Пастух на жатве

День интервью с Цезарем висел в воздухе, как последний сладкий глоток перед Ядом. Всё, что было до этого — парад, тренировки, оценка навыков — меркло перед этой финальной возможностью заглянуть в камеры и прямо, без посредников, обратиться к Панему. К спонсорам. К тем, кто мог купить тебе жизнь или ускорить смерть. В гримёрке Десятого дистрикта царила лихорадочная, но сосредоточенная суета. Селестин, сияя, как ёлочная игрушка, завершал свой шедевр. — Теперь ты не просто дикарь, дорогой. — бормотал он, поправляя складки на плече. Наряд Отабека являл собой саму эволюцию «арктического пастуха». Основой стал длинный, строгий сюртук из той же невероятно тонкой, но плотной шерсти цвета тёмного графита. Он был подпоясан широким кожаным ремнём с серебряной пряжкой в виде стилизованной головы волка. Под сюртуком — просторная рубаха из грубого шёлка. Брюки идеального кроя заправлены в высокие сапоги из чёрной, мягкой кожи. Образ кричал: «Я пришёл из холода, я одолел стихию, и теперь я здесь, чтобы покорить вас». И главное — он был обсуждаем. Шёпот о «пастухе-визионере», пущенный Виктором, уже сделал своё дело. С ним хотели иметь дело не как с пушечным мясом, а как с трендсеттером, пусть и смертным. Рядом, в углу, словно тень, стояла Айгерим. Её платье было красивым, но… правильным. «Постушка». Милая, скромная, с фартучком, расшитым стилизованными овечками. Её образ говорил: «Я — жертва обстоятельств, пожалейте меня». После трёх баллов это была единственная возможная стратегия — вызвать жалость. Дверь распахнулась, и ворвалась Скрипица. Она одета во что-то невообразимо розовое и колючее, похожее на взбесившийся кактус. — Мои ягнятки! Звёздный час! — защебетала она, хватая Отабека за подбородок и поворачивая его лицо к свету. — Слушайте вашу мамочку! Цезарь — не монстр. Он — зеркало. Он покажет публике то, что Вы ему позволите. Ты, — она ткнула пальцем с длинным фиолетовым ногтем в грудь Отабека, — должен быть уверенным. Но не наглым! Ты — самородок. Ты — тренд. Ты принёс нам эту чудную шерсть! Вспомни об этом! Говори о красоте простых вещей, о силе традиций, но с огнём в глазах! Дай им почувствовать, что ты не просто выживешь — ты победишь и после этого напишешь мемуары о вязании! Отабек слушал, глядя на её размалёванное лицо. Слова женщины такие же искусственные, как мех на его плечах. Но в них была стратегия. Играй в их игру. Будь тем, кого они уже начали придумывать. — А я? — тихо спросила Айгерим. Скрипица повернулась к ней, и её выражение на миг смягчилось, став почти искренним. — Ты, милая, будешь искренней. Ты боишься. Это нормально. Не пытайся казаться сильной. Покажи свой страх. Скажи, что думаешь о маме. Скажи, что хочешь увидеть весну. Растрогай их. Заставь их плакать в свои носовые платочки. Слёзы — тоже валюта. — Потом Скрипица схватила их за руки. — И помните самое главное: никогда не говорите, что боитесь смерти. Говорите, что боитесь не оправдать надежд. Боитесь не показать всё, на что способны. Боитесь, что ваша история останется нерассказанной. Они покупают не жизнь, а нарратив. Дайте им его! Она выскочила так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и тягостное осознание того, что даже здесь, на пороге смерти, главное — это продать красивую историю. Отабек посмотрел на себя в зеркало. Золотые стрелки у глаз, браслет с чужими кристаллами, этот роскошный, чужеродный наряд. Он был собран, как оружие. Но оружие для какой битвы? Для битвы за внимание. За право не быть забытым в первые минуты. За стеной доносились голоса других трибутов. Грохочущий смех карьеров. Тихий, синхронный шёпот близнецов. И абсолютная, леденящая тишина из гримёрки Первого дистрикта. Юрио и Иаулиана уже были готовы. Они выйдут первыми, как и положено звёздам. Отабек поймал взгляд Айгерим в зеркале. Она поправляла свой фартучек, её пальцы чуть дрожали. Он хотел что-то сказать. Предупредить? Подбодрить? Но слова застряли. Любые слова здесь были бы ложью. Они шли на эшафот, и последнее, что от них требовалось, — это спеть красивую песню для толпы. Они стояли в длинной, узкой и тёмной кулисе, выстроенные в порядке выхода: сначала трибуты Первого дистрикта, затем Второго, и так далее. Отабек старался дышать ровно, сжимая и разжимая кулак в кожаной перчатке, чувствуя под ней холодок чужих кристаллов браслета. И вот в дальнем конце коридора появились они. Юрио шёл первым, как и полагалось юноше из Первого дистрикта. И Отабек… потерял дар речи. Это не тот же самый человек. Вернее, был, но будто вырванный с дурного сна и одетый в свет. На нём не было дурацких, стесняющих движений костюмов-феерий, никаких плащей или каблуков. Простой по крою костюм, но абсолютно безупречный, цвета зимнего неба перед рассветом — холодного, прозрачного голубого оттенка. Матовая ткань, но по лацканам, вдоль швов на рукавах и по краю воротника виднелась тончайшая, почти невидимая вышивка из крошечных серебристо-голубых кристаллов. Они скромно мерцали, как иней на ветке при слабом свете. Этот наряд не пытался его изменить, подавить или превратить в шутку. Он его подчёркивал. Подчёркивал хрупкую, почти неземную грацию его фигуры, бледность кожи, светлую прядь волос, упавшую на лоб. Костюм был удобен. И Юрио в нём… сиял. Он не улыбался ослепительной, вымученной улыбкой с парада. Уголки его губ лишь слегка приподняты в спокойном, почти безмятежном выражении. Он перестал сутулиться, казалось, он наконец-то мог дышать. Великолепный, почти скромный костюм был второй кожей, которая наконец подходила ему. Отабек не мог отвести глаз. В его груди что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту. Потрясение от чистой, неоправданной, ослепительной красоты. Такой красоты он не видел никогда. Ни в лицах