Kitchen floor

Не поймите неправильно, нет, Авантюрина более чем устраивает его жизнь. Ну, во всяком случае, она куда лучше, чем могла бы быть. Он забрался на вершину, когтями и зубами вырывая для себя свой успех. Он получил всё то, чего когда-то хотел. Выглядит, говорит и ведёт себя именно так, как он хотел. В его венах азарт течет вместо крови — и каждая новая сделка позволяет этому крышесносному чувству приятным будоражащим теплом разливаться по телу. Авантюрину необходимо не просто не проигрывать — ему необходимо играть. И с его нынешней работой у него есть возможность делать очень, очень большие ставки, так что может быть лучше, в самом деле? Авантюрину даже есть, с кем поболтать в редкие выходные. Разумеется, едва ли не все в Корпорации — такие же, как он, и это совершенно не комплимент, но кое с кем всё-таки можно найти общий язык, и это уже лучше, чем ничего. Порой они с Топаз могут позволить себе роскошь посидеть час-другой в симпатичном кафе на углу, выпить пару чашек почти смехотворно дорогого кофе, похожего на что угодно, кроме самого кофе, и обсудить последние новости, идиотскую кадровую политику Корпорации и пробки в центре Пир-Пойнта. Едва ли они стали бы друзьями при иных обстоятельствах. Сложно сказать, можно ли вообще назвать их друзьями даже при нынешних. Но эти встречи приносят им своего рода удовольствие и возможность выдохнуть ненадолго, а Авантюрину к тому же — почесать за ухом устроившегося на его коленях Счетовода. О большем он не стал бы и просить. А ещё у Авантюрина есть отношения. И он не может, пожалуй, даже четко выразить свои мысли по этому поводу, если уж на то пошло. Нет, разумеется, он любит Веритаса. Но в этом и проблема, верно? В этом и проблема. Если иметь друзей людей, которые готовы терпеть его компанию время от времени — ещё куда ни шло, то подобного рода чрезмерные привязанности — совершенно не то, что он мог бы себе позволить. Кем он себя возомнил, в конце концов? Авантюрин проклинал себя последними словами за влюбленность. И прятал ее за стеклами вырвиглазно-розовых очков, нарочито игриво подмигивая из-под них своему коллеге время от времени, справедливо полагая, что прятать нечто подобное лучше всего на самом видном месте, но все слишком скоро вышло из-под контроля. Где-то он просчитался. Все равно они пришли к тому, к чему пришли. И он счастлив, вообще-то. Разумеется, он счастлив. Веритас счастлив тоже. Отношения — это тяжело. Тяжело вдвойне, когда ты на них не способен. Подобные развлечения — блажь для людей свободных, имеющих право распоряжаться собственной жизнью, как им вздумается, но никак не для носителей рабского клейма на шее. Прячь, не прячь — все одно. Оно не стирается. Оно останется на коже Авантюрина на всю его чёртову жизнь. И в этом есть определенный символизм, если уж быть до конца честным. Сколько бы лет ни прошло, он так и останется не более, чем товаром в блестящей упаковке, прислугой и дешёвой секс-игрушкой с нижних полок, которая очень скоро наскучит. Авантюрин прекрасно знает, к чему все это однажды придет. Первый их общий восторг прошел давно, захлестнувшие голову чувства отошли на второй план так же быстро, как и накрыли когда-то, и пусть Рацио хоть тысячу раз уверяет его, что это нормально, что горящее слишком ярко быстро выгорит к чертям, и тихое теплое тление — залог долговременных и стабильных отношений, Авантюрин просто слишком хорошо понимает, к чему они оба скатятся если не сегодня, так по крайней мере завтра. Веритасу станет скучно. Объективные минусы перевесят сомнительные плюсы. Он же умный, сложит как-нибудь два и два. Однажды ему попросту надоест. Разумеется, самому ему ещё никто об этом не сообщил. Авантюрин оттягивает этот момент всеми возможными силами. Как бы низко и жалко это ни