Пастух на жатве

Сегодня их будут оценивать по цифровой шкале, выставлять рейтинги, которые увидят спонсоры. Сегодня нельзя было быть просто сильным. Нужно было быть заметным. Отабек понял это на параде, понял ещё раз вчера, слушая Виктора. Когда стилист Селестин, уже привычно щебеча, начал готовить его к выходу, Отабек остановил его жестом. — Сделай мне… — он запнулся, подбирая слова. — Сделай лицо… не таким. Добавь… красоты. Как они носят. — Селестин замер, его брови взлетели до линии волос. Это была не та просьба, которую он ожидал от угрюмого пастуха. — Красоты? — переспросил он, и в его голосе зазвенел профессиональный азарт. — О, милый мой дикарь, ты начинаешь понимать игру! Идея! Мы сохраним твою… первобытность. Но добавим намёк на цивилизацию. На шик. Он принялся за работу. Сначала просто очистил и подчеркнул скулы, затем подвел глаза тончайшей угольной линией, чтобы взгляд стал ещё пронзительнее. А потом извлёк маленькую кисточку и баночку с жидким золотом. — Сейчас будет самое главное, — прошептал он зачарованно. — Золотые стрелки. Символ статуса. Их носят только самые смелые и красивые мужчины Капитолия. Отабек сидел неподвижно, чувствуя, как холодное, жидкое прикосновение тянется от внешних уголков его глаз к вискам. Он видел в зеркале, как его собственное лицо, знакомое и простое, преображалось. Суровость оставалась, но теперь она была обрамлена, подчёркнута, возведена в ранг искусства. Он выглядел дикарём, но дикарём знатным. Царём степей, который снизошёл до столичной моды и подчинил её себе. Но этого было мало. Сердце его сжалось от странного, непонятного импульса. Он достал из-под рубахи маленький бархатный мешочек, который носил с того страшного вечера после парада колесниц. Развязал шнурок и высыпал содержимое на ладонь перед изумлённым Селестином. Осколки хрусталя и перламутра, оторванные бусины, крошечные сверкающие камушки. Всё, что он молча, украдкой, собрал тогда в полумраке круглой аудитории. Белый, розовый, серебристый блеск. Красивее вещи он в жизни не видел. Даже капитолийская мишура казалась грубой и крикливой рядом с этим нежным, понятным ему одному сиянием. — И из этого, — сказал Отабек глухо, не глядя на стилиста. — Сделай что-нибудь. Что можно будет взять с собой. На память. Одна вещь из дома, чтобы сердце грелось, когда вокруг ад. Дом Отабека однообразный и скучный, в нем не было ничего подобного, что делало бы его на секунду счастливее. Пастух не сказал «на удачу». Удачи из этих осколков чужих страданий родиться не могло. Селестин ахнул, взяв в руки горсть сверкающих обломков. Его глаза загорелись. — Боже, но это же… это с костюма Первого! Отабек! Какая поэзия! Трофей! Символ того, что даже хрупкая красота может быть добычей! — Он уже видел историю, нарратив. — Да, да, я сделаю! Браслет. Простой, кожаный, мужской. А в него… вплетём эти осколки феи. Стилист работал быстро, с вдохновением. Из толстой тёмной кожи он скрутил широкий браслет-наруч, а внутрь, в специальные круглые гнёзда, вправил самые крупные целые кристаллы. Они не бросались в глаза, но при движении руки ловили свет и отбрасывали радужные блики — тихие, надменные, чужие. Когда браслет был готов, Отабек примерил его. Кожа староватая и грубая, но теплая, как и всё, что он любил, вкрапления розового сверкали холодным, заимствованным светом. Противоречие. Как и он сам сейчас: лицо, подведённое капитолийским золотом, и на руке — украшение из обломков другого, капитолийского же, но такого желанного и недосягаемого мира. Селестин отступил на шаг, оценивая. — Совершенно, — прошептал он. — Теперь ты не просто трибут. Ты… персона. Со своей эстетикой. Грубая сила, впустившая в себя красоту. И красота эта… отнята у них. Они это увидят спонсоры это оценят. Отабек не ответил, смотрел на своё отражение. Золотые стрелки делали его взгляд пронзительным, почти пугающим. Браслет на руке, которая будет держать