке. И больше не отрывался. Он видел не просто «добровольца из Десятого», а широкие плечи, привыкшие к тяжести, шрамы от работы на руках, особую, экономную манеру двигаться даже за столом. Отабек почувствовал этот взгляд на себе, но изо всех моральных сил пытался его игнорировать. Еще три минуты Отабек смотрел ему в глаза, ждал, когда тот отведет его, ждал, когда переключится на другого. Но Юрио смотрел исключительно на него. На его темные волосы, на голую шею без украшения из дома, на искусанные бордовые губы. Юрио было на что поглядеть, Отабеку же пришлось любоваться. Просто глазеть на трибута — трата времени, его хотелось впитать, залезть в его глаза, узнать, что в этой голове. И тогда, не выдержав расстояния, Отабек встал, подошёл к раздаче и взял то, чего не было на их столах — несколько странных фруктов, покрытых пупырчатой кожурой бледно-розового цвета. Он никогда таких не видел, это даже не было похоже на природой созданное творение. Будто его вырастили в капитолийских теплицах специально для игр. На запах фрукты пахли весенней грозой и чем-то электрическим. Не предлагая их Айгерим или кому-либо ещё, он направился прямо к столу Первого дистрикта. Подойдя, он молча положил два плода на стол — один перед Иаулианой, другой перед Юрио. Иаулиана замерла с ложкой на полпути ко рту. Её большие, похожие на озёра глаза сузились. Она отложила ложку с тихим, но презрительным щелчком. — Благотворительность от выскочки с пастбищ? — её голос был тихим, мелодичным и насквозь ядовитым. — Наш дистрикт не принимает подачек. Особенно от тех, кто ещё не понял, что находится внизу пищевой цепи. — Именно поэтому Отабек боялся капитолийской красоты. Она всегда была злой, всегда ставила себя выше других. Юрио точно такой же, но с красотой девушки он мог бороться и игнорировать ее, но с глазами и характером Юрио бороться не было никаких сил. Отабек больше не смотрел на неё, загадал про себя, чтобы эту верхушку пищевой цепи убили быстро, и переметнулся глазами на Юрио. Ему не нужны были её слова, её надменность. Ему нужно было видеть только его реакцию, живую, настоящую, человеческую, ту, что еще не вывели уколами из его тела. Юрио наконец оторвал взгляд от Отабека и посмотрел на фрукт. К сожалению, лицо его оставалось все таким же непроницаемым, но пальцы слегка дрогнули. Он знал, что это такое. Богачи Капитолия платили за такие фрукты целое состояние, он дает энергию, а еще так сладок. И он был не просто знаком внимания, вызовом от степного проходимца. Молчаливым вопросом: «Ты что, настолько выше всех, что откажешься от еды? Или ты настолько голоден, что примешь?» — Это не подачка, — наконец сказал Отабек. Из-за поведения первый и второй дистрикты лишили всей еды, кроме базового набора калорий. Не очень вкусного, если быть честными. Розовый фрукт — единственное яркое пятно их белой скатерти. — Это обмен. Я даю вам фрукт. Ты даёшь мне… информацию. Простую. Почему ты не ешь? Тренировка требует калорий. Иаулиана фыркнула, но Юрио поднял руку, тонким жестом заставив её замолчать. Он всё так же смотрел на фрукт. — Рацион сокращён в качестве дисциплинарной меры, — отчеканил он, как будто зачитывал доклад. — Приём пищи в таком объёме бесполезен. Он вызовет сонливость и замедлит реакцию, если я поем, то в течение следующего часа захочу спать. Логичнее воздержаться. Но его рука медленно потянулась к плоду. Не потому, что он был голоден. А потому, что этот жест Отабека был непредсказуемым, никто не подходил к столу просто так. У всех был какой-то смысл, Отабек бессмысленный, он просто есть, как