Вкус твоей правды

      Холл старой гостиницы встретил их тишиной и запахом пыльных ковровых дорожек. Ночной администратор, дремавший за стойкой, лишь мельком взглянул на пару — мало ли командировочных приводят к себе «местных»? Борис уверенно взял ключ, и они направились к лифту. Двери кабины со скрипом закрылись, отрезая их от остального мира. Лифт пополз вверх — медленно, натужно, словно нарочно затягивая эти секунды. Борис стоял у самой панели управления, загораживая Олесе выход. Он не прикасался к ней, но в тесном пространстве кабины его присутствие стало почти осязаемым. Пахло нагретым металлом, виски и тем самым мускусным ароматом мужского тела, от которого у Олеси кружилась голова. — Пять минут, значит? — Боря вдруг заговорил тихим, низким голосом, от которого по вибрирующему полу лифта, казалось, пошли волны. — Знаешь, Олеся, я сейчас смотрю на тебя и думаю... На что ты потратишь эти пять минут? На то, чтобы снова мне хамить, или на то, чтобы наконец перестать притворяться, что ты не хочешь содрать с меня эту футболку? Олеся прислонилась спиной к зеркальной стенке лифта. Она видела их отражение: он — массивный, заполняющий собой почти всё пространство, и она — с растрёпанными волосами и горящими глазами. — Ты очень самоуверен, инженер, — выдохнула она, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Я просто хочу пить. И, кажется, ты обещал мне качественный виски, а не сомнительные комплименты. — Виски будет, — Борис сделал полшага вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Он поднял руку и упёрся ладонью в зеркало прямо над её плечом, нависая над ней всей своей мощью. — Но сначала я хочу посмотреть, как ты будешь смотреть на меня в нормальном свете. Без этих твоих защитных иголок. Он медленно опустил взгляд ниже, на её горло, где бешено колотилась жилка, а потом ещё ниже — туда, где под тонкой майкой под косухой отчётливо проступили очертания сосков, выдав её состояние с головой. — Ты ведь уже вся дрожишь, — прошептал он, и в его голосе послышалась откровенная, породистая хрипотца. — И это не от холода, Леся. Тебе жарко. Тебе так жарко, что ты едва стоишь на ногах.       Олеся сглотнула. Она чувствовала, как его колено намеренно вклинилось между её бедер, едва касаясь ткани брюк, но этого было достаточно, чтобы внутри всё окончательно поплыло. Она хотела что-то едко ответить, но вместо этого из горла вырвался лишь тихий, надломленный вздох. Лифт звякнул, объявляя о прибытии на этаж. Двери медленно разошлись. — Идём, — Борис не убрал руку, он скользнул ладонью по зеркалу, едва задев её волосы, и вышел в коридор. Они шли по длинному коридору. Боря шёл впереди, поигрывая ключом на пальце. Он не оборачивался, зная, что она идёт следом, как привязанная. Дойдя до двери номера, он вставил ключ в скважину, но поворачивать не спешил. Он обернулся. В тусклом свете коридорных ламп его глаза казались абсолютно чёрными. — Последний шанс передумать, — сказал он, и его ухмылка стала ещё более откровенной. — За этой дверью «инженерные расчёты» закончатся. Ты готова к тому, что я с тобой сделаю? Олеся подошла вплотную, сама сокращая расстояние. Она чувствовала себя так, словно стояла на краю пропасти, и этот мужчина был единственным, кто мог заставить её полететь. — Меньше слов, Борис, — она протянула руку и сама повернула ключ в его руке. — Покажи мне, на что ты способен, кроме разговоров в лифте.       Дверь номера захлопнулась с глухим щелчком, отсекая казённый свет коридора. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Воздух здесь был неподвижным и сухим, и в этой тишине их сбившееся дыхание казалось оглушительным. Олеся замерла у двери, ожидая, что сейчас, в темноте, он просто набросится на неё. Но Борис не спешил. Он щёлкнул выключателем настольной лампы, и комнату залил мягкий янтарный свет. — Куртку сними, — просто сказал он, не оборачиваясь. Боря подошёл к небольшому столику, где стояла початая бутылка неплохого односолодового виски и два стакана. Он действовал нарочито медленно, почти буднично, и эта его сдержанность бесила Олесю больше, чем если бы он прямо сейчас сорвал с неё одежду. Она медленно расстегнула молнию косухи. Звук бегунка в тишине прозвучал как выстрел. Она сбросила куртку на кресло, оставшись в одной тонкой майке, которая теперь казалась ей слишком прозрачной под его взглядом. — Держи, — Борис повернулся, протягивая ей стакан.       