было, больше всего на свете он боится рухнуть в одиночество снова. Оказаться запертым в тишине собственной головы, как в клетке, снова иметь дело исключительно с людьми, которые едва ли вообще его терпят. Иногда терпят, иногда — нет. И совершенно не считают нужным об этом молчать. И нет, разумеется, ему все равно, какое дело ему вообще до их мнения? Но даже кого-то вроде него можно понемногу свести с ума, отобрав всё, кроме подобного. Возвращаясь домой и вновь не видя ничего, кроме того же самого равнодушного презрения в собственном зеркале, он определенно очень скоро дошел бы до ручки. Особенно теперь, точно зная, что можно жить и иначе. На собственной шкуре прочувствовав, что бывает по-другому. Авантюрин не переживет этого, наверное. Рацио даже не задумывался о подобных вещах. Для того, чтобы добиться желаемого, Авантюрину многого не нужно, вообще-то. Просто вспомнить о том, кто он есть. Просто взглянуть в зеркало на собственную шею лишний раз. Это совершенно несложно, когда зеркала расставлены и развешаны по всей квартире в совершенно ненормальном количестве. Когда они обставляли общее жилище, ему хватило пары шуток про собственную самовлюблённость, чтобы оправдать это, и Авантюрин бесконечно рад, что это сработало. Постоянно видеть себя со стороны — жизненная необходимость. Постоянно напоминать себе о том, кто ты есть, даже наедине с собой, не говоря уже о жизни с кем-то. Даже с Веритасом. Особенно с Веритасом. Иногда, в лучшие его дни, это было даже возможностью полюбоваться самим собой. Выглядеть блестяще круглые сутки для него слишком важно, и Авантюрин любит яркую расцветку собственной одежды. Искренне любит, вообще-то. Броские, но изящно сочетающиеся между собой цвета — нечто, о чем он и мечтать не мог в собственной юности, по определённым причинам. Авантюрин предпочитал носить нечто подобное даже дома, уже давным-давно всерьез озаботившись собственным гардеробом от парадных пиджаков до пижам. Одежда для него — что перья для птицы. Нельзя относится к их состоянию с пренебрежением. Но стоило Рацио обронить, что у него глаза болят от лишнего взгляда на его любимую домашнюю рубашку — и Авантюрину волей-неволей пришлось пересмотреть для себя этот вопрос. Пожалуй, нечто попроще — тоже не так уж и плохо. Он не имеет ничего против белого и бежевого тоже, наверное. Да и разнообразие — хорошая вещь. Какая разница, в конце концов? Дома ведь никто его толком не видит. Кроме собственных глаз, направленных на него из бесчисленных зеркал, разумеется. Но это мелочи, он может к этому привыкнуть. Главное, что Рацио на подобные перемены одобрительно хмыкает, а значит, все в порядке. Рацио уверен, что убедил Авантюрина наконец перестать устраивать этот маскарад хотя бы перед ним. В кои-то веки вести себя естественно, хотя бы в стенах собственной квартиры. Это ведь говорит об определенном уровне доверия, значит, есть, чем гордиться, раз уж это сработало, верно? Авантюрин оттягивает неизбежное. Прикладывая к этому все возможные усилия, как бы глупо это ни было. Чем дольше он сможет прожить вот так, тем дольше он сохранит в себе намек на волю к жизни, а значит, оно того стоит. И если ради этого приходится порой откровенно угадывать чужие желания и потребности, держа язык за зубами и не надоедая при этом вопросами — это, конечно, сущая мелочь. Ему не впервой, в конце концов. И тем не менее, иногда у него не выходит. И это больно бьёт по самооценке, честно говоря. Каждый маленький провал говорит о его очевидной несостоятельности — и приближает его к трагедии, как следствие. Кофе, принесённый к чужому рабочему столу, стоит нетронутым уже несколько часов. Мог бы даже не пытаться. Порой Рацио просто предпочитает холодный кофе горячему. Он никогда не забывает о том, что находится прямо