солнце или его ночные кошмары. Был есть и будет, и, возможно, Отабек — это то, что хочется видеть чаще. Юрио схватил фрукт пальцами длинными тонкими, казавшимися совсем розовыми на фоне такой же кожуры. Взял в кулак, покрутил, затем сжал, и твёрдая оболочка с треском лопнула, обнажив сочную, мерцающую серебристой мякотью сердцевину. Он отломил кусок и положил в рот. Его лицо не дрогнуло, но зрачки на мгновение расширились от интенсивного, знакомого из детства вкуса — смеси сладости, кислоты и необыкновенного электрического послевкусия. — Информация, — произнёс он, проглотив. Его взгляд снова устремился на Отабека, но теперь в нём родилось что-то иное, признание, уважение? — Ты не боишься подходить. Это либо глупость, либо расчёт. Я склоняюсь ко второму. Ты хочешь, чтобы тебя видели рядом с нами. Чтобы профи и другие трибуты задавались вопросом. Это… нестандартная тактика. Отабек не подтвердил и не опроверг. Он просто стоял, чувствуя, как на него смотрят десятки глаз со всего зала. Гронд из Второго сжимал вилку так, что костяшки побелели. Близнецы из Седьмого тихо переговаривались. Даже Айгерим смотрела на него с немым вопросом. — Может быть, — только и сказал Отабек. — А может, мне просто было интересно, попробует ли «машина для убийств» что-то новое. Зато ужин на десятом уровне привычно тихий, если не считать натянутого скрипа ножей по тарелкам. Отабек механически ел, думая о том, как Юрио знающе разламывал тот фрукт. Он, будто, понимал, как конкретно едят то, что для многих в общей столовой было просто непонятно. Мысль за мыслью пронеслись в его голове, все они были о нем. Отабек уже так привык думать именно о Юрио, сказочный эльф вырвал все мысли о скорой смерти, о жестокой трансляции игр, в голове царило одно бесконечное желание узнать его больше. Виктор разбил его фантазии о ломанных блестящих крыльях, об улыбке, подаренной только ему одному. Победитель вошёл в их гостинную как хозяин, проверяющий своё имущество. На его лице играла та же странная смесь удовлетворения и холодной жестокости. — Ну что, скотоводы, — начал он, не садясь, — как ваш скромный ужин? Подкрепляете силы для скорого прощания с жизнью? — Его взгляд упал на Отабека, но без настоящего интереса. Он был здесь по другому поводу, излучая странную, лихорадочную энергию. — Мой юный протеже сегодня был просто восхитителен, — заговорил Виктор, расхаживая по комнате. — Послушный. Собранный. Хотя характер у него, надо сказать, отвратительный. Чем ближе Игры, тем ярче это будет проявляться. И это прекрасно. Зрители обожают таких — красивых, ядовитых, непредсказуемых. Айгерим, сидевшая, забившись в угол дивана, тихо спросила: — А почему Вы не возитесь с Иаулианой? У неё ведь тоже должен быть ментор. — Виктор остановился и повернулся к ней, его губы растянулись в улыбке, лишённой тепла. — Милая девочка, в Первом дистрикте достаточно Победителей. И у неё есть… своя девушка-ментор. Мы не стеснены глупыми традициями вроде «один ментор на дистрикт». Это была наглая, откровенная ложь. Такого никогда не было. У каждого дистрикта один главный ментор-победитель и его команда стилистов, тренеров. Но не «много менторов». Виктор этим заявлением просто показывал своё презрение к правилам, которые были писаны для других. Для таких, как они. — Мне плевать на ваши трактовки и традиции, — продолжал он, и его голос стал тише, но от этого более пронзительным. — Я занимаюсь исключительно Юрио. И он победит на этих Играх. — Почему? — снова, уже смелее, спросила Айгерим. — Почему именно он? — Виктор посмотрел на неё, и в его