нож-крюк, отливал холодным блеском. Он загадочнее прикоснулся к чужим мирам — к гламуру Капитолия и к хрупкой красоте Юрио — и присвоил себе их частицы. Его угроза теперь была не только в мышцах и стальном крюке, в нечто новом, в золоте у глаз и в этих чужих слезах на запястье. Апатия и ярость, терзавшая Кацуки Юри накануне, куда-то испарились, сменившись нервной, натянутой собранностью. И дело ведь не только в выражении лица. Всё изменила его одежда. На нём была настоящая мода, всепоглощающая волна искусственной шерсти, захлестнувшая Капитолий. Мягкий дымчато-серый свитер крупной вязки, свободного, но идеального покроя. Под ним — рубашка из тончайшего, похожего на шёлк льна. Брюки из той же грубоватой, но невероятно мягкой ткани, заправленные в высокие, уютные на вид замшевые ботинки. Нынешняя мода диктовала лозунг «только тепло, только комфорт, только безупречная, расслабленная элегантность», которая требовала от носителя лишь одного — иметь тело. И больше ничего. Отабек, увидев его, почувствовал знакомый приступ раздражения: одежда — пародия на труд его дистрикта. Но тут же, против воли, он отметил про себя: Юри в ней выглядел… милым. Нелепо, чужеродно, но мило. Хрупким. Человечным. Эта мягкая ткань скрадывала острые углы его костлявой фигуры, делала его менее призрачным. Он казался просто… молодым человеком, который неуверенно примеряет на себя новый стиль. Его прошлое арены, настоящее менторства и будущее учителя, потерявшего своих трибутов, куда-то рассеялось. Кацуки был здесь и сейчас, и он тоже пришел поддержать своих детей. — Вы… нарядный, — не удержалась Айгерим, разглядывая его с нескрываемым любопытством. Она сама облачена в свой «снежный» тренировочный комплект, готовый к оценке навыков. Юри вздрогнул, поправил манжет свитера — жест нервный, несвойственный ему. — Это… стандартная форма для менторов на оценке, — пробормотал он, избегая её взгляда. — Но ведь там кроме менторов и нас никого не будет, — с детской, беспощадной логикой продолжила она. — Никаких зрителей. Только инструкторы и экраны для спонсоров. Для кого Вы наряжаетесь? Вопрос повис в воздухе. Юри замер. Его пальцы снова забегали по мягкой шерсти свитера. Он искал ответ, который не приходил. Потом его взгляд, полный мучительной нерешительности, метнулся к Отабеку, будто ища там подсказку или осуждение. Не найдя ни того, ни другого, он прошептал, глядя в пол: — В комнате для менторов… после показа… будут вести переговоры. Нужно выглядеть… соответствующе. Чтобы поговорить… — Он сказал это так, словно признавался в чём-то постыдном. И все в комнате поняли, о ком идёт речь. О Викторе. Только ради разговора с ним, ради возможности быть допущенным в его присутствие на каких-то, пусть унизительных, условиях, Юри надел эту маскировку из мягкой шерсти. Он нарядился, чтобы его не выгнали с порога. Чтобы к его словам хотя бы на секунду прислушались. Это было жалче, чем любая истерика. Это было признание полной, абсолютной зависимости. Он ненавидел Виктора. Боялся его. И одновременно нуждался в нём. Юри тоже пленен красотой первого дистрикта. Проклятие бедных детей из десятого — почувствовать потребность в чем-то… в ком-то таком, как Виктор. Отабек отвернулся, не в силах смотреть на это самоуничижение. Ему стало стыдно за свою минутную мысль о том, что Юри выглядит «мило». Нет. Он выглядел как пленный, которого заставили надеть форму тюремщика, и который теперь надеется, что это даст ему лишнюю миску похлёбки. — Ладно, — только и сказал Отабек, перекладывая розовый браслет из руки в руку. — Пора. — Удачи, я вижу, вам дадут много баллов. — Юри кивнул, с облегчением ухватившись за возможность прекратить разговор. Он поправил ещё раз свой свитер, бессмысленный жест, и двинулся к двери, его новая мягкая обувь бесшумно скользила по полу. Этот «милый» человек в уютном свитере нёс на своих ссутуленных плечах весь груз поражения ещё до начала боя.