перед его носом, но от теплых напитков его слегка клонит в сон. Да и смысла в и без того очевидных словах благодарности он никогда не видел. Авантюрин прекрасно знает об этом, не так ли? Недовольное сопение в макушку после тяжёлого дня говорит о плохом, поверхностном сне — значит, лучше не трогать его лишний раз сейчас. Рацио терпеть не может, когда его будят. Авантюрин прислушивается внимательно к звуку чужого дыхания даже сквозь собственную полудрёму — и послушно ускользает из объятий к другому краю просторной постели, с сожалением отпуская приятное тепло чужого тела. Утром за завтраком Веритас убийственно нейтральным тоном мельком упомянет кошмар, от которого никак не удавалось проснуться, как бы ни хотелось — и Авантюрин запомнит это на будущее, конечно, но прошлой ночи все равно будет не вернуть. Веритас рад, что ему удалось не разбудить Авантюрина. Тот и так чересчур обрывисто спит. Но дело идёт на лад, похоже, верно? А потом Авантюрин отправится на работу, тихо зевая в рукав, но ни слова не скажет о двух лишних часах, которые он мог бы проспать утром. Веритас всегда будит его вместе с собою, уверяя, что слишком долгий сон никому не пойдет на пользу, понятия не имея о том, что Авантюрин снова уснул в лучшем случае к середине ночи. Никакая дрессировка не заставит его научиться засыпать раньше полуночи, таким уж он родился, но с чего бы вдруг Рацио должно быть до этого какое-то дело? В конце концов, останься Авантюрин бодрствовать — непременно помешал бы чужому чуткому сну. Лучше уж тихо лежать под боком. По крайней мере, так он уж точно не создаст лишних неудобств. Режим сна Авантюрина с начала их совместной жизни, по мнению Рацио, наладился тоже. По логике вещей, это должно говорить о снижении тревоги, в том числе, и он определенно доволен результатом. Авантюрин в целом понемногу учится вести себя непривычно тихо. Как мышь, которая прячется в стенах — каждая скрипнувшая половица заставляет его едва заметно вздрогнуть, будто в ожидании очередного удара хлыстом по спине, только потому что Веритас работает прямо сейчас. Любой лишний звук собьёт его с мысли, и он сам просил ему не мешать, и Авантюрин, конечно, не лезет под руку, но вдруг этот конкретный слишком громкий стук дверцы шкафа станет последней каплей? Он не знает. И делает все возможное, чтобы не допустить этого. Даже если каждый раз в итоге ловит себя на том, что облажался. Рацио недовольно морщится, глядя в ноутбук, и Авантюрин молча ставит очередную пометку в списке собственных промахов, постепенно приближающих конец. Даже жить в постоянном страхе — куда лучше, чем жить в одиночестве, и замедлить увеличение этого снежного кома из его косяков — жизненно необходимо, даже если слишком, бесконечно тяжело. Пожалуй, его продали за чрезмерно высокую цену в свое время. Уходя в свои собственные мысли, Рацио едва ли вообще замечает, что творится в окружающем его мире. Он просто благодарен Авантюрину за то, что тот больше не пытается завести с ним разговор в это время, как бывало иногда в начале. Авантюрин делает шаг за шагом к своему персональному эшафоту. Но это неважно, пока Веритас все ещё не хлопнул дверью, верно? О, нет. Авантюрин отдал бы все, чтобы не испытывать этой тревоги изо дня в день, просыпаясь по утрам и возвращаясь с работы домой. Авантюрин едва ли вообще считает, что способен любить, так чего он тогда может требовать от Веритаса? Он терпит его — и то хорошо. Он соглашается пока мириться со всеми неудобствами, которые ему, привыкшему жить в одиночку, приносит обитание в одной квартире с кем-то столь шумным и суетливым. Никакая услужливость не смягчит этого в достаточной мере, но Авантюрин старается, действительно старается. Сколько бы он ни испытывал чистейшего отвращения к самому себе в этих