Он не подошёл вплотную. Он заставил её саму сделать эти несколько шагов. Когда она взяла стакан, их пальцы соприкоснулись — всего на секунду, но Олеся почувствовала, как по руке пробежал разряд. Боря не отпускал стекло, удерживая стакан вместе с её рукой. — За что выпьем? — он чуть прищурился, разглядывая её лицо. — За честность? Или за то, что ты всё-таки решилась зайти в этот номер? — За тишину, — хрипло ответила Олеся. — В ней лучше слышно, как люди врут себе. Она сделала большой глоток. Горло обожгло, и приятное тепло наконец начало расслаблять скованные мышцы. Борис продолжал наблюдать за ней, медленно потягивая свой напиток. Он стоял, прислонившись бедром к столу, и его поза — расслабленная, но в любой момент готовая к броску, транслировала такую мощную мужскую уверенность, что Олесе стало трудно дышать. — Ты всё время ждёшь подвоха, Леся, — тихо заметил он. — Даже сейчас. Твои плечи напряжены так, будто ты ждёшь нападения с тыла. Расслабься. Я не беру города штурмом, если ворота уже открыты.       Он поставил свой стакан на стол и сделал шаг к ней. Медленно. Один. Второй. Пока между ними не осталось ничего, кроме этого электрического воздуха. — У тебя на шее... — он протянул руку и коснулся пальцами того места, где под кожей бешено колотился пульс. — Сердце сейчас выпрыгнет. Ты меня боишься? — Мечтай больше, — огрызнулась она, хотя сама уже едва стояла на ногах. — Просто виски крепкий. — Врёшь, — его ухмылка стала почти пошлой, откровенной. — Тебе не виски хочется. И ты это знаешь. Борис плавно забрал из её онемевших пальцев стакан и, не глядя, поставил его за спину на стол. Его руки скользнули по её предплечьям вверх, к плечам, а затем остановились на шее, удерживая её лицо. Большие пальцы поглаживали её скулы, а взгляд был прикован к её губам. — Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится? — прошептал он ей прямо в губы, обжигая их дыханием. — То, как ты пытаешься казаться ледяной, когда внутри у тебя настоящий пожар. Я чувствую, как ты плавишься под моими руками, Леся. И мне это чертовски нравится. Он не целовал её. Он просто стоял так близко, что его губы едва задевали её при каждом слове. Это была изощрённая пытка. Олеся не выдержала — она сама ткнулась лбом ему в плечо, пряча лицо. — Перестань... — выдохнула она в ткань его футболки. — Перестань говорить. — А что мне делать? — Боря чуть отстранился, заставляя её снова посмотреть на него. — Может, показать тебе, насколько я «занудный» инженер? Он медленно опустил руки ниже, на её талию, и резко, по-мужски собственнически, притянул её к себе, вжимая в свои бёдра. Олеся ахнула, почувствовав его твёрдое желание сквозь слои ткани. Это был предел. Все её барьеры, всё её «я ещё держу дистанцию» рухнуло в одну секунду.       Борис не торопился переходить к главному. Он наслаждался моментом своего триумфа, видя, как эта колючая и дерзкая девчонка затихает в его руках, превращаясь в натянутую струну. Его ладони, широкие и горячие, медленно скользили по её спине, сминая тонкую ткань майки. Он чувствовал каждый изгиб её позвоночника, каждую мышцу, которая под его пальцами то сокращалась в спазме, то расслаблялась. Он специально вёл руками медленно, дразняще, едва касаясь кожи через ткань, заставляя Олесю невольно выгибаться навстречу его ладоням. Его губы продолжали исследовать её шею, то и дело обжигая чувствительную кожу за ухом короткими, властными поцелуями. — Ты такая тонкая... — прошептал он, и его руки поднялись выше, к лопаткам. И тут его пальцы наткнулись на неровность. Под подушечками пальцев он ощутил плотную, грубую ткань рубца. Шрам был старым, неровным, словно его нанесли чем-то тупым или он заживал в плохих условиях. Борис замер. Его рука непроизвольно задержалась на этом месте, прощупывая контуры шрама сквозь майку. Он чуть отстранился, заглядывая ей в глаза. Его взгляд из пошлого и дразнящего на секунду стал серьёзным, почти профессиональным — взглядом человека, который знает цену таким отметинам. — Откуда это, Леся? — его голос стал тише и приобрел опасную глубину. — На лопатке. Грубый след.       Олеся вздрогнула, словно её ударили током. Это прикосновение к шраму было слишком интимным, слишком «вскрывающим». В голове на секунду вспыхнули обрывки памяти: серые стены детдома, чей-то злой окрик, падение на острый угол железной кровати и холодное равнодушие медсестры... Она резко дёрнула плечом, пытаясь высвободиться, и в её глазах снова зажёгся тот самый колючий огонёк, которым она защищалась весь вечер. — Тебя сейчас только это волнует, инженер? — огрызнулась она, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Решил провести инвентаризацию моих дефектов? Давай, доставай блокнот, записывай. Шрам — одна штука, характер — скверный, зубы — острые. Она попыталась отвернуться, но Борис не позволил. Он перехватил её за талию, притягивая обратно к себе так плотно, что между ними не осталось даже воздуха. — Не злись, — он снова