***

Комната ожидания полна нервного гула. Отабек сидел, натирая кожаный ремешок своего браслета с кристаллами — нервный жест, который он перенял, сам того не замечая. Его очередь будет еще не скоро, но каждая минута ожидания тянулась как смола. Первым вызвали Юрио, пастух даже не успел его толком рассмотреть. Тишина за дверью пробудила его от мыслей Отабек рассчитывал, что через минуту услышит хотя бы шаги, удары по манекенам, голос инструктора. Ничего. Абсолютная, глубокая тишина, будто за дверью никого не было. Сначала трибуты не обратили внимания. Потом прошло две минуты. Три. — Что, упал в обморок, наша фея? — громко пошутил Гронд из Второго, показывая свою заживающую царапину с хохотом столь фальшивым, что от него вяли уши. Он лишь притворялся сильным, точно такой же, как и Отабек, 18-летний парень. — Может, просто стоит и медитирует, — усмехнулась девушка из Четвёртого. Но шутки стихли на четвёртой минуте. Тишина становилась не просто отсутствием звука. Она становилась давлением. Что можно делать пять минут на оценке навыков, не издав ни звука? Отабек чувствовал, как у него холодеет спина. Он представлял Юрио в центре зала: бледного, неподвижного, с его бездонными глазами. Что он показывал? Свою способность не двигаться? Своё пренебрежение? Или что-то ещё, чего они все не понимали? Пять минут. Дверь открылась. — Иаулиана, Первый дистрикт. Девушка-фея скользнула внутрь. И снова — тишина. Не такая абсолютная, возможно, слышался лёгкий шелест её одежды, но не слышалось ни звона оружия, ни звуков борьбы. Ещё пять минут мёртвой тишины. В комнате ожидания перестали перешёптываться. Даже карьеры смотрели на дверь с нахмуренными бровями. Потом вызвали Гронда. И тут же за дверью раздался привычный, почти успокаивающий грохот: удары по «мясу» манекенов, рёв, лязг металла, отрывистые команды инструктора. После леденящей тишины Первых этот шум был почти облегчением. По крайней мере, всё было понятно. Но вопросы уже висели в воздухе, тяжёлые и колючие. Отабек ловил взгляды других. Близнецы из Седьмого переглянулись — впервые за всё время на их синхронных лицах лёгкое, заинтересованное недоумение. Девушка из Одиннадцатого прикусила губу, её пальцы нервно перебирали колосок в волосах. Что он делал? — этот вопрос жёг Отабека изнутри. Юрио не был тем, кто будет стоять и смотреть. Каждая его секунда была просчитана. Значит, эта тишина тоже была расчётом. Но каким? Что можно показать в полной тишине? Точность? Но точность обычно сопровождается звуками попаданий. Невидимость? Но его же видели. Хладнокровие? Но это не навык для арены, это черта. И тут Отабека осенило. Возможно, это и был навык. Навык внушения. Навык заставить всех ждать. Заставить гадать. Создать вокруг себя ауру непостижимой угрозы, даже не подняв руки. В мире, где все напоказ выставляли свою силу, его молчание было самым громким заявлением. Он показывал, что играет в другую игру. И эта игра начиналась не с первого удара на арене, а прямо здесь, с пяти минут гнетущего всеобщего внимания, сосредоточенного на пустоте за закрытой дверью. Озарение пришло тихо, как шаг хищника в траве. Отабек сидел на холодной скамье в комнате ожидания, слушая заглушённые звуки выступлений из-за двери — звон металла, сухой хлопок попаданий, одобрительные возгласы инструкторов. Его очередь приближалась. После показа боев Второго, Четвёртого, Пятого, Седьмого… он станет просто ещё одним парнем с оружием. Даже его нож-крюк, такой эффективный в реальной схватке, на фоне акробатики карьеров и смертоносной синхронности