попытках снова угождать другому, сцепив зубы и отодвигая себя на задний план, как когда-то, он продолжает напоминать себе, кто он такой. С этой же целью он никогда не прятал свое клеймо. Он выше этого. Он готов смириться с тем, кто он есть и сколько стоит его жизнь. Глупо было бы ожидать иного только потому, что отношения в его жизни — это нечто новенькое. Сам тот факт, что он вообще выжил тогда — чистейшая удача, и за собственную удачу всегда приходилось платить. Ему не впервой. Ставка слишком, безнадежно высока на этот раз, он не может проиграть. Всё или ничего. Он на что угодно согласен ради победы, даже если в этот раз его серия маленьких побед в виде каждого совместного утра, чудом не ставшего последним, действительно может прерваться в любой момент. У Авантюрина никогда не было ничего, кроме его нечеловеческой удачи. В глубине души он давно уже смирился с тем, что и она однажды покинет его, как все что было дорого ему до этого. Всего на мгновение, и этого уже окажется более чем достаточно. И он совершенно не учитывает того простого факта, что однажды запас его собственных сил, изо дня в день растрачиваемый без всякой возможности толком восстановиться, может закончиться ещё раньше, чем та самая удача. ...Короткая вибрация телефона звучит оглушительно громко в полной тишине, и Авантюрин всем телом вздрагивает, на все лады мысленно проклиная начальство. Разумеется, он должен быть готов к рабочим звонкам в любое время, но почему именно сейчас? Хватая мобильный со стола, он никак не может заставить себя обернуться на Веритаса, уткнувшегося в ноутбук. И так ясно, какую реакцию он там увидит. Недовольство. Дверь за ним хлопает слишком громко. Черт. Черт. Плохо. Но на кухне должно быть не слышно, верно? Просто короткий разговор. Он не помешает. Не помешает ведь? Это занимает всего несколько минут. Но вернуться назад теперь — отдельное испытание. Стоит ли ему попытаться извиниться за этот маленький инцидент? Он снова отвлечет Веритаса от работы. Остаться здесь? Но он не взял с собой отчёты, и закончить с ними по-хорошему нужно было ещё вчерашним утром. Плохо, плохо, плохо. Ладно, он просто тихо вернётся и заберёт их, чтобы продолжить здесь. Рацио его даже не заметит. Все будет в порядке, если он просто посидит тут. Кухня достаточно далеко, чтобы он точно не помешал, и все будет в порядке. По крайней мере, на какое-то время. Убеждать себя в этом Авантюрин привык давно. Но жалкая соломинка, до которой истончилась за все это время натянутая струна внутри него, и без того давно уже готова была треснуть пополам. ...И когда через несколько часов Веритас включит свет на кухне, привычное каменное выражение лица исказится в немом недоумении при взгляде на судорожно подрагивающую спину, обтянутую тонкой бежевой тканью. И этот человек, отчаянно давящий всхлипы, клубком свернувшись на кухонном полу, будет так бесконечно далек от привычного ему образа, что ему понадобится никак не меньше нескольких секунд, прежде чем наточенный на чистую и четкую логику мозг выдаст наконец правильный вывод. — Эй... В чем дело? — тон голоса непривычно мягкий, но так, похоже, сейчас будет лучше всего. Это объективно необходимый пункт в списке действий для прекращения чьих-то истерик. Вроде бы. Рацио в замешательстве. Действительно в замешательстве, пожалуй. Его безусловно богатый жизненный опыт направлен в совершенно другую сторону, как правило, а сейчас... Что? Он должен бы привлечь его внимание, позвать по имени, но давно ли он задумывался о том, есть ли вообще у этого человека имя? Рацио мысленно чертыхается, понимая, что так и не инициировал этот разговор со своим партнёром раньше. Авантюрин — само по себе не имя даже, но рабочая кличка. Совершенно не то. Имя, данное при рождении, в этом доме