ухмыльнулся, но на этот раз в ухмылке было больше тепла. — Я просто привык изучать детали. А эта деталь... она о многом говорит. Например о том, что ты не всегда была такой «бронированной». — Заткнись, Боря, — выдохнула она, чувствуя, как от его близости мысли снова начинают путаться. — Просто замолчи и делай то, зачем мы сюда пришли. Или ты хочешь обсудить моё трудное детство под виски? — Детство обсудим позже, — Борис снова склонился к ней, и его рука на лопатке сжалась чуть крепче, собственнически. — А сейчас я хочу посмотреть, насколько глубоко запрятан твой пожар. Он подцепил пальцами край её майки, медленно, сантиметр за сантиметром, приподнимая её. Олеся чувствовала, как прохладный воздух номера касается её кожи, а следом за ним идёт обжигающий жар его ладоней. — Пять минут уже прошли, — шепнул он ей в самые губы. — Но я обещаю, что до утра мы ещё не раз начнём отсчёт заново.       Олеся больше не спорила. Она сама потянулась к нему, впиваясь пальцами в его плечи. Ей хотелось заглушить память о шрамах, о прошлом, о детдоме — заглушить всё это той неистовой, почти болезненной страстью, которую дарил ей этот «инженер». Борис медленно потянул край майки вверх, и Олеся, словно в трансе, подчинилась, поднимая руки. Когда ткань окончательно покинула её тело и была отброшена куда-то в сторону, она на мгновение почувствовала себя беззащитной, словно с неё сняли не просто одежду, а последний слой брони. В номере было прохладно, и по её коже пробежала мелкая дрожь, но Борис тут же притянул её к себе. Его губы снова накрыли её в глубоком, тягучем поцелуе, а ладони, ставшие ещё горячее, легли на обнаженную талию. Но это продлилось не долго. Боря плавно отстранился. Его руки соскользнули с её тела, и он сделал шаг назад, просто чтобы видеть её.       Свет настольной лампы мягко обрисовывал её силуэт. Олеся стояла перед ним, гордо вскинув подбородок, но её пальцы нервно сжимались в кулаки. Борис не просто смотрел — он жадно, почти физически ощутимо сканировал её взглядом. Его глаза медленно опустились к её груди, задерживаясь на каждой линии, на том, как тяжело и часто она вздыхает. Олеся не выдержала этой паузы. Тишина в комнате стала слишком интимной, а его взгляд — слишком откровенным. Она инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться, и её лицо вспыхнуло густым румянцем. — Перестань так пялиться, — огрызнулась она, стараясь вернуть себе привычный тон «ершистого» сержанта. — Что, никогда голых девчонок не видел, инженер? Прямо как в первый раз, ей-богу. Убавь яркость, а то дырку во мне прожжешь. Борис не усмехнулся в ответ, как она ожидала. Напротив, его лицо стало на удивление мягким. Он подошёл ближе — медленно, как подходят к раненому, но опасному зверю. — Видел многих, Леся, — тихо произнёс он, и в его голосе не было ни капли издёвки. — Но такой красоты... такой дикой и честной — никогда. Он осторожно, почти невесомо, перехватил её запястья и мягко развел её руки в стороны. Олеся попыталась сопротивляться, но его сила была неоспоримой, а его нежность — обезоруживающей. — Не прячься от меня, — прошептал он, снова сокращая расстояние. — Ты идеальна. Каждая черточка, каждый изгиб. И этот твой взгляд... в нём столько огня, что я боюсь обжечься.       Он опустился на колени прямо перед ней. Олеся замерла, не зная, как реагировать на такую перемену в его поведении. Он не торопился. Его ладони легли ей на бедра, а затем медленно, дразняще поднялись выше, оглаживая бока, пока большие пальцы не замерли у основания её груди. — Боря... — выдохнула она, и это было уже не требование, а мольба. — Тише, — он поднял голову, глядя на неё снизу вверх. — Дай мне запомнить тебя такой. Он склонился и коснулся губами кожи чуть выше её сердца. Его поцелуи были медленными, почти благоговейными. Он целовал её ключицы, ложбинку между грудей, каждый раз заставляя её вздрагивать. Его дыхание обжигало соски, которые под его взглядом стали совсем твёрдыми. Олеся чувствовала, как её гнев и желание прикрыться тают, сменяясь какой-то новой, незнакомой ей негой. Она запустила пальцы в его короткие волосы, невольно прижимая его голову к себе. Она больше не хотела огрызаться. Она хотела, чтобы эти губы, эти руки никогда не прекращали своё исследование. — Ты... ты невозможный, — прошептала она, закрывая глаза и полностью отдаваясь его власти. Борис поднялся, снова оказываясь с ней лицом к лицу. Он обхватил её лицо ладонями и большими пальцами провёл по её губам, которые она только что искусала от волнения. — Я просто знаю, что нам обоим нужно, — шепнул он. — И я не собираюсь спешить. Мы изучим друг друга до последнего сантиметра. Согласна?       