капитолийцев, ни в закатах над степью, ни в благородных линиях лучших своих лошадей. Это была красота иного порядка. Хрупкая, как первый ледок, и оттого ещё более завораживающая. И она была здесь, в этом аду, надетой на мальчика, которому оставалось жить считанные минуты. Он вспомнил свой собственный образ — тяжёлый сюртук, мех, золотые стрелки, украденные кристаллы. Всё это попытка создать броню, образ, маску. А у Юрио… то, что ему подходило. Айгерим, стоявшая рядом, тихо ахнула. — Он… Он как принц из старой сказки, — прошептала она без злобы. — Они хотят, чтобы его смерть была самой большой трагедией. И она была права. Юрио, наконец обласканный, одетый в то, что не мучило его, был идеальным героем для этой пьесы. Его уязвимость превратилась в эстетику. Его страх, если он ещё оставался, теперь выглядел как благородная грусть. Юрио прошёл мимо, направляясь к месту выхода. Взглядом скользнул по шеренге ожидающих, задержался на Отабеке. И в его светлых глазах не нашлось место высокомерию, одно лишь лёгкое, едва уловимое признание. Как будто он видел золотые стрелки, браслет, весь этот тщательно сконструированный образ и понимал: «А, и ты тоже играешь. Но по-своему». Потом он отвернулся и встал на своё место, готовый выйти на свет ламп Цезаря Фликермана. Отабек готовился драться. А его главный противник, оказывается, готовился быть вечным. Хотя бы в памяти тех, кто увидит его сегодня. И в этом осознании осела такая горечь, что даже страх перед ареной на мгновение отступил, уступив место горькому, почти профессиональному восхищению палача, увидевшего идеально отточенный клинок, который вот-вот опустят на его же собственную шею. Освещение в студии Цезаря Фликермана ослепительно и безжалостно, но, казалось, Юрио рождён именно для такого света. Он сидел в кресле, поза расслабленная, но не развязная, одна нога легко закинута на другую. Голубой костюм с кристальной искрой при каждом движении делал его похожим на живой драгоценный камень, помещённый на бархатную подушку. — Юрио, — начал Цезарь с одобрительной улыбкой, — мы видели твою потрясающую оценку навыков. Десять баллов! Но многие так и не поняли… чем же ты занимаешься в своём Первом дистрикте? Какое твоё призвание, помимо того, чтобы быть великолепным? — Юрио слегка наклонил голову. Улыбка мазнула его губы так мило, что, не сказав и слова, он уже покорил всех присутствующих. — Я — ювелир, Цезарь. Вернее, был им. Мой дедушка — ювелир, я помогал ему. — Его голос, тихий и чистый, был хорошо слышен в затихшей студии. — Мы создаём красоту. Мы берём холодный камень и огранённый металл и заставляем их поймать свет, чтобы они сияли для кого-то. В Капитолии, я слышал, очень любят блестящие вещи. — Он сделал паузу, давая публике осознать сравнение. — В каком-то смысле, я сам — такое украшение. Меня отобрали, отполировали и теперь… выставляют на всеобщее обозрение. — Глубокомысленно! И скромно! Но скажи, раз уж мы заговорили о твоих талантах… чем ты можешь удивить нас на арене? — Цезарь присвистнул, делая широкие глаза. Юрио не стал расписывать приёмы или хвастаться силой. Он лишь пожал плечами, и в его светлых глазах промелькнула искорка холодного, отстранённого любопытства. — Я, наверное, уже удивил, просто сидя здесь. Посмотрите вокруг. — Он едва заметным жестом кивнул в сторону кулис, где ждали другие трибуты. — Я, кажется, побил все рекорды по количеству врагов, приобретённых ещё до старта. Профи из Второго, лесорубы из Седьмого, даже… некоторые из далёких дистриктов смотрят на меня так, будто я уже украл у них победу. Это ведь интересно, правда? — Интересно? Это взрывоопасно! — засмеялся Цезарь. — Именно, — согласился Юрио. — И это создаёт… динамику. Я думаю, мы увидим, как ребята из совершенно неподходящих дистриктов попытаются собраться в коалицию. Только чтобы найти и поймать меня. «Охоту на фею», так сказать. — Он произнёс это с лёгкой иронией, как будто обсуждал не свою возможную смерть, а сценарий захватывающего шоу. — А что будет, когда они поймут, что я… неуловим? — он мягко продолжил. — Что я знаю арену лучше, потому что умею видеть её не как поле боя, а как инкрустацию, со всеми её изъянами и возможностями? Они передерутся между собой. Из-за разочарования. Из-за злости. Из-за того, что я заставил их объединиться против общего врага, которого они не могут настигнуть. И это будет даже зрелищнее, чем моя собственная смерть. Если она, конечно, случится. — В зале повисла тишина, а потом раздался смех Цезаря — громкий, искренний, восхищённый. — Боже мой, да у тебя целая стратегия, построенная на том, чтобы тебя ненавидели! Это гениально! Но скажи, с такими перспективами… У тебя вообще есть союзники? — Юрио впервые за всё интервью позволил себе более открытую, почти солнечную улыбку. Он обвёл взглядом студию, камеры, невидимую, но ощутимую многомиллионную аудиторию Капитолия. — Союзники? Цезарь, у меня в союзниках… весь Капитолий. Вы же любите красивые истории? Истории о недосягаемой красоте, которую хотят запятнать, но не могут. Истории о том, как один против всех не просто выживает, а ведёт за собой эту «всю» толпу, за нос, прямо к краю пропасти. Вы будете болеть за меня. Не потому что я сильнейший. А потому что я сделаю ваше шоу… незабываемым. — Цезарь откинулся на спинку кресла, сражённый. — Ну что ж, — произнёс он, обращаясь уже к камерам. — Кажется, у нас появился фаворит не по силе, а по… предвидению. Юрио, ты не ювелир. Ты — драматург. И мои друзья, — его голос стал заговорщицким, — я обещаю вам, это будет самое захватывающее шоу, которое вы когда-либо видели. Интервью закончилось под взрыв аплодисментов. Юрио уходил со сцены тем же спокойным, грациозным шагом. Он создал образ непобедимого сюжета. Он продал публике не себя, а идею — идею того, что охота на него станет центральной интригой Игр, и что в конечном итоге, даже если он проиграет, он уже выиграл, превратив свою собственную жизнь и смерть в самое дорогое и блестящее украшение в коллекции Капитолия. А против такого оружия у простого ножа-крюка или грубой силы не было никаких шансов. Иаулиана вышла, и это было жалкое зрелище. Хрупкая, как и ее напарник, но лишённая его каменной оболочки. В роскошном платье, усыпанном перьями, она напоминала раненую птицу, попавшую под колесо повозки. Цезарь пытался её разговорить, шутил, задавал наводящие вопросы о Первом дистрикте, о её дружбе с Юрио. В ответ он получал односложные запинки, дрожащий голос и широко распахнутые, полные чистого животного ужаса глаза. Она просто молчала, как мышь, на которую направили луч лампы, и, кажется, вот-вот расплачется или упадёт в обморок. Её интервью провалилось с оглушительным треском. Зал смотрел на неё с лёгким отвращением и разочарованием: такую неинтересно убивать, такую даже жалко. Цезарь поспешил отпустить её, и она, спотыкаясь, сбежала со сцены, окончательно разбив образ идеальной, смертоносной «пары фей». Потом пошли профи. Парень и девушка из Второго дистрикта, Гронд и его напарница, привычно полны кипящей, агрессивной бравады. Гронд, все еще залепленный пластырем на щеке, там, где была царапина от Юрио, клялся, что «сделает из этой жемчужины ожерелье для своих сапог», и хвастался грубой силой. Его напарница говорила о грации и жестокости как о двух сторонах одной медали. Зал ревел от восторга: второй дистрикт любим публикой. Трибуты из Третьего дистрикта, мальчик и девочка с бледными лицами и нервными подергиваниями, говорили о «вероятностях», «тактических преимуществах» и «коротких замыканиях» скучно, странно, но в своей странности предсказуемо. И так по цепочке. Дистрикт за дистриктом. Кто-то рыдал, кто-то хвастался, кто-то молился. Отабек почти не слушал. Он стоял, сгорбившись, уставившись в свои ладони, но видел перед собой не их, а образ, выжженный в памяти. Юрио. Иаулиана. Две стороны одной медали, отчеканенной в Первом дистрикте. Один — холодный, отточенный скальпель, играющий в игру системы лучше, чем сама система. Другая — сломанная рукоять этого скальпеля. Оба обречены. Оба несли в себе смерть — для других и для себя. Он видел столько его граней за эти несколько дней. Истерику в темном коридоре, когда тот рвал свой костюм, задыхаясь от ненависти к этому больному фарсу. Спокойную, безэмоциональную точность на тренировках, где тот говорил об планах убийства. Вспышку ярости у фонтана — животной, неконтролируемой, когда его холодный расчет дал сбой из-за пары оскорблений. И теперь — ослепительную, ледяную маску на сцене, издевательски откровенную и потому еще более страшную. Какой он на самом деле? Пастух привык читать животных: по взгляду, по напряжению мышц, по дрожи в ноздрях. Но этот юноша оказался сложнее любого зверя. В нем сочетались хрупкость сабли и прочность булата, ум ребенка-вундеркинда и раны загнанного зверька. Он думал не о стратегии, не об Арене, не о выживании. Глупые, иррациональные мысли лезли в голову. Хочу увидеть его снова. Не на экране. Не через толпу. Просто увидеть. Услышать его тихий, ровный голос. Спросить… Спросить, боится ли он на самом деле. Перед смертью. Моей смертью, его смертью. Это было безумием. Сентиментальной глупостью, за которую на Арене платят кровью. Но он не мог выбросить это из головы. Браслет с кристаллами жег кожу на запястье, как клеймо. Шеренга трибутов пустела. Имена называли одно за другим. В зале то вспыхивал смех, то повисала напряженная тишина, то гремели овации. Это был последний спектакль перед бойней. И Отабек, всю жизнь ценивший тишину и простоту, чувствовал, как его тошнит от этого гвалта, от этих лиц, жаждущих зрелища. «Отабек Алтын, Дистрикт Десять!» Его имя прозвучало, как удар хлыста. Вспыхнули прожекторы. Музыка сменилась на что-то степенное, с отзвуками далеких, холодных ветров — тема «арктического пастуха». Все мысли о Юрио резко обрубились, ушли вглубь, заперлись под слоем мгновенно налетевшего холодного расчета. Он встал. Его лицо, обычно выразительное в своей угрюмости, стало маской — чуть надменной, уверенной, с прищуром человека, который видит цель. Таким его хотели видеть. Таким он и будет. Он вышел на сцену, навстречу ослепительному свету и ждущему Цезарю, чувствуя на себе тысячи взглядов. Где-то там, в темноте за кулисами, возможно, смотрел на него и Юрио. А может, и нет. Отабек сел в кресло для интервью, позволив себе легкую, почти дерзкую улыбку — ту самую, что он репетировал. Его шерстяной костюм, символ капитолийского лицемерия, был ему теперь тесен. — Отабек Алтын! — Цезарь обвел зал широким жестом. — Наш скромный визионер из Десятого! Парень, который, сам того не зная, задал тренд на весь сезон! Расскажи, как пришла в голову идея — носить шерсть с такой… дикой, яркой вышивкой? Вот же сукин сын, Виктор, — промчалась в голове Отабека ядовитая мысль. Связал мне эту петлю на шее из собственной лжи. В Десятом умели стричь, мыть, чесать грубую овечью шерсть. Изредка — ткать что-то простое. Но эти изящные узоры? Это было капитолийское извращение. Но он улыбнулся. Широко, неестественно, чувствуя, как напрягаются скулы. — Когда работаешь на ветру, — его голос прозвучал глубоковато, уверенно, — ценишь не только тепло, но и красоту. Почему утилитарное не может быть прекрасным? Я просто… увидел цветные нитки и подумал: а почему бы и нет? — Ложь лилась так гладко, что его самого тошнило. Зал ахнул от умиления. «Наивный гений!», «Простое решение!». — Так ты, значит, и вяжешь сам? — подыграл Цезарь, подмигнув публике. — Это то, чему я очень хочу научиться, — Отабек сделал паузу, глядя вдаль с