близнецов мог показаться грубым и неуклюжим. Надо удивить. Но как? — думал он, сжимая и разжимая кулак, на котором сверкал браслет с чужими кристаллами. Я играю роль того, кто жаждет славы. Значит, моё выступление должно кричать: «Смотрите на меня!» Он перебирал в уме всё, что умел. Резать, разделывать, метко стрелять из лука, выслеживать, читать следы и погоду… Всё это было практично, но… обыденно для выходца из дистрикта скотоводов. Нужно показать что-то, что свяжет его образ с пользой на арене, но будет подано с таким шиком, чтобы у привередливых капитолийских зрителей перехватило дыхание. И тут его разум озарился. Среди тренировочных экспонатов он помнил сети и другие жгуты. Селестин ловко сплел из такого браслет, но так может использовать его иначе? Мысль оформилась мгновенно и ясно. Вместо того чтобы просто драться на манекенах, он покажет искусство контроля. Искусство пастуха, который одним точным движением может остановить быка, опутать ноги волку, достать что угодно с любого расстояния. Когда его имя наконец вызвали, Отабек вышел в центр тренировочного зала, переоборудованного под показ. Сразу же с постамента он взял свой любимый нож-крюк, заткнул его за пояс, и длинный, кожаный гибкий аркан. Распорядители игр, уставшие и слегка пресыщенные, смотрели на него без особого интереса. Отабек не стал занимать боевую стойку. Вместо этого он обратился к главному инструктору, мужчине со шрамом: — Можно три движущиеся мишени? И одну стационарную, повыше. Брови инструктора поползли вверх, но он кивнул. Техники запустили механизмы: три манекена на колесиках начали хаотично двигаться по залу, а четвертый встал закреплённый на шесте на высоте около четырех метров. Отабек сделал глубокий вдох, отбросил в сторону все мысли о страхе, о лжи, о Юрио. В этот момент он был снова в степи. А вокруг — непослушное стадо. Движение вышло сильно плавным. Он раскрутил аркан над головой, мягко, почти лениво примериваясь. Потом — резкий, хлёсткий бросок. Петля со свистом рассекла воздух и намертво затянулась на «шее» первого манекена. Рывок — и «тело» с грохотом рухнуло на пол, обездвиженное. Не давая зрителям опомниться, Отабек, не выпуская из рук конец аркана, сделал несколько быстрых шагов, наступил на лежащий манекен, чтобы зафиксировать верёвку, и метнул второй конец аркана, который у него был подготовлен в другой руке. На этот раз петля опутала ноги второго двигающегося манекена, споткнувшего его и отправившего в коллапс. Третий манекен нёсся на него. Отабек, не суетясь, смотал аркан, сделав его короче, и одним резким, похожим на удар бича, движением выбил у манекена «оружие» — деревянную палку, которая с треском отлетела в сторону. Затем, сделав петлю поменьше, он набросил её на «руку» манекена, резко дёрнул на себя и, используя инерцию, закрутил его, полностью лишив равновесия. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только шипением механизмов и тяжёлым дыханием Отабека. Финальный акт. Он снова размотал свой аркан до полной длины, раскачал его несколько раз, набирая мощь, и метнул вверх. Петля обвилась вокруг манекена особым, мертвым узлом, который знают только те, кому нужно что-то надёжно закрепить в походных условиях. Узел затянулся. Отабек рванул на себя, проверяя надёжность сцепления. Узел не дрогнул. Это был способ быстро взобраться на любую высоту или закрепить груз. Всё. Выступление заняло меньше десяти минут. Отабек собрал аркан, смотал его в аккуратное кольцо и повесил на пояс. Встал, покрытый легкой испариной, его лицо с золотыми стрелками у