взгляде вспыхнуло что-то вроде азарта. — Потому что он особенный. У него уже сейчас спонсоров больше, чем у всех остальных трибутов вместе взятых. — Мужчина сделал паузу, давая словам достичь цели, и его взгляд скользнул к Кацуки Юри, который сидел, сгорбившись, уставившись в свои пустые руки. — В отличие от некоторых, кому не удалось договориться хотя бы с одним банкротом для своего жалкого дистрикта. Удар был точным и жестоким. Юри вздрогнул, будто его ударили хлыстом, пальцы сжались в бессильные кулаки. Он не смог ничего добиться, ни одного спонсора для Отабека или Айгерим. Ни единого шанса, кроме того, что они могли выцарапать сами. Отабек перестал есть, поднял голову, смотря на Виктора не с ненавистью, а холодным, ясным пониманием. Этот человек существовал в иной реальности там, где правила можно было гнуть, где ценность человека измерялась вниманием спонсоров, а победа на Играх была лишь вопросом правильных вложений. — Он победит, — повторил Виктор, уже глядя в пространство, будто видел эту победу перед собой. Указывает ладонью на хрупкую фигурку так и не перешедшую порога их апартаментов. — И когда это случится, все поймут, что я был прав. Что можно выйти за рамки. Создать нечто новое. Отабек отодвигает тарелку, потому что есть в присутствии объекта своих мыслей просто некрасиво, встает и подходит к победителю победителей шагами тяжелыми, но решительными и останавливается в двух метрах от Виктора. — Если Вы так богаты и влиятельны, — говорит Отабек, чуть хрипло, но твердо проговаривая четко каждое слово, — станьте моим спонсором. Хотя бы одним из. Протяните мое существование на арене. Я не хочу прозябать под крылом Кацуки, который не может договориться даже о стакане воды. Виктор медленно поворачивается. На его губах играет удивленная, снисходительная усмешка. Юрио стоит в проходе от двери отстраненный, будто его и не было тут никогда, печально смотрит в окно на высоту большого города. — Прямота. Мне нравится. Грубая, животная прямота. — Он делает небольшой шаг вперед, сокращая дистанцию. — Но ты не понимаешь, как это работает. Послезавтрашней оценки навыков будет прием. Жалкий, убогий спектакль, куда притащатся все такие же бедные, сломленные менторы вроде твоего Кацуки, чтобы на коленях выпрашивать у капитолийцев крохи внимания для своих тщедушных подопечных. — Он смотрит на Отабека, изучая его реакцию. — Я буду там. Возможно, я замолвлю словечко за тебя одному-двум… ценителям экзотики. Кому-то, кто захочет сделать ставку на «дикого пастуха». — Виктор пожимает плечами. — Но не рассчитывай на множество подарков, не жди парашютов с едой и лекарствами. Все лучшее для Юрио. — Его взгляд скользит к бледному, молчаливому Юри, который, кажется, вот-вот растает от стыда в своем кресле. Тихий, но четкий голос раздается из угла. Это Айгерим. Она больше не боялась громкого Виктора, смотрела на победителя с ледяной, детской жестокостью. — Юрио убьют первым. Самые сильные. Вашего Юрио убьют первым. Профи вроде того Гронда разорвут его, как бумажную куклу. Такая слабость только бесят на арене. Настоящие бойцы сожрут его заживо. Юрио, который до сих пор стоял возле выхода, почти невидимый в своей неподвижности, вдруг вздрагивает. Его голова резко поворачивается к Айгерим, в светлых глазах, обычно пустых, вспыхивает живой, яростный огонь. — Я не выбирал, каким родиться. Но я выбираю, как умереть. И это будет не от рук какого-то тупоголового качка. — Айгерим не отводит глаз. Её губы складываются в тонкую, безжалостную линию. — Если у меня появится возможность… я сама тебя