видом мечтателя. — Сразу после того, как вырежу всех на этой арене, конечно. Может, сразу после Игр. А этот узор… — он провел рукой по сложной голубой вышивке на груди, — я набросал его сам, после тренировок. Научился держать иглу почти так же уверенно, как и нож. Еще одна ложь. Эту абстракцию нарисовал Селестин, вдохновляясь «линиями арктических ветров». Но публика заглотила наживку. Аплодисменты стали теплее. Он превращался из дикаря в эксцентричного художника. Это безопаснее, чем образ кровожадного мясника. — Перейдем к серьезному! — Цезарь сменил тему. — Твоя демонстрация навыков! Всем запомнился этот хлыст, этот аркан! Ты не убил этих жертв. Почему? — Отабек пожал плечами, позволив улыбке стать чуть хищнее. — Я знаю животных. Знаю, как они думают, как пугаются, как нападают. — Он посмотрел прямо в камеру, и его темные глаза, обычно скрытые под прямым взглядом, вдруг стали пронзительными. — Люди на Арене… они ведь тоже своего рода животные, не так ли? Загнанные в угол, движимые инстинктами. Аркан не убивает сразу. Он обездвиживает. Контролирует. А иногда, чтобы выжить, контроль важнее убийства. В зале на секунду воцарилась тишина, а затем взорвалась новыми аплодисментами. Это было умно. Цинично, но умно. — Блестяще! А теперь вопрос о наставнике. Твой ментор, Кацуки Юри… — Цезарь сделал скорбное лицо. — Он, скажем так, не самый… активный победитель. Не обижает ли тебя его… апатия? — Отабек заставил свой взгляд смягчиться. Вспомнил жалкую, согбенную фигуру Юри в поезде, его испорченные очки и тихий голос, предрекавший смерть. — Кацуки Юри выжил, — сказал Отабек четко, перекрывая начавшийся в зале смешок. — Он выжил, когда это казалось невозможным. И он дал мне самый ценный совет: не геройствовать. Выживать. А что касается его апатии… — Отабек сделал паузу, будто подбирая слова. Ври, ври дальше. — Если я выиграю, я хочу стать ментором Десятого. Чтобы у него, наконец, появился шанс… начать жить. А не просто существовать. Это было настолько неожиданно, благородно и глупо, что у Цезаря на мгновение пропал дар речи, а в зале послышались сдавленные всхлипы. Они покупались на это! Покупались на образ одинокого волка с золотым сердцем, который хочет спасти своего сломленного наставника. Лицемерная, кровожадная толпа умилялась сантиментам. — Отабек, это… потрясающе, — прошептал Цезарь, драматично приложив руку к сердцу. — Последний вопрос. Союзники на Арене. Кого ты видишь в своей команде? Отабек откинулся на спинку кресла, его лицо снова стало непроницаемым. Он обвел взглядом трибунскую ложу, где сидели остальные. Его взгляд скользнул по Гронду, по близнецам из Седьмого, по бледной Иаулиане… и на секунду задержался на той точке в тени, где, как он знал, сидел Юрио. — Я не хочу брать обузу, — сказал он откровенно, и зал затаил дыхание от такой наглости. — Буду работать один. Но… — он снова сделал паузу, будто раздумывая, стоит ли выдавать секрет. — Если какая-нибудь красивая картинка решит, что хочет за моей спиной пережить первые дни… Пусть знает: я держу слово. — Он снова посмотрел туда, в тень, и голос его прозвучал громко, четко, на всю площадь. — Например, Юрио из Первого. Если он решит войти в коалицию… Я публично обещаю ему свою защиту. Тишина была оглушительной. А потом зал взревел. Со стороны это выглядело как нечто невероятное: циничный вызов, смешанный с рыцарским жестом. Одним выстрелом он назвал Юрио «красивой картинкой» — унизил, и тут же предложил ему защиту — возвысил. Это определенно дерзко, рискованно и идеально для шоу. Он бросал вызов карьерам, нарывался на их гнев, но при этом выглядел благородным дикарем, пленившимся самой красивой и опасной игрушкой Капитолия. Признание в любви, — с отвращением подумал Отабек, вставая под грохот оваций. Еще одна ложь для этой прогнившей толпы. Пусть думают, что я в него влюблен. Пусть думают, что это часть игры. Но, спускаясь со сцены, он поймал себя на мысли, что ищет холодный, оценивающий взгляд. И часть этой лжи — та часть, где он обещал защиту, — вдруг показалась ему самой страшной правдой из всех, что он сказал сегодня.

***

Последний вечер в Капитолии являл собой оглушительный фарс. «Праздник во время чумы», — думал Отабек, прижавшись к стене в углу зала. Он наблюдал, как Виктор, сияющий и ядовитый, вел под руку бледного, как привидение, Юрио. Говорили, что на вечеринку может пожаловать сам президент. И, кажется, именно это стало последней каплей. Отабек увидел, как лицо Юрио, и без того восковое, окончательно потеряло последние краски. Он что-то резко сказал Виктору, тот нахмурился, попытался удержать, но Юрио вырвался, как зверь из капкана, готовый переломать кости ради свободы. И исчез в одном из бесчисленных боковых проходов. Что-то внутри Отабека ёкнуло. Не разум, а что-то глубже, инстинктивное. Он оторвался от стены и пошел за ним. Увидеть его живого, настоящего, без толпы вокруг, без Виктора и камер, найти, отыскать стало единственной его целью на этом балу. Юноша рванул так, будто знал этот большой дворец, бежал куда-то вперед, и Отабек, как пастух, брел за своей единственной целью чуть на расстоянии. За поворотом дверь хлопнула каким-то стеклянным отзвуком, и Отабек увидел его. Юрио в красоте оранжереи задыхался. Стоял, вцепившись пальцами в край стола, его тонкое тело сотрясали беззвучные спазмы. В темноте Отабек не мог разглядеть красот замкнутой в стекло природы, единственное, что стоило его внимания, так это Юрио, кажется, его сжирала паника, тревога и страх, все вместе, не оставляя шанса на спасение. Он дернулся, когда Отабек переступил порог влажной оранжереи. И вгляделся в его лицо. — Всё… всё бесполезно, — выдохнул он, не оборачиваясь, будто чувствуя немой вопрос Отабека. Его голос был хриплым, сорванным. — Он