глаз спокойно и сосредоточено. Тишину взорвало оживление на лицах распорядителей и гостей за стеклом. Они видели сегодня десятки идеальных ударов. Но они не видели такого шоу. Прагматичное, смертоносное, но поданное с изяществом дикой силы. Это был навык, который мог перевернуть ход игры на арене: обездвижить противника, обезоружить его, забраться на недоступную другим точку, добыть ресурсы. Главный распорядитель что-то быстро записал в планшет, бросив на трибута долгий, оценивающий взгляд. Отабек кивнул и вышел из зала. Он не знал, какой рейтинг ему поставят. Но он знал, что его запомнили как Пастуха с Арканом. Человека, который может контролировать пространство и дистанцию. Вечером все собрались у огромного телеэкрана: Отабек, Айгерим, бледный и натянутый Кацуки Юри в своём уютном свитере, взвинченная Скрипица и даже парочка стилистов, включая Селестина, что косил взгляд на браслет, который Отабек уже привычно крутил на запястье, обводя пальцем розовые кристаллы. На экране, под торжественную музыку, начали объявлять результаты оценки навыков. По одному, с паузами для драматизма. «Дистрикт Двенадцать…» Цифры мелькали низкие, 2-3. Никто не удивился. «Дистрикт Одиннадцать…» 9 и 7. Девушка с колоском получила девятку, её партнёр — семёрку. Неплохо для не-карьеров. «Дистрикт Десять… Айгерим Жолдас…» Айгерим замерла, вцепившись в подлокотник кресла. На экране всплыла цифра 3. — Три… — прошептала она без эмоций, глаза ее стали совсем пустыми. Это был приговор. Низкий балл означал, что спонсоры даже не взглянут в её сторону. «…Отабек Алтын…» Отабек почувствовал, как сжимается желудок. Он видел своё лицо на экране — с золотыми стрелками, суровое. Цифра появилась: 8. Восемь. Не пять, как у самых слабых. Но и не десять, как у карьеров. Почти профи. Достаточно, чтобы не стать мишенью номер один. Недостаточно, чтобы кто-то серьёзно заинтересовался. — Восемь! — взвизгнула Скрипица, хлопая в ладоши с наигранным восторгом. — Прекрасно! Это же отлично! Настоящая темная лошадка! Юри ничего не сказал. Он лишь кивнул, глядя в пол. Восемь баллов не открывали двери к богатым спонсорам. «Крепкий середнячок, может, кого-то удивит, но не рассчитывайте». Потом пошли дистрикты выше. Близнецы из Седьмого получили 9 и 9. Синхронные, высокие баллы. В комнате пробежал одобрительный шёпот. Карьеры из Второго и Четвёртого — 10 и 11. Это уже было серьёзно. Выше десяти давали только за что-то выдающееся. А потом подошла очередь Первого дистрикта. «Иаулиана, Первый дистрикт…» Все затаили дыхание. После той леденящей тишины на показе ждали чего-то невероятного. Цифра всплыла: 4. Четыре. — Четыре? Но… но она же… — В комнате повисло недоуменное молчание. Скрипица ахнула. — Она ничего не делала, — хрипло сказал Отабек, не отрывая глаз от экрана. — Как и он. Только тишина. И тут же, будто в подтверждение его слов: «Юрио, Первый дистрикт…» На экране крупным планом возникло его бледное, безмятежное лицо. И цифра: 10. — ДЕСЯТЬ?! — Скрипица вскочила. — Но как?! Он же… Отабек, ты же сказал, никаких звуков не было! Ни ударов, ничего! — Все смотрели на Отабека, ища объяснения. Даже Юри поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде болезненного интереса. — Ничего не было, — повторил Отабек. — Полная тишина. Пять минут. — Значит, они оценили не действие, — тихо, как будто сам себе, произнёс Селестин, поглаживая свой подбородок. — Они оценили… потенциал. Или обещание. Или просто… страх, который он сумел создать, даже не двигаясь. Это было самое логичное объяснение. Юрио своим