Олеся чувствовала, как по коже пробегают мурашки — и не от прохлады номера, а от того, как этот мужчина методично и уверенно лишает её всех линий обороны. Его нежность пугала её даже больше, чем его напор. Когда его руки скользнули к поясу её брюк, она вдруг резко пришла в себя. — Так, стоп! — она перехватила его ладони, упираясь ими в свои бёдра. Олеся сделала шаг назад, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, а на щеках горел лихорадочный румянец. Она обвела его колючим, почти возмущённым взглядом. — Слушай, «инженер», тебе не кажется, что у нас какой-то односторонний проект получается? — она дерзко вскинула подбородок, стараясь игнорировать собственную наготу. — Я тут перед тобой уже практически как на ладони, во всей красе, а ты... Ты всё ещё упакован по полной программе. Что, боишься, что питерский лоск пострадает, если футболку помнёшь? Борис замер, и на его лице снова заиграла та самая ухмылка, от которой у Олеси внутри всё переворачивалось. Он медленно выпрямился, оценивая её боевой настрой. — Справедливое замечание, — низким голосом отозвался он. — Не люблю нарушать симметрию.       Он не сводил с неё глаз — тяжёлых, потемневших от желания. Боря медленно, словно давая ей возможность рассмотреть каждое движение, перекрестил руки и взялся за края своей футболки. Одним плавным, мощным движением он стянул её через голову и отбросил в сторону. Олеся невольно сглотнула. Теперь была её очередь «пялиться». При свете лампы его тело казалось отлитым из бронзы. Мощные грудные мышцы, кубики пресса, на которых играли тени, и широкие, узловатые плечи. Но больше всего её зацепили шрамы. Их было много — рваные следы от осколков, тонкие белые нити от ножевых ранений. Это не было телом «инженера». Это была карта сражений, которую он носил на себе. — Ну что, теперь честно? — спросил он, делая шаг к ней. Его голос вибрировал от сдерживаемой силы. Олеся молчала, глядя на его обнажённый торс. Её ладони зудели от желания коснуться этой жёсткой кожи, проверить, такие ли его мышцы на ощупь, какими кажутся. Она снова включила «оборону», чтобы скрыть, как сильно её впечатлило увиденное. — Ну... на четвёрку с плюсом потянет, — хмыкнула она, хотя в горле окончательно пересохло. — Видала и помощнее.       Борис рассмеялся — коротко и хищно. Он в один рывок сократил расстояние между ними и обхватил её за талию, прижимая её обнажённую грудь к своей горячей, поросшей коротким волосом груди. Контакт «кожа к коже» выбил из Олеси остатки воздуха. Она почувствовала, как его сердце колотится так же неистово, как и её. — Врёшь и не краснеешь, Леся, — прошептал он ей в самые губы, обжигая их дыханием. — Твои глаза говорят совсем другое. Он подцепил пальцами пуговицу её брюк и медленно, не отрывая взгляда от её глаз, расстегнул её. — Теперь, когда мы в равных условиях, — его рука скользнула ниже, дразняще касаясь края белья, — может, перейдем к более детальному изучению объекта? Или у тебя ещё остались претензии к моему гардеробу? Олеся только и смогла, что закинуть руки ему на шею, притягивая его голову к себе. Её пальцы запутались в его волосах, и она поняла, что её «дистанция» окончательно капитулировала. — Раздевайся уже, инженер, — выдохнула она ему в губы. — Пока я не передумала и не выставила тебя за дверь за излишнюю болтливость.       Борис медленно опустился на одно колено. Его движения были расчётливыми, почти кошачьими. Он не спешил, наслаждаясь тем, как Олеся, лишившись майки, теперь стояла перед ним, пытаясь сохранить остатки своей колючей гордости. Его пальцы уверенно легли на пояс её брюк. — Погоди, — Олеся вдруг перехватила его за запястья. Её взгляд, до этого затуманенный желанием, вдруг стал острым и цепким. Она смотрела не на его лицо, а на грудь и плечи, испещрённые отметинами. — Инженер, говоришь? Слушай, Боря, я, конечно, в стройках не разбираюсь, но у вас там что, на чертежах вместо линеек — ножи, а вместо кранов — осколочные гранаты? Она осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, провела по рваному шраму у него под ключицей. — Это не от арматуры след. Я такие видела... — она осеклась, чуть не выдав свой опыт. — Ну, в фильмах видела. Это же боевое. Откуда они у тебя? Борис на секунду замер. В его глазах мелькнула тень — холодная, глубокая, та самая, что появляется у людей, привыкших смотреть смерти в лицо. Ему чертовски не хотелось сейчас лгать. Этой девчонке с её шрамом на лопатке и честным взглядом хотелось сказать правду. Но присяга и секретность группы давили на плечи тяжелее любого бронежилета. — Не бери в голову, Леся, — он накрыл её руку своей, уводя её пальцы от своего тела. — В Питере в нулевые на стройках всякое случалось. Разборки, арматура, несчастные случаи... Знаешь, бетон — штука жестокая, ошибок не прощает. Он выдал это максимально спокойным, даже скучающим тоном, словно рассказывал о погоде. — Давай не будем портить ночь байками из травмпункта. У нас есть дела поинтереснее, чем инвентаризация моих ошибок прошлого. Олеся прищурилась. Она чувствовала, что он врёт. Слишком профессионально врёт, слишком гладко. Но её собственное тело сейчас предавало её, требуя продолжения этой пытки близостью. — Ну-ну... бетон, значит, — прошептала она, но сопротивление в её руках ослабло.       