сказал… президент чтит договор с районами. Чтобы я… «показал почтение». Я не подписывал этот договор! Я не могу! Я не… — Юрио громко всхлипнул, сжираемый осознанием. — Последний день моей жизни, Отабек. Он был ещё до Жатвы. В тот момент, когда меня отобрали в эту… эту программу. Я уже мёртв. Я — ходячий труп. И все это знают! — Он говорил быстро, сбивчиво, слова вылетали, как осколки. — Они думают, я опасный игрок? Это ложь. Я никогда никого не убивал. Я боюсь темноты. Боюсь громких звуков. У меня панические атаки, когда вокруг больше трёх человек! Я… — Он закашлялся, давясь смехом и слезами. — Я не смогу. Завтра я просто встану и позволю первому встречному… Я не хочу ждать. Ждать невозможно. Понимаешь? Он сделал шаг к Отабеку. Его глаза молили. — Сверни мне шею. Сделай это сейчас. Ты сильный. Ты знаешь, как. Это будет милосердно. Быстро. Я умоляю тебя. Убей меня. Пожалуйста! — Он подставил свою хрупкую, бледную шею, закрыв глаза. Длинные ресницы дрожали на щеках. Он ждал удара. Освобождения. Отабек слушал. Не перебивал. Вся его циничная рассудочность, все планы рассыпались в прах перед этой нагой, животной правдой. Но он не мог убить такое прекрасное существо. Желал ему смерти, да, но быстрой, безболезненной, от рук какого-нибудь профи за две-три секунды. Но более всего он желал ему жизни, чтобы он цвел и улыбался, чтобы не был привязан к ментору, чтобы не боялся и не плакал. Но все это невозможно. Ему, такому красивому, умному, легкому человеку, суждено умереть. И именно поэтому вместо того, чтобы нанести удар, Отабек поступил вопреки всему: логике, выживанию, осторожности. Он шагнул вперёд, его сильная, грубая рука обхватила бледную шею, которую он должен был сломать. И резко, почти грубо притянул Юрио к себе прижавшись ртом к его полуоткрытым губам. В поцелуе, о котором он даже не мечтал, но глубоко внутри хотел, скопилась вся ярость на весь мир, который довёл хрупкого человека до такого, и что-то ещё… Жажда прикоснуться к этой обречённой красоте, как к чему-то живому, пока оно ещё дышит. Юрио замер. Его тело, готовое к удару, обмякло от шока. Потом раздался сдавленный звук, похожий на стон, и он сломался, упал в новый виток истерики, в тихие, бесконечные рыдания. Он вцепился руками в шерстяной пиджак Отабека, пряча лицо у него на груди, и плакал, плакал так, как будто не плакал никогда, просто как ребенок, которому очень страшно и больно. — Жить осталось одну ночь, — прошептал наконец Юрио, первый в жизни поцелуй оказался таким болезненным, почти смертельным. — Всего одну ночь. Я не хочу умирать, не узнав, — прошептал он в грубую ткань, его голос был сорванным, но уже без истерики. Только с бесконечной усталостью и горечью. — Даже если… если чудо случится и я выживу. Это не избавит меня. Отабек молчал, просто продолжая гладить его волосы тяжелой, уверенной рукой. Юрио — его награда, его боль и спасение. Он сам того не ведая оставил всю свою жизнь в прошлом, находясь здесь и сейчас только с ним. — Ты не знаешь, что бывает с победителями, — сказал Юрио, отрываясь и откидывая голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза, красные от слез, были бездонными колодцами страха и знания. — Особенно с… красивыми. Не с такими, как твой Юри. С такими, как я. Или Виктор. — Он замолчал, глотая воздух, словно каждое слово отравляло его. — Спонсоры… Они помогают не из благотворительности. Они смотрят на парад, на интервью и выбирают. Как на рынке. Самые красивые, самые… зрелищные. Уже до Игр я получил с десяток «приглашений» через Виктора. На «ужин». На «просмотр частной коллекции». — Он криво усмехнулся. — Виктор защищает меня, говорит им, что я еще не победил, что товар должен дойти до покупателя в первозданном виде. А после победы… после победы тебя ждут в комнатах их дворцов. Ты становишься вещью, проституткой для самых влиятельных. И отказаться нельзя. Потому что они дали тебе жизнь. И могут ее забрать. Победа — это не свобода, Отабек. Для таких, как я, это пожизненное рабство, только язык не отрывают. Отабек слушал, и его лицо становилось все жестче, каменело. Он слышал шепотки, догадывался о грязи, но чтобы так откровенно, так цинично… Его рука на затылке Юрио сжалась сильнее, не причиняя боли, но выражая ярость. — Поэтому, — Юрио закрыл глаза, его длинные ресницы бросили тени на синяки под глазами. — Поэтому я умоляю. Я слышал, ты сказал, что хочешь меня защитить… Отабек, ты сказал, будто любишь меня. Я тоже, наверное, тоже. Мне жить осталось сутки, я уже не полюблю никого. Поэтому я прошу тебя. Пусть первый… Пусть единственный за всю мою короткую жизнь… будешь ты. Чтобы если… если мне не повезет выжить и я очнусь в одной из тех комнат… У меня было хоть одно хорошее воспоминание. Мое. Наше. Влажный воздух оранжереи внезапно стал густым и тяжелым, как сама ночь за стеклами. Слова Юрио повисли между ними мольбой, от которой сжималось горло. Отабек не ответил. Он не мог найти слов. Вся его жизнь в Дистрикте — грубая сила, ясность движений, запах крови и земли — не готовила его к этому. К тому, чтобы держать на руках хрустальную душу, которая сама просится разбиться. Его рука, все еще лежавшая на затылке Юрио, дрогнула от нахлынувшей, всесокрушающей волны чувств, которые он не умел называть. Должно быть, невыносимое желание защитить, зная, что спастись не удастся. Алтын наклонился, впитывая его чуть цитрусовый запах. Его лоб коснулся горячего, влажного от страха лба Юрио. Дыхание смешалось — неровное, срывающееся в почти истерику у одного и глубокое, тяжелое у другого. — Я боюсь, — прошептал Юрио, и это признание, вырвавшееся наружу, казалось, стоило ему большего мужества, чем все участие в таком кошмаре, как Голодные игры. — Я тоже, — ответил Отабек, не ожидая от