молчанием, своей ледяной, непостижимой уверенностью произвёл впечатление не на распорядителей и спонсоров, на стратегов, на самого, возможно, Президента. Его десять баллов были за ауру. За то, что он был самой большой загадкой Игр. И загадки стоили дорого. Иаулиана с её четырьмя баллами была всего лишь фоном, отвлекающим манёвром. Вся ставка была сделана на него. Кацуки Юри снова опустил голову. Его собственная беспомощность, его восемь баллов Отабека на фоне этой скандальной десятки выглядели жалким фарсом. Виктор снова оказался прав. Он создал нечто, что система оценила высшим баллом, даже не понимая до конца, что это такое. Отабек откинулся на спинку кресла. Восемь баллов. Он не стал звездой. Но он и не провалился, остался в игре. Серой, неприметной тенью, которая, возможно, как раз из-за этой неприметности получит шанс. Юрио же, с его десяткой, теперь был помечен. На него будут охотиться все. Его десятка была и благословением спонсоров, и проклятием на арене. Эфир закончился. В комнате воцарилась тяжёлая, разная для каждого тишина. Айгерим молча ушла в свою комнату, унося с собой своё «три». Скрипица что-то быстро и взволнованно говорила в свой комуникатор. Юри неподвижно сидел в мягком свитере, будто застыв. А Отабек смотрел на браслет на своей руке, где поблёскивали чужие кристаллы. Восемь баллов. Это значило, что его путь к победе будет не через внимание спонсоров, а через его собственные руки, его аркан и его умение оставаться в тени.

***

Вечер со спонсорами был тем, чего Кацуки Юри боялся больше всего. Он проходил в одном из бесчисленных залов Трибунал-центра, но здесь не было ни трибутов, ни камер. Здесь царил другой вид гладиаторских игр — тихий, обставленный хрусталём и бархатом, но оттого не менее смертельный. Виктор пришёл за ним лично, и Юри не посмел отказаться. Он шёл за ним, как тень, в своём уютном, но чужом свитере, чувствуя, как каждый нерв в его теле кричит, чтобы он развернулся и убежал. Но он шёл. Потому что Виктор был не просто победителем. Он был его единственной, искривлённой, отравленной связью с реальностью, в которой он ещё как-то существовал. Зал полон гостями. Блеск, смех, звон бокалов. Здесь были те, кто мог купить и продать всё, включая человеческие жизни. И здесь же, среди них, сновали или сидели, прикованные к богатым покровителям, другие Победители. Юри узнавал некоторые лица — мужчин и женщин, победивших в Играх прошлых лет. Их красота уже немного увядала, глаза — слишком знающи. Некоторые смотрели на него с холодным любопытством, другие — с безразличием. Он знал, зачем они здесь. Победители были трофеями, живым напоминанием о былой славе, доступным для приватного «пользования». Во время Игр спрос на таких, как они, особенно высок — смесь опасности, гламура и подавленной жестокости возбуждала капитолийскую элиту. Виктор, как акула в стае рыбёшек, вёл его через зал, кивая знакомым, бросая направо и налево свои ослепительные, пустые улыбки. Он остановился у стойки с напитками, взял два бокала и сунул один в дрожащую руку Юри. — Выпей. Расслабься. Никто тебя сегодня не съест. Ты под моей защитой. — Юри сделал крошечный глоток, и алкоголь обжёг ему горло. — Я не могу больше, — прошептал он, глядя в золотистую жидкость в бокале. Его голос был настолько тихим, что его едва можно было расслышать под музыкой. — Эта роль… быть ментором… это ужасно. Я должен смотреть, как они готовятся умирать из года в год. Я должен… выпрашивать для них милостыню. Я не могу. — Ужасно? — Виктор повернулся к нему, прислонившись к стойке. Его