запрещено произносить даже мысленно — слишком много болезненных воспоминаний и ассоциаций тянется за ним вереницей. Когда живёте друг у друга под боком, использовать какие бы то ни было обращения приходится на удивление редко, и теперь Веритас вынужден признать, что это застало его врасплох. Он даже имени его не знает. Твою мать. — Если ты не объяснишь мне, в чем дело, я не смогу тебе помочь, — Веритас обещает себе обсудить с ним этот вопрос позже, но пока просто садится на пол рядом, нерешительно подняв ладонь. Положить руку ему на плечо? Погладить по голове? Что он вообще должен сделать? Авантюрин слишком редко прикасается к нему, чтобы можно было точно определить его отношение к этому в подобной ситуации. Авантюрин безнадежно тактильное создание по отношению к тем, кого он любит. Даже если за всю его жизнь с момента смерти сестры Рацио — единственный подобный человек. Но дает ли ему это право навязывать собственные прикосновения человеку, который наверняка будет от этого не в восторге? Абсолютно точно нет. Поднятая рука зависает в воздухе. Рыдания прекращаются на мгновение, когда Авантюрин отнимает ладонь от лица, начав судорожно вытирать рукавом мокрые щеки. — Прости. Прости, я... Я закончил. Все нормально, — Авантюрин улыбается через силу. Фальшиво настолько, что у Веритаса зубы сводит от взгляда на эту гримасу. — За что ты извиняешься? Авантюрин молчит. Рацио терпеливо ждёт, пока он не соберётся с мыслями. Авантюрин напуган раздраженным тоном настолько, что едва ли в состоянии распознать смысл сказанных слов. — Я помешал. Снова, — новый всхлип, и взгляд затуманен снова. Что он сказал сейчас не так?.. — Я мешаю все время. Я должен, я знаю, я должен стараться лучше. Я стараюсь, я правда стараюсь, и мне очень-очень жаль, и у меня ужасно выходит, я знаю, но если ты дашь мне ещё немного времени, я точно... — слезы снова против воли начинают лить водопадом. Авантюрин судорожно сглатывает, прижимая к груди колени сильнее, словно это может помочь ему защитить самого себя, стать незаметным, маленьким, как когда-то в детстве. Даже тогда это едва ли помогало. Рацио не перебивает его. Рацио внимательно слушает. — Прости. Я действительно очень старался, клянусь. У меня просто не выходит. Я не... Я не тот, кто тебе нужен, и у меня очень хреново выходит им притворяться. Я стану лучше, правда. Я слишком многим тебе обязан. Ни один нормальный человек меня бы не выдержал, а ты терпишь как-то, и я не представляю, какой ценой тебе это даётся, — Авантюрина очевидно несёт, он нервно посмеивается, глядя куда-то в пустоту, и Веритас ловит каждое слово, не меняясь в лице, тихо радуясь тому, что он едва ли заметит сейчас это. — Я знаю, мне изначально стоило держаться подальше, и все было бы хорошо, я сам допустил это. Если бы я продолжал держать тебя на расстоянии вытянутой руки, было бы лучше. Но у меня силы воли не хватило. Клянусь, я стараюсь изо всех сил. Я был уверен, что этого будет достаточно. Авантюрин замолкает на какое-то время. Молчание давит настолько, что Веритас вынужден подать наконец голос. — Итак... — неожиданная хрипота маскируется кашлем. — Если тебя не устраивают эти отношения, почему ты до сих пор не сказал об этом? Авантюрин поднимает взгляд прямо на него, и Рацио видит отразившийся в нем немой ужас. — Нет! Нет, ты не так меня понял, нет... Я... Я просто не способен... Я не могу... Я не представляю, какие отношения вообще могли бы быть лучше, чем эти. Ничто не могло бы быть. Я правда хочу сказать, что люблю тебя, но я слишком боюсь, что это на самом деле ложь. Потому что я просто на это не способен. Я даже толком не знаю тебя все еще. Я просто эгоистично пытаюсь избежать одиночества, потому что оно легко может добить меня, хотя я явно никакого право на это не