себя такой искренности. Он говорил в ритм их дыхания. — Я боюсь сделать тебе больно. Я не… Я не из тех, кого выбирают для нежности. Юрио медленно, будто двигаясь сквозь воду, поднял руку. Его тонкие, холодные пальцы коснулись щеки Отабека, провели по скуле, нащупали напряженную челюсть. — Главное, что ты меня выбрал, — сказал он тихо. — Когда пообещал защитить, для меня этого достаточно. Отабек наклонился, закрыв глаза. Прикосновения нежной руки грели все в его душе, и Юрио прикоснулся к его щеке, целуя скулу, что только что гладил. Пастух в ответ прижал губы к его внутренней стороне запястья, туда, где тонкой кожей стучал бешеный пульс. «Я чувствую твою жизнь. Я чту ее». Юрио вздохнул, и его пальцы мягко вплелись в волосы Отабека, гладкий с короткими волосками затылок, и притянул его к своим губам, приглашая. Отабек двигался неуверенно, сдерживая всю свою грубую силу, превращая ее в бесконечное терпение. Он давил, отступал, снова касался, учился по ответному давлению, по едва уловимым движениям губ Юрио. Так боялся все испортить, навредить его легкости, сломать ее своими варварскими захватами. — Вот так, — выдохнул Юрио, отрываясь на миллиметр, и Отабек разглядел влажный блеск на его губах в тусклом теплом свете. Он казался выдумкой, но Юрио реален, как и завтрашний день. — Ты… Ты все делаешь правильно. Отабек дрожащими пальцами нашел первую пуговицу на изящной рубашке Юрио. Серебряная, холодная крутилась в его руке, он не торопился его раздеть, все смотрел на свои темные руки на этом хрупком фоне. — Дай, — тихо сказал Юрио и сам начал расстегивать, его тонкие, чуть розовые пальцы двигались быстрее, но не от нетерпения, а чтобы освободить Отабека от этой ноши, от ощущения, что он что-то портит. Рубашка соскользнула с его плеч, и он снова вздрогнул от прохлады воздуха, встал, позволяя смотреть на кожу. В тусклом свете казалась почти перламутровой, пронизанной голубыми тенями. Отабек, завороженный, снял свой пиджак и рубашку одним неловким движением. И перед Юрио предстал контрастный мир: загорелая, шершавая кожа, рельеф мышц, пастуший загар на шее, старые белые шрамы от кнута миротворцев. Видно, Отабек чем-то провинился, и ему стало так отчаянно жалко того, кто страдал всю свою жизнь. — Ты настоящий, — но он не осмелился испугаться его, шагнул ближе и приложил ладонь к груди Отабека, прямо над сердцем. Сильные, ровные удары отдавались в его холодной ладони. — Ты красивый. Самый красивый из всех. Именно он, хрупкий Юрио, повел их дальше. Он нашел в углу оранжереи, за стеной из папоротников, низкий, широкий диван из искусственной замши, оставленный, вероятно, для уставших садовников. — Согрей меня, — Юрио опустился на него первый, полностью обнажаясь, стыдясь и прося о большем. Теперь они могли видеть друг друга целиком, в мыслях Юрио они подходили друг другу, и потому Отабек, послушный именно его руке, лег на бок, опираясь на локоть, ограждая Юрио своим телом от всего мира. Его большая, теплая ладонь легла на холодную кожу живота Юрио, просто грея, не двигаясь. — Расскажи, — попросил Отабек, его голос чуть срывается сдерживаемых чувств. — Расскажи, что… что для тебя хорошо. Я не хочу гадать. — Юрио закрыл глаза, его ресницы отбрасывали длинные тени. — Медленно. Все медленно. И… говори со мной. Не переставай. Пусть я слышу только твой голос. И Отабек заговорил. Говорил шепотом, в который превратился его хриплый голос. Он не говорил о любви — это слово было слишком огромным и чужим. Он говорил о том, что видел и чувствовал. — Твоя кожа… как первый снег в горах, на который падает солнце. Холодный и светящийся изнутри. Твои ресницы… они длиннее, чем казалось. Я боюсь дышать, чтобы не спугнуть тебя. — Его дыхание застряло в груди. Он боялся пошевелиться, боялся, что это хрустальное спокойствие между ними рассыплется от одного неловкого движения. Пастух смотрел, как приглушенный свет из окна скользит по вискам и контуру изящного носа, по влажной после слез коже, и чувствовал, как его собственное сердце бьется гулко, как набат. И тогда Юрио сам пошевелился. Нежно, почти неслышно. Он приподнялся на локте, его тень упала на лицо Отабека. — Я… Я хочу, — прошептал Юрио, и его голос был едва слышен, но абсолютно тверд. Он опустился легкими поцелуями ко лбу, к векам, к вискам. — Вот здесь, — шептал он, касаясь губами небольшого шрама над бровью Отабека, — ты сильный. А здесь… — его губы скользнули к уголку напряженного рта, — ты заботился о ком-то, кроме себя. — Моя сестра… — начал Отабек, но слова застряли в горле от этого невыносимо нежного внимания. — Ко мне никто никогда так… так не прикасался, — выдохнул Юрио, пряча лицо у него на плече, но его губы по-прежнему шептали в кожу. — Никто ко мне так не относился. Никто бы не пошел за мной в пыточную… а ты пошел. Отабек наконец смог вдохнуть. Глубоко, с дрожью. Его большие, неуклюжие руки поднялись и снова легли на спину Юрио, он позволил себе ответить. Поцелуями куда тяжелее, увереннее, но не менее благоговейными. Он целовал висок Юрио, чувствуя тонкую пульсацию крови, место, где начинались мягкие светлые волосы. Затем коснулся губами хрупкой шеи, которую просили сломать, и его губы лишь мягко обнимали ее, ощущая каждый вздох, содрогание коротких мышц. — Покажи мне, — вдруг попросил Юрио, отрываясь. Его глаза в полумраке совсем заволокло какой-то тягучей лаской. — Я ничего не знаю, покажи, как это бывает. — Отабек растерялся. Его опыт ограничивался наблюдением грубых шуток в сараях Дистрикта и инстинктами выживания. Он не знал, как «показывать хорошее». Но он знал, как успокоить испуганного ягненка. Как согреть замерзшего. Его движения снова стали медленными, исследовательскими, но теперь ведомыми не только осторожностью, но и желанием дарить. Он