Борис ухмыльнулся, понимая, что опасность миновала. Он вернулся к своему занятию. Раскрыл пуговицу, медленно потянул молнию вниз. Звук металла о металл в тишине номера прозвучал интимно и многообещающе. Он аккуратно стянул с неё брюки, сантиметр за сантиметром открывая её стройные, сильные ноги. Олеся стояла в одном белье, чувствуя себя донельзя смущённой под его жадным взглядом. Она снова попыталась прикрыться, но Борис, уже поднявшись с колен, притянул её к себе за талию. — Ты чертовски красивая, — прошептал он, игнорируя её попытки снова стать «колючей». — И никакие шрамы — ни мои, ни твои, этого не изменят. Он подхватил её под бёдра, заставляя обвить его талию ногами. Олеся ахнула, вцепляясь в его плечи. Теперь она чувствовала его желание всем телом, и это окончательно выбило почву у неё из-под ног. — Боря, ты... — она не договорила, потому что его губы снова накрыли её, обрывая все вопросы и сомнения. Борис прижал её к себе, его сильные руки поддерживали её под бедрами. Олеся почувствовала, как её тело обмякло, подаваясь навстречу его силе. В этот момент не было ни детдома, ни службы, ни прошлых обид – только он, его жар и то неистовое желание, которое он в ней пробудил. Он нёс её к кровати, не отрывая взгляда от её лица. В её глазах, до этого таких дерзких, теперь плескалось чистое, нескрываемое возбуждение. Он осторожно опустил её на край кровати, но не отпустил полностью, нависая над ней и удерживая её взгляд. — Что, Леся? – прошептал он, и его голос был низким, полным предвкушения. – Не ожидала, что «инженеры» умеют быть такими… убедительными? Олеся тяжело дышала. Она чувствовала, как её сердце колотится в груди, отдаваясь в висках. Она не могла оторвать взгляда от его лица, от этих потемневших глаз, которые смотрели на неё так, словно он видел её насквозь. — Ты… ты просто слишком много говоришь, – пробормотала она, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. – Или ты собираешься меня уболтать до самого утра? Борис ухмыльнулся, и эта ухмылка была обещанием всего того, что она так долго отрицала. Он медленно опустился рядом с ней на колени, а его ладони легли на её бёдра, с силой сминая нежную кожу. Его пальцы скользнули чуть ниже, к краю кружевного белья, которое она надеялась спрятать от его взгляда. — Я сейчас покажу тебе, на что я способен без слов, – прошептал он, и его голос стал почти звериным. – Но сначала… Он задержал дыхание и, не отрывая взгляда от её глаз, медленно, дразняще, начал стягивать с неё последний элемент одежды. Тонкая ткань поддавалась неохотно, цепляясь за изгибы её тела, и каждое движение Бориса было пыткой для Олеси. Она чувствовала, как по ней пробегает холодок от касания воздуха, и тут же – обжигающий жар его пальцев, которые исследовали каждый сантиметр её кожи.       Когда бельё наконец соскользнуло с её тела, Борис отбросил его в сторону. Олеся осталась абсолютно обнажённой перед ним. Она попыталась снова прикрыть себя руками, но он мягко перехватил её запястья и отвёл их в стороны, заставляя её принять свою наготу. Он снова посмотрел на неё – долгим, оценивающим взглядом. В его глазах читалось не просто желание, а какое-то благоговение, которое смутило Олесю до самых глубин души. Она привыкла к грубым взглядам, к пошлому флирту, но этот мужчина… он смотрел на неё так, словно видел в ней не просто тело, а произведение искусства. — Идеально, – выдохнул он, и его голос был хриплым от эмоций. – Ты… ты просто сводишь меня с ума, Леся. Каждой своей клеточкой. Его взгляд снова опустился на её грудь, на её живот, на линию бёдер, и Олеся почувствовала, как по всему телу пробегает волна жара. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий стон. Борис поднял свою ладонь и медленно, почти невесомо, провел ею по её обнажённой коже – от ключицы, через живот, до самого бедра. Его касание было таким деликатным, таким чувственным, что Олеся невольно выгнулась навстречу, жадно ловя каждый его жест. — Ты вся горишь, – прошептал он, и его рука остановилась там, где её тело требовало его больше всего. – И я собираюсь раздуть этот пожар до самого неба. Готова? Олеся, дрожа всем телом, лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. Её глаза были прикованы к его, и в них плескался безумный, необузданный огонь. Борис больше не сдерживался. Одним мощным, но удивительно бережным движением он опрокинул её на простыни, сразу нависая сверху. Олеся ощутила спиной прохладную ткань, которая тут же согрелась от её собственного жара. В номере, залитом мягким светом лампы, воцарилась тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и тихим шорохом тел. Он упёрся руками по обе стороны от её головы, фиксируя её в своем пространстве. Его обнаженная грудь касалась её сосков, и это мимолетное трение вызывало у Олеси искры перед глазами. — Боря... — выдохнула она, и в этом имени сейчас было всё: и вызов, и капитуляция.       Она всё ещё не знала, кто он, какая у него фамилия, чем он живёт в своём далёком Питере. Для неё он был просто Борисом — стихией, которая ворвалась в её серую жизнь и перевернула всё вверх дном. Он не ответил словами. Его губы снова нашли её — на этот раз поцелуй был глубоким, властным, со вкусом того самого виски и неистового желания. Его ладонь скользнула вниз, по изгибу талии к бедру, и Олеся непроизвольно вскрикнула ему в губы, когда он резко притянул её к себе, лишая последней дистанции. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — прорычал он ей в шею, обжигая кожу горячим дыханием. Борис действовал уверенно, с той самой мужской грацией, которая выдавала в нем человека, привыкшего побеждать. Он исследовал её тело так, словно запоминал маршрут, по которому ему предстояло пройти ещё не раз. Его пальцы переплетались с её пальцами, прижимая её руки к подушке, пока он покрывал поцелуями её живот, спускаясь всё ниже. Олеся выгибалась под ним, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна перед обрывом. Её детдомовская закалка, её привычка всегда быть начеку — всё это сгорало в пламени, которое он раздувал каждым своим прикосновением.       Когда он наконец вошёл в неё — уверенно, заполняя собой весь её мир, она закусила губу, чтобы не закричать. Это была не просто физика. Это было столкновение двух одиночеств, двух скрытых за бронёй душ. Ритм нарастал. Борис двигался мощно, напористо, не давая ей перевести дух. Он смотрел ей прямо в глаза, заставляя её видеть его — настоящего, без масок «инженера». В его взгляде была такая концентрация страсти, что Олесе казалось, будто она видит его душу. — Смотри на меня, — хрипло приказал он, когда она попыталась зажмуриться от захлестнувших её ощущений. — Только на меня, Леся. И она смотрела. Видела капли пота на его висках, видела, как ходят желваки на его скулах, и чувствовала, как с каждым толчком она всё глубже увязает в этом человеке. Она впивалась ногтями в его спину, оставляя красные полосы рядом с его шрамами, и шептала его имя, как заклинание. Развязка накрыла их одновременно — мощной, ослепляющей волной, которая выбила из лёгких остатки воздуха. Олеся уткнулась лицом в его плечо, содрогаясь от финальных аккордов этого безумия, а Борис, глухо застонав, крепко прижал её к себе, словно боясь отпустить даже в этот момент. Несколько минут они просто лежали, сплетясь руками и ногами, пытаясь выровнять дыхание. Сердце Бориса стучало прямо ей в ухо — ровно, тяжело, надёжно. — Это было... — Олеся запнулась, не находя слов. — Я знаю, — тихо ответил он, целуя её в макушку.       Тишина в номере после первой вспышки была недолгой — она лишь дала им возможность глотнуть воздуха, прежде чем новая волна, ещё более мощная, потянула их на дно. Олеся чувствовала, как адреналин и ви́ски всё ещё бурлят в крови, мешаясь с первобытным восторгом от того, как этот сильный, уверенный мужчина только что владел ею. Но в ней проснулся её собственный характер — тот самый, что заставлял её в детдоме стоять до конца и никогда не подчиняться полностью. Она не привыкла просто принимать. Она хотела сама чувствовать власть. Олеся резко перехватила его руки, которые всё еще покоились на её талии, и, пользуясь секундным замешательством Бориса, толкнула его в грудь. Тарасов, застигнутый врасплох этой переменой, послушно откинулся на спину, тяжело дыша и с интересом наблюдая за ней. Олеся села сверху, широко расставив ноги и обхватывая его бёдра своими. Свет настольной лампы падал ей в спину, создавая вокруг её силуэта золотистый ореол, а лицо оставалось в тени, что делало её взгляд ещё более хищным. — Теперь моя очередь, инженер, — прошептала она, медленно наклоняясь к нему.       