имею. Я, вроде как, даже недостаточно человек, чтобы вообще хоть что-то чувствовать, понимаешь? — он нервно посмеивается снова, глядя на непроницаемую маску, изображающую знакомое лицо, словно гипсовая голова сама собою выросла на чужих плечах. — С чего бы вдруг? Авантюрин медленно моргает в недоумении, машинально стирая новые слезы. — Ну, ты же знаешь, — он слабо улыбается, оттянув в сторону воротник. Чёрное клеймо под ним выглядит так, будто его поставили только вчера. Всегда таким было. — Я не избавлюсь от этого. Ни изнутри, ни снаружи. Я никогда не принадлежал сам себе. Мое тело никогда не было моим телом. Я рад, что оно нравится тебе, по крайней мере, но ты-то сам отдал мне куда больше, а я... Мне нечем тебе ответить. У меня нет того, что есть у тебя. Не думал, что оно вообще мне хоть когда-нибудь понадобится. Я правда пытаюсь казаться человеком, но... Ну, ты был прав, когда называл меня когда-то пустышкой. Рацио вздыхает, и от тяжести этого долгого звука Авантюрин вздрагивает снова. — Я уже не раз говорил о том, что мои изначальные поверхностные суждения о тебе были в корне ошибочны. И ты — человек. Никакое клеймо не превратит тебя в бездушную куклу или чем ты там себя считаешь. Это не работает так. Тишина. Тиканье часов в соседней комнате, кажется, становится слышно. — Слушай, я... — Авантюрин вдруг вздыхает тоже, тяжело поднимается на локтях, чтобы принять сидячее положение. — Неважно. Неважно, правда. Я кучу ерунды сейчас наговорил, — улыбка выглядит теперь куда естественнее, но Веритас, конечно, не слепой и уж тем более не идиот. — Давай так: мы сейчас пойдем в спальню, и я сделаю так, что ты напрочь забудешь и этот дурацкий вечер, и собственное имя, и вопрос закрыт. Авантюрин почти мурлычет, выгнувшись, как кошка, медленно забирается пальцами под чужую рубашку, и это выглядит до невозможности жутко сейчас. Рацио глядит не мигая на покрасневшие заплаканные глаза напротив и впервые за всю свою жизнь испытывает чувство неправильности столь ужасающее, что воздух застревает в лёгких. — Стой. Прекрати этот цирк, немедленно, — он действительно старается не сжимать чужое запястье слишком сильно, но Авантюрин отшатывается все равно, будто от удара. Заискивающая улыбка возвращается раньше, чем он успевает восстановить равновесие, оперевшись спиной на кухонный шкафчик. — Просто позволь мне сделать самую близкую к любви вещь, на которую я способен, и я верну все как было. Тебя не должно это волновать, правда. Я продолжу в том же духе и все наладится. Я сделаю всё как надо. Доверься мне. Я справлюсь. — Я вижу, как ты справляешься. И я в ужасе от каждого слова, которое ты только что произнес. Ты же понимаешь, что я это так просто не оставлю, верно? Веритас наблюдает за тем, как фальшивая улыбка сползает с лица напротив, словно восковая маска стекает и тает, медленно капая на пол. Авантюрин молчит. Рацио ждёт его ответа. — Да. Да, я понимаю. Просто... Рацио кажется, что ещё немного, и эти паузы между фразами сведут его с ума. — Просто что? Авантюрин смотрит в пол. Сжимает в руках края влажных рукавов, царапает короткими ногтями собственные ладони. — Просто не говори мне, что с тебя хватит. Умоляю. Я готов на что угодно, клянусь. Ты даже не представляешь, насколько я сейчас серьезно. Я понимаю, что это не может так продолжаться. Но клянусь, этого больше не повторится. Станет лучше. Я буду стараться лучше. Я понимаю, я не самый лучший человек в твоей жизни, я едва ли вообще могу считаться хорошим человеком. Я даже не личность, будем честны, и мне очень жаль, что я порчу теперь и твою жизнь тоже, меня в ней быть изначально не должно было, я должен был разбираться с этим сам, я знаю. Я правда понимаю всё. Но позволь мне попытаться ещё немного. Если ты уйдешь, я... Я не