откинул свою рубашку, которую набросил на них, скрывая стыд, и его рука, шершавая и теплая, легла плашмя на холодную кожу живота Юрио. Тот вздрогнул, но не отпрянул, прикрыл глаза, полностью доверяясь. Рука Отабека медленно, круговыми движениями согревала его холодную розоватую кожу. Потом, чувствуя, как под ладонью учащается дыхание и чуть напрягаются мышцы, медленно расширял круги, поднимаясь к груди, спускаясь к бедрам, всегда избегая самых интимных, пугающих мест. Он гладил его бок, ребра, яркие кости таза, ключицу — просто потому, что они были частью Юрио. Потому, что они были красивы в своей хрупкости. — Здесь? — тихо спросил Отабек, когда его большой палец случайно провел по соску Юрио, и все его тело вздрогнуло уже по-другому, от яркой вспышки нового, странного ощущения. Юрио не ответил словами, в ответ издал короткий, перехваченный звук, похожий на всхлип, и его рука схватила руку Отабека, чтобы прижать к коже крепче. Глаза широко открылись с таким наивным детским удивлением. — Это… Что это? — выдохнул он. — Не знаю, — честно сказал Отабек, ошеломленный силой реакции. Он повторил движение, уже намеренно, внимательно наблюдая за лицом Юрио. За тем, как губы его приоткрылись, как дыхание стало прерывистым, как легкий румянец выступил на бледных щеках. Алтын с замиранием сердца следил, как его губы, коснувшиеся хрупкой, бледной кожи груди Юрио, вызывали новый, мелкий трепет. Под его прикосновением тонкое тело выгибалось, словно растение к солнцу, а дыхание становилось неровным, горячим. Он сам чувствовал, как нарастающее напряжение пульсирует у него в висках и скручивает тугим узлом внизу живота — грубое, знакомое, но сейчас окрашенное совершенно новым, щемящим чувством. — Вот… Вот так, — прошептал Юрио, и его голос звучал сдавленно, будто он боялся его выпустить. — Не переставай. Отабек не переставал. Его губы и язык исследовали мягкие изгибы, находили упругость соска, и каждый раз, когда он касался его языком, Юрио вздрагивал всем телом, издавая тихие, беспомощные звуки. Отабек чувствовал, как возбуждение нарастает в них обоих, становится почти осязаемым, тяжелым. На секунду оторвался, чтобы перевести дух, и его взгляд упал на смущенное, растерянное лицо Юрио. — Знаешь, — начал Отабек неуверенно, его слова спотыкались о собственную неловкость. — Что если… погладить. Медленно. Это может помочь справиться… — Юрио замер. Его глаза, полные тумана наслаждения, на миг прояснились, в них мелькнула тень старого страха. — Учителя… в Академии. Они ругали за такое. Говорили, это слабость, недостойная для мужа Панема. За это… наказывали холодом и одиночной камерой. Слова повисли в воздухе, горькие и острые. Отабек почувствовал, как ярость, горячая и бесполезная, кольнула его под ребра. Они отняли у него даже это? Даже право на простое человеческое удовольствие? — Это не слабость, — сказал он твердо, его голос прозвучал почти сурово. Он взял руку Юрио и прижал ее к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу. — Это… правда. Тело ведь говорит, что оно живое. Что оно чувствует. И это… это хорошо. Он видел, как в глазах Юрио происходит борьба — между вбитым годами страхом и новым, трепетным доверием. Доверие победило. Юрио кивнул, почти незаметно, и снова закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Отабек понимал, что для Юрио все это — неизведанная земля. Он, вероятно, никогда не касался себя так, не позволял себе исследовать эти ощущения, заглушенные страхом и дисциплиной юного нетронутого. Все это наполняло Отабека странной, горькой нежностью. Каким потрясающим его сделали, и он так наивно и трепетно отдавался в его руки. Сдерживая собственное нетерпение, Алтын медленно плюнул себе в ладонь, смущенно отвернувшись. Грубый, пастуший жест, который здесь, в этой хрустальной оранжерее, казался кощунственным и бесконечно правдивым. Он согрел влагу в своих руках, а потом, затаив дыхание, осторожно обхватил ладонью возбуждение Юрио. — Отабек! — Тот вскрикнул негромко, резко, всем телом дернувшись вперед, как от удара током, без всякого места для боли. В широко раскрытых глазах отразился шок, растерянность и прорывающееся сквозь запреты наслаждение. — Тихо, все хорошо, — бормотал Отабек, начиная медленно, осторожно двигать рукой. Он наблюдал за каждым изменением в лице Юрио, учился по его дыханию, по тому, как его пальцы впиваются в его плечо. — Тебе хорошо. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. И Юрио отдался. Его стоны, сначала сдавленные, робкие, стали вырываться наружу — тихие, высокие, полные изумления и нарастающей, неконтролируемой волны. Он не умел скрывать это, не умел притворяться. Каждый звук его тела чистый и настоящий, как первая гроза после засухи. Стоны мольбы, благодарности и чего-то беззащитного, что заставляло сердце Отабека сжиматься. Глядя на него, чувствовал, как комок подступает к горлу. Он видел, как на бледной, прекрасной коже выступает румянец, как губы приоткрываются в немом крике, как все это неземное, хрупкое существо трепещет в его руке, доверяя ему самую интимную, самую живую часть себя. Он такой красивый, — думал Отабек, и мысль эта была пронзительной и горькой. Такой красивый, и это все, что я могу ему дать. Одно мгновение. Одну ночь настоящего. От этой мысли внутри него почти плакало что-то большое и бессильное. Он наклонился и прижался губами к влажному виску Юрио, шепча на своем языке бессвязные слова — утешение, похвалу, прощание — все в одном. Когда волна накрыла Юрио, он замер, его тело выгнулось в немой, протяжной судороге со стоном освобождения. Он утонул в ощущениях, совершенно новых, всепоглощающих, а Отабек держал его, не отпуская из кольца своих рук. Юрио лежал, раскинувшись, его грудь быстро вздымалась, кажется, он