Её грудь едва касалась его пресса, и Борис почувствовал, как его мышцы непроизвольно напряглись под её кожей. Олеся запустила пальцы в его короткие волосы, фиксируя его голову, и начала медленно, дразняще целовать его шею, спускаясь к ключицам. Она не просто целовала — она пробовала его на вкус, то и дело прикусывая кожу там, где пульсировала кровь. Борис глухо зарычал, его руки взметнулись вверх, намереваясь перехватить контроль, но Олеся настойчиво прижала его ладони к подушке по обе стороны от головы. — Лежи... смирно... — выдохнула она ему в самые губы. Она начала двигаться. Медленно, тягуче, смакуя каждое мгновение их близости. Она чувствовала его внутри — твёрдого, горячего, заполняющего её до предела. Олеся откинула голову назад, закрыв глаза, и полностью сосредоточилась на ощущениях. Ритм, который она задавала, был рваным и непредсказуемым: то невыносимо медленным, заставляющим Бориса стискивать зубы от напряжения, то резким и быстрым. — Чёрт, Леся... что ты делаешь... — прохрипел Борис, чувствуя, как его хвалебная выдержка трещит по всем швам. Она не отвечала. Она доминировала открыто и дерзко. Её бёдра двигались по сложной траектории, заставляя его тело выгибаться навстречу. Она видела, как ходят желваки на его лице, как вздуваются вены на его руках, которыми он до белых костяшек вцепился в простыни, пытаясь сдержать себя. Это была настоящая схватка. В какой-то момент Олеся наклонилась ниже, её волосы щекотали его лицо, а губы нашли его ухо. — Ну что, Боря... — прошептала она, прерывисто дыша. — Всё ещё считаешь, что ты тут главный конструктор?       В ответ Борис, не выдержав, сорвал одну руку с подушки и властно притянул её за затылок к себе для сокрушительного, почти болезненного поцелуя. Он перехватил инициативу в движении бёдер, подстраиваясь под неё и одновременно диктуя свой темп. Их тела сцепились в единый, неразрывный узел. Звук их тяжёлого дыхания, влажные шлепки кожи о кожу и тихий скрип кровати заполняли комнату. Олеся чувствовала, как с каждым толчком внутри неё нарастает электрическое напряжение, становясь почти невыносимым. Она впилась ногтями в его плечи, ища опору, и когда кульминация накрыла её — яркая, как взрыв светошумовой гранаты, она закричала, не в силах больше сдерживать этот первобытный триумф. Борис закончил через секунду после неё, с силой вжимая её в себя, словно пытаясь слиться с ней воедино. Когда всё стихло, Олеся бессильно рухнула ему на грудь. Её сердце колотилось так, будто она пробежала марафон под обстрелом. Борис тяжело дышал, его рука медленно и успокаивающе гладила её по влажной спине, задерживаясь на том самом шраме на лопатке. — Ты... ты просто сумасшедшая, — выдохнул он в тишине. — Я никогда... слышишь? Никогда такого не чувствовал. Олеся ничего не ответила. Она просто слушала, как выравнивается его пульс под её щекой, и понимала, что эта ночь — единственное, что у них будет. И от этого ей хотелось одновременно и смеяться, и плакать.       Борис продолжал медленно гладить её по спине, восстанавливая дыхание. В комнате пахло сексом, виски и немного — порохом, который, казалось, въелся в кожу Бизона навечно. Он чувствовал, как Олеся постепенно расслабляется на его груди, но это было обманчивое затишье. Она всё ещё была похожа на взведенный курок. Тарасов повернул голову, коснувшись губами её виска. Ему чертовски не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась просто так. В голове уже зрел план: узнать, где она живёт, приехать завтра с цветами и посмотреть, как она будет снова выстраивать свои стены. — Слушай, — тихо начал он, и его голос в тишине прозвучал неожиданно мягко. — Раз уж мы так детально изучили… архитектуру друг друга. Может, ты всё-таки скажешь, как тебя по паспорту? А то «Леся» — это красиво, но для меня маловато. Хочу знать, кого мне завтра искать в этом городе. Олеся замерла. Она медленно приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз. Её волосы растрепались, губы припухли, а в глазах снова зажглось то самое холодное, отстранённое пламя, которое он видел в баре. Она словно натянула на себя невидимую косуху прямо на голое тело. — А зачем тебе моя фамилия, Боря? — она усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем иронии. — Чтобы вписать её в свой список побед? Или ты решил, что после одной бурной ночи мы теперь будем поздравлять друг друга с праздниками? — Да при чём тут список, — Борис нахмурился, его рука на её талии непроизвольно сжалась чуть крепче. — Я просто не хочу, чтобы ты была «случайным прохожим». Ты зацепила меня, понимаешь? И я не привык отпускать то, что мне дорого. — Ого, как заговорил, — Олеся ловко выскользнула из его объятий и села на край кровати, спиной к нему. — «Дорого». Мы знакомы пять часов, инженер. Из них три часа мы спорили, а два — занимались тем, для чего созданы отели. Ты