ледяные глаза сияли аметистовым отблеском под светом люстр. — Это роскошь, Юри. Ты этого не понимаешь. Пока ты — ментор, пока у тебя есть подопечные на текущих Играх, ты… неприкосновенен. На тебя могут смотреть, тебе могут завидовать, но тебя не имеют права тронуть. Никто не потащит тебя в спальню к какому-нибудь старому сатиру, жаждущему почувствовать силу победителя. Никто не купит тебя на ночь, чтобы потом похвастаться перед друзьями. Ты — вне рынка. Ты — тренер. А тренеров не трогают. Это единственная твоя броня. — Он говорил об этом так просто, так буднично, что у Юри свело желудок. — А тебя? — выдавил Юри. — Тебя же трогают. У тебя же… — У меня есть Юрио, — перебил Виктор, и его голос приобрёл опасный, увлечённый оттенок. — Пока он жив и представляет интерес, моя «неприкосновенность» продлена. А после его победы… — он пожал плечами, — моя цена взлетит до небес. Я смогу выбирать. Или снова стать ментором. Это лучшая страховка, Кацуки. Лучшая, чем любая сумма денег. Он посмотрел на Юри, и в его взгляде промелькнуло что-то, что могло сойти за жалость, если бы не было таким холодным. — Тебе такая роль не грозит. Никто не захочет платить за воспоминания о твоих Играх, Юри. За воспоминания о страхе и грязи. Ты выиграл, спрятавшись. Это не сексуально. Непродаваемо. Твоя единственная ценность сейчас — быть ментором. Так что держись за это. Потому что если ты вылетишь из этой гильдии… тебя сожрут. Буквально. И я не смогу тебя защитить. Даже если бы захотел. — Он положил руку Юри на плечо, и тот вздрогнул от неочевидной нежности, на которую Виктор, оказывается, был способен. — А теперь улыбнись, — тихо приказал победитель. — Пойдём, я представлю тебя парочке людей с деньгами. Может, они сжалятся над твоим пастухом. Или над той девочкой. И помни — ты здесь для того, чтобы продлить свою неприкосновенность ещё на немного. Юри позволил себя повести. Его ноги двигались сами по себе. Внутри была пустота, более страшная, чем любой страх. Виктор только что нарисовал ему карту его жизни — узкую, тёмную тропинку над пропастью, где единственным поручнем была эта унизительная, мучительная роль ментора обречённых. И он был прав. После кошмара своих Игр, после позора Квартальной бойни, где его даже не сочли достойным жертвы, у него не было другого выбора. Юри впитал его слова. Потому что единственным человеком, который вообще что-то для него делал в этом проклятом месте, пусть и таким чудовищным способом, был только он, Виктор. Юри чувствовал, как его язык прилипает к нёбу. Он стоял перед небольшим кружком спонсоров — мужчиной с жидкой бородкой и двумя женщинами в платьях, которые, казалось, были сотканы из чистого света. Они смотрели на него с вежливым, но скучающим ожиданием. — Отабек Алтын, мой подопечный, — начал Юри, запинаясь. — Он… очень хитрый. На оценке навыков он использовал аркан. Обездвижил три мишени… Это показывает стратегическое мышление… — Да-да, это мило, — перебила одна из женщин, лениво помахивая бокалом. — Но что он за человек? Есть ли у него… душа? Талант? Что он любит? У него есть девушка? Юри замер. Что любит Отабек? Лошадей. Закаты в степи. Запах настоящей шерсти. Тишину. Всё это было немыслимо, неконвертируемо в капитолийскую валюту внимания. У него не было времени на хобби или возлюбленную. Его жизнь была трудом и выживанием, о большем Юри не знал, он не вникал в жизнь своего трибута, боясь привязаться. — Он… — Юри безнадёжно замолчал, чувствуя, как последние шансы утекают сквозь пальцы. Юри даже толком не знал, зачем его трибут вызвался