узнал о себе нечто новое, загадочное и прекрасное. Отабек осторожно убрал руку, притянул его к себе, прижал к своей груди, пытаясь согреть, укрыть, сохранить. — Спасибо, — выдохнул Юрио в его кожу, теплым дыханием оставил черту прошлой боли и живого настоящего. — Я не знал… Я не думал, что так бывает. Отабек лишь крепче обнял его, слова здесь лишние. Он гладил его по волосам, по спине, чувствуя, как-то напряжение, что сковывало Юрио с самой Жатвы, наконец-то уходит, оставляя после себя лишь хрупкую, беззащитную раскрытость перед нежным варваром. Юрио перевернулся, прижавшись щекой к груди Отабека, слушая, как утихает бешеный гул в его собственных ушах. Потом он медленно приподнял голову. Его глаза, все еще влажные и по-детски удивленные, изучали лицо Отабека. — А ты? Тебе… тоже было хорошо? — Вопрос его настолько прост и настолько искренний, лишенный всякого эгоизма, что Отабек потерял дар речи. Глупая, щемящая нежность перехватила ему горло, и всякие иные мысли ушли на второй план. — Видеть тебя… таким, — с трудом выдавил он, его рука сама потянулась, чтобы отвести влажную прядь со лба Юрио. — Это… больше, чем «хорошо». Для меня. Но Юрио не удовлетворился этим. В его взгляде, все еще расплывчатом от удовольствия, вспыхнула юная горящая искра, смешанная теперь с чем-то новым — с желанием дарить. Он, всегда бывший объектом чьих-то планов, сам захотел стать активным участником. Инициатором. — Покажи, — мягко настоял он. И, прежде чем Отабек успел что-то понять или испугаться своей грубости, Юрио наклонился и поцеловал его медленно, по-взрослому, как им уже понравилось, целовал его, как будто хотел через прикосновение губ и языка понять все — всю его боль, всю его силу, все его скрытые мысли. Отабек, оглушенный, ответил той же мерой, его руки впились в тонкие плечи Юрио, притягивая его ближе, стирая последние крохи расстояния. Возбуждение, так и не утихавшее до конца, вспыхнуло с новой, обжигающей силой. Отабек, потеряв голову от этих поцелуев, от доверчивости в его руках, от невыносимой нежности момента, инстинктивно опустил руку между своих собственных напряженных бедер. С движеним столь резкими, нетерпеливыми, продиктованными долгим сдерживанием и грубой правдой желания. Сжал себя, глотая воздух с его губ, стараясь думать только о том, как юноша прекрасен рядом с ним, как тот хочет узнать его еще ближе. И тут случилось неожиданное. Холодные, тонкие пальцы Юрио накрыли его смуглую руку. Остановили ее порывистое движение. — Бек, пусти, — просто прошептал Юрио, возводя свой интерес куда-то близко-близко и так же нежно, как и он, ведя ладонью по нему. Отабек замер, его разум на миг отказался понимать. Он видел, как эти изящные, смертоносные пальцы, способные наносить точные удары, неуверенно, но настойчиво обвиняют его собственное возбуждение. Орган в руке Юрио казался чем-то монструозным, слишком грубым и земным для такого хрупкого создания. — Ты не должен… — начал он хрипло, но Юрио снова поцеловал его, заставляя замолчать. — Я хочу, — прошептал Юрио ему в губы, и его пальцы осторожно сжались, перенимая ритм. Он учился на ощупь, наблюдая за лицом Отабека, за тем, как его глаза закатываются, как челюсть напрягается. — Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Со мной. Пока… пока мы здесь. Это просто невыносимо. Невыносимо оттого, что в этих словах не собралось ни капли той высокомерной, холодной расчетливости, которую Отабек ожидал от трибута Первого. Вместо этого перед ним оказался живой человек. Испуганный, красивый, невероятно смелый в своей уязвимости. Отабек не мог больше сдерживаться. Он сдался на милость этим неумелым, нежным прикосновениям. Его собственные руки обняли Юрио, прижали его к себе так крепко, как будто мог вобрать в себя, спрятать под ребра, унести с собой. Он заглушал свои стоны в поцелуях, в шее Юрио, но они вырывались — низкие, хриплые, полные такого накала чувств, которые не имели названия. В этот момент, на самом краю, глядя в широко раскрытые, доверчивые глаза Юрио, Отабек понял. Понял, что все его нутро кричит. Кричит не о жалости, не о желании защитить. Кричит о чем-то большем, страшном и прекрасном. О любви. Той, о которой в Дистрикте 10 говорили с усмешкой, называя слабостью. И он был слаб. Слаб перед этой хрупкостью, перед этой красотой, перед этой несправедливой, чудесной близостью. Он не мог сказать это вслух. Слова застряли комом в горле, смешавшись со стоном, который вырвался наружу, когда волна наконец накрыла его, унося прочь все, кроме ощущения этого тела в его объятиях. Он дрожал, прижимая к себе Юрио, пряча лицо в его волосах, и внутри него разрывалось что-то огромное и бесформенное — восторг, отчаяние, благодарность и леденящий ужас от осознания, что он только что отдал кусок своей души тому, кого, скорее всего, завтра придется потерять. Когда дрожь утихла, они лежали, тяжело дыша, сплетенные в один клубок. Юрио не спрашивал больше ни о чем. Он просто гладил ладонью мощную, вздымающуюся грудь Отабека, прислушиваясь к тому, как бешеный ритм сердца постепенно замедляется. — Ты не такой, как я думал, — тихо сказал наконец Отабек, его губы коснулись макушки Юрио. — В Первом… Я думал, все как Виктор. Или как карьеры. Юрио слабо усмехнулся, его дыхание тепло струилось по коже Отабека. — Я думал, в Десятом все только сильные и грубые. А оказалось… — он не договорил, но Отабек почувствовал, как его рука сжимает его ладонь. Оказалось, что любовь — не слабость, а последнее и самое страшное оружие, потому что, обретя ее, терять становится в тысячу раз больнее. Но сказать это вслух они не могли. Ни тот, ни другой. Они просто держались друг за друга в предрассветной тьме, зная, что с первыми лучами солнца начнется их последний день.