убью. Чтобы забрать твою неподъемную сумку с подарками от спонсоров. Хоть кто-то должен получить от них пользу. — Это детское, прямое заявление о намерении убийства ради грабежа повисает в воздухе, шокирующее своей наивной жестокостью. Но Виктор даже не думает разговаривать с малявкой. — Вы меня услышали, — отвечает всем победитель и машет рукой в прощании. Никто из присутствующих так и не понял, зачем же он приходил. Только Кацуки Юри, знававший Виктора уже более пяти лет, понимал, зачем Виктор каждые голодные игры каждый день до них, во время них и после них приходит на его десятый этаж. — Всё, — желтоватая кожа лица Юри совсем потемнела, руки сжались с болью. Он так проиграл и проигрывал каждый раз каждую новую вверенную жизнь, потому теперь не мог даже найти слов, чтобы защитить своих трибутов. — Всё. Кончено. Отабек и Айгерим смотрели на него, застигнутые врасплох этой внезапной трансформацией. Апатичный призрак исчез, осталась лишь горькая, обожжённая солью обиды тень. — Спать, — прошипел Юри, не глядя на них. Его глаза, за стёклами очков, полны чёрной, беспросветной злобы. — Идите. Спите. Насмотритесь в последний раз на эти стены. Завтра… послезавтра… всё кончится. — Но… — начала Айгерим. — Молчать! — он резко повернулся к ней, и она отпрянула. — Ты! Ты не проживёшь и дня! Поняла? Ни одного дня! Ты застынешь от страха, как мышь, и тебя прикончат, даже не вспомнив твоего имени! Ты — статистика! Нуль! И ни один спонсор, ни один Виктор со своими миллионами не изменит этого! Твоя судьба — быть удобрением для арены в первые два часа! Его слова били, как камни. Айгерим побледнела, её губы задрожали, но слёз не было. Было только леденящее понимание, что это, возможно, и есть чистая правда. Потом Юри перевёл свой воспалённый взгляд на Отабека. — А ты… — он усмехнулся, коротко и уродливо. — Доброволец. Думаешь, твоя сила что-то изменит? Твоя решимость? Ты умрёшь не в честном бою. Не от меча. Ты умрёшь грязно, жалко, мучительно. От укуса ядовитой твари, которую не заметишь в листве. От гнилой воды, которую выпьешь от отчаяния. Твои мышцы спасут тебя от удара ножа, но не от судорог, когда яд поползёт по венам. И ты будешь лежать, корчась в грязи, и слышать, как они смеются с трибун. И никто — слышишь? — НИКТО не пошлёт тебе противоядие. Потому что ты не Юрл*… Потому что ты — никто. — Вы сказали, что нужно найти воду, — тихо произнёс Отабек. — А как отличить гнилую? — Никак, — тут же парировал Юри, и в его голосе прозвучало что-то вроде горького торжества. — Если ты достаточно жаден, чтобы пить из первой же лужи, ты достаточно глуп, чтобы умереть. Удачи. — Он с силой снял очки, протёр их об рукав, но не надел обратно. — А теперь оставьте меня. Вам — спать и видеть кошмары. Мне… мне нужно готовиться к завтрашнему ублюдочному карнавалу, где я буду ползать на коленях и выпрашивать для вас хоть каплю внимания. Хотя теперь я знаю, что это бесполезно. Он повернулся к ним спиной, демонстративно оборвав разговор. Его плечи, обычно ссутуленные, были неестественно напряжены. Айгерим, не сказав больше ни слова, юркнула в свою спальню. Дверь закрылась с тихим щелчком. Отабек медленно пошёл к своей комнате. Слова про ядовитую змею и судороги в грязи отпечатались у него в мозгу. Это была инструкция. Обратная, от противного. Не пить из первой лужи. Смотреть под ноги. Не надеяться на честность и спонсорство. Завтра — оценка навыков. Послезавтра — интервью, их будут выставлять, как скот. А потом — арена. Где его ждёт не героическая битва, а грязная, одинокая, вероятно, мучительная смерть.