добровольцем. Ему было 18, это была его последняя жатва. Что за человек Отабек Алтын? И тогда в разговор мягко, но уверенно вступил Виктор. Он появился как раз вовремя, будто наблюдал из тени. — Простите, что перебиваю, — его голос бархат, а глазами всё-всё читал на лицах людей. — Кацуки скромничает. Он не хочет хвастаться, но его подопечный — настоящий визионер. Вы же видите эту моду на шерсть, которая захлестнула Капитолий? — Спонсоры оживились. Мода — их язык. — Конечно, — сказал мужчина, чуть смеясь. — Деревенский шик. Очаровательно. — А знаете, откуда это пошло? — Виктор сделал театральную паузу. — От него. От Отабека. Ещё два года назад, в своём нищем дистрикте, он не просто пас овец. Он… вязал. Создавал потрясающие узоры, такие грубые и в то же время изысканные. Он интуитивно чувствовал эстетику материала. Слухи о его работах, о его «стиле» медленно, через контрабандистов и торговцев, дошли до столицы. И вот — тренд. Десятый дистрикт, благодаря этому парню, неосознанно диктует моду всем нам. Разве это не поэтично? Золотой парень с руками пастуха и душой художника. Юри слушал, и его охватило чувство, среднее между тошнотой и благодарностью. Ложь была настолько чудовищной, настолько полной, что в ней находилась своя гениальность. Виктор встроил Отабека в текущий культурный миф Капитолия, сделал его причиной и следствием одновременно. Это была красивая, глупая, идеально упакованная сказка о таланте простого парня. И она сработала. Глаза спонсоров загорелись. — Вязал? В Десятом? — прошептала одна из женщин. — Это же невероятно! — Нужно обязательно поддержать такого, — кивнул мужчина. — Это инвестиция не только в бойца, но и… в культурный феномен. Виктор ловко обменялся с ними контактами, пообещав прислать «эксклюзивные эскизы», которые, разумеется, придётся нарисовать с нуля. Несколько визиток оказались в кармане у Юри. У Отабека появились спонсоры. Пусть немного. Пусть из любви к высокой моде. Но появились. — Видишь? — Когда группа спонсоров отошла, Виктор обернулся к Юри. Его лицо снова стало непроницаемым. — Им не нужна правда. Им нужна красивая история, в которую можно вписать свою щедрость. Твой пастух теперь — непризнанный гений. Легко продаётся. Юри молчал. Потом кивнул. Что-то внутри него, последние остатки гордости, сопротивлялось этой лжи. Но более сильное чувство — облегчение — затопило его. Отабек получил шанс. — Спасибо, — хрипло выдохнул он. — Не за что, — Виктор пожал плечами. — Но за всё надо платить. — Он наклонился и быстро, но отчётливо поцеловал Юри в губы, буквально мгновение, игра на публику, но метка. Виктор выбрал себе человека. Юри не отстранился, платил Виктору за спасение. — Я рад, — тихо сказал Юри, отстранился от его губ первый, — что на той Квартальной бойне победил ты. А не кто-то другой. — Почему? — Потому что если бы пришлось смотреть, как убивают тебя… — Юри сглотнул. — Я бы не пережил. Вообще. — На лице Виктора на мгновение исчезла привычная маска. Показалось что-то усталое, старое. — Мне помогли, — сказал он так тихо, что Юри едва расслышал. — Иначе… иначе бы я не справился. — Виктор вёл его через людей дальше от глаз. Поцелуи для публики, честность только для них двоих. — Если бы на прошлых Играх… мне пришлось бы сражаться против тебя… я бы проиграл. Нарочно. — Он сказал это и тут же отвернулся, будто сожалея о сказанном. В мире, где всё можно было купить или продать, любая взаимная, безнадёжная невозможность причинить друг другу смерть была, пожалуй, единственной настоящей и неубиваемой вещью, что у них оставалась.