чужак. Завтра твой самолёт или поезд унесёт тебя обратно в твой Питер, к твоим чертежам. А я останусь здесь. Она обернулась через плечо, полоснув его своим колючим взглядом. — Давай без драм. Ты классный мужик, секс был... ну, допустим, на пятёрку. Потрахались и разбежались — это самый честный вариант. Не надо портить послевкусие анкетированием. Для тебя я просто Леся. Девочка из маленького города. Борис почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Его, боевого офицера, который брал языков в самых гиблых местах, сейчас технично «отшивала» девчонка, чью фамилию он даже не мог узнать. — Ты всегда такая неприступная? — он сел следом, не обращая внимания на свою наготу. — Даже когда тебе явно не хочется быть одной? — Всегда, — отрезала она, поднимаясь с кровати и начиная искать свою одежду в полумраке. — Это помогает не разочаровываться. Так что спи, Боря. У тебя завтра тяжёлый день, стройка не ждёт. Она натянула майку, и на секунду Борис снова увидел тот самый шрам на её лопатке. Ему хотелось подойти, обнять её сзади и просто заставить замолчать, но он чувствовал — сейчас она выстрелит, если он сделает хоть шаг. — Упрямая ты, — выдохнул он, откидываясь на подушки. — Ладно. Считай, что я отступил. Пока. — Вот и молодец, — бросила она, застёгивая брюки. — Спи. Несмотря на всю свою колючую решимость уйти немедленно, Олеся не смогла заставить себя открыть дверь. Тепло номера, тяжёлый аромат виски и, самое главное, мерное, спокойное дыхание Бориса подействовали на неё как транквилизатор. Она вернулась к кровати и тихо, стараясь не разбудить его, легла поверх одеяла. Но уже через минуту сильная рука Тарасова на автомате притянула её к себе, накрывая одеялом обоих. Олеся уткнулась носом в его плечо и, вопреки всем своим правилам, провалилась в самый глубокий сон за последние годы.       Рассвет вползал в комнату неохотно, окрашивая стены в холодный сизый цвет. Олеся открыла глаза первой. Она несколько секунд смотрела на лицо спящего Бориса. Без своей ироничной ухмылки и «тяжёлого» взгляда он казался почти безобидным — просто красивый, очень сильный мужчина, который впервые за долгое время дал ей почувствовать себя в безопасности. Она осторожно убрала его руку со своей талии. Сердце кольнуло — ей не хотелось уходить. Но страх привязаться к «чужаку» был сильнее. Олеся быстро и бесшумно оделась. Косуха привычно легла на плечи, возвращая ей образ дерзкого сержанта. Она подошла к столу, вырвала листок из его блокнота и на секунду замерла. Она обещала не называть фамилию, но что-то внутри заставило её передумать.

«8-911-064-63-40. Уманова Олеся.

Было круто, инженер. Будешь в наших краях — звони».

Она положила записку на тумбочку, прямо под пустой стакан из-под виски, и, не оглядываясь, вышла из номера. Час спустя. Суматоха. — Тарасов! Твою дивизию, Боря, подъём! — дверь номера едва не слетела с петель под ударами сослуживца. — У нас экстренный борт через тридцать минут! Приказ из Центра, сворачиваемся прямо сейчас! Борис подскочил на кровати, мгновенно переходя из сна в режим полной боевой готовности. Голова после виски была тяжёлой, но армейская выучка сработала на автомате. — Понял! Пять минут! — крикнул он, прыгая в брюки. В номере начался хаос. Борис лихорадочно скидывал вещи в сумку. Он мельком глянул на пустую половину кровати. Ушла. Сердце пропустило удар. — Чёрт, даже не попрощалась... — пробормотал он, зашнуровывая берцы.       Он схватил со стола свой телефон и ключи. В этот момент его сослуживец, заскочивший в номер, чтобы поторопить Бизона, нечаянно задел край тумбочки своим массивным рюкзаком. — Быстрее, Боря, вертолёт ждать не будет! Погнали! Тяжёлый рюкзак смахнул стакан. Стекло не разбилось, но листок бумаги, который Олеся так старательно под него подложила, от порыва воздуха и удара упал вниз. Он проскользнул в узкую щель между привинченной к полу тумбочкой и стеной, скрывшись в вековой пыли гостиницы. Борис замер на пороге, оглядывая комнату. Он видел стакан, лежащий на боку, но пустой блокнот не вызвал подозрений. — Номер... она должна была оставить номер, — он метнулся к столу, перерыл бумаги. Пусто. — Тарасов, мать твою! Борт уходит! — сослуживец буквально вытащил его за рукав в коридор.       Уже сидя в вертолёте, под рёв винтов, Бизон хлопал себя по карманам, надеясь, что записка всё-таки где-то завалялась. Но тишина в ответ была красноречивее слов. «Ну и дурак ты, Тарасов», — зло подумал он, глядя на удаляющийся город. — «Инженер... Поверил в сказку. Она даже фамилию не назвала. Просто Олеся. Снайперски точное попадание в сердце — и исчезла». Он решил, что это его личная карма за всех разбитых им женщин. Он навсегда