представляю, что я натворю. Едва ли от меня что-то останется. Я доведу себя до совершенства, если ты дашь мне ещё немного времени. Станет лучше, я клянусь. Больше всего на свете Рацио хочется ударить самого себя по лицу. Чем сильнее, тем лучше. Как он вообще умудрялся не замечать этого? Неужели он действительно слепой? — Послушай меня, пожалуйста, — ком застревает в горле, мешая говорить, но он силой проталкивает слова наружу. Привычный холодный, менторский тон был бы прекрасной возможностью для него привести мысли в порядок, но это было бы ошибкой сейчас, а ошибок и так было слишком много. Его ошибок, в первую очередь. — Тебе не за что извиняться. И ты полноценная, отдельная личность. Ты можешь думать о себе что угодно, но ты должен быть при этом готовым к тому, что я этого совершенно не разделяю, понимаешь? Авантюрин лёгкий до невозможности, его слишком просто поднять на руки. И он даже голоса подать не успевает, когда его аккуратно устраивают на чужих коленях. — Я не понимаю, почему ты считаешь, что любая проблема в отношениях автоматически должна привести к расставанию, — медленно продолжает Рацио, бессознательно поглаживая дрожащую спину. — Проблемы можно решать, знаешь ли. Если оба настроены на это, найти компромисс можно практически в чем угодно. Молчать и накручивать себя — отвратительный вариант по отношению как к себе, так и к своему партнеру. И ты не мешаешь мне никаким образом. Поверь, если бы меня хоть что-то не устраивало, я сразу же сообщил бы тебе об этом и мы нашли бы способ это исправить. Бессмысленно гадать, обвиняя себя во всех смертных грехах — прямой путь к нервному истощению и срыву вроде этого. Я достаточно понятно выражаюсь? Авантюрина бьёт дрожь. Слишком сильная, чтобы сказать хоть что-то. И все же он кивает, нерешительно тянется обхватить ослабевшими руками чужую спину. Он едва ли верит в то, что слышит. Наверняка это сон. Не могут к нему так относиться. Это за гранью реального. — Ты считаешь, я этого стою? — новый нервный смешок вырывается из горла вместе с хриплым шепотом, но он достаточно близко, чтобы расслышать его. — Да. И я, если ты ещё не забыл, люблю тебя. Я выбрал тебя как партнёра, добился взаимности и не собираюсь отказываться от того, что меня полностью устраивает, даже при всех неизбежных шероховатостях. Межличностные отношения, как бы ни подходили друг другу люди, идеальными априори не бывают. Веритас чувствует, как влага пропитывает ткань на его плече и как снова содрогается в судорожных рыданиях хрупкое тело в его руках, но молчит. Ноги затекают в неудобной позе, и холодный твердый пол под ними по всем параметрам уступает креслу, в котором им обоим по-хорошему давно пора бы уже оказаться, но он проклял бы себя, если бы потревожил этого человека сейчас. И пусть его реакция любому нормальному человеку показалась бы пресной, слишком безэмоциональной и равнодушной, но таковых здесь нет, и Авантюрин давно привык к тону его голоса, так что... Нет. Нет, это они тоже обговорят потом. Вслух, тет-а-тет, пока он не убедится, что его поняли как надо. Так же, как и много чего ещё. Он не идиот, чтобы наступать на одни и те же грабли дважды. Неожиданная мысль приходит ему в голову, и поглаживающая чужую спину ладонь замирает на мгновение. Ну конечно. — Как ты относишься к домашним питомцам? — Что?.. — Авантюрин прекращает всхлипывать от неожиданности, завозившись в чужих руках. — Это ты к чему? — Я предлагаю тебе завести кошку. Или кого угодно другого, на твой выбор. Домашние животные способны снимать тревогу и стресс и при правильном подходе способствуют уменьшению напряжения между людьми, которые совместно о них заботятся. Тебе пошло бы на пользу. Что скажешь? Авантюрин задумывается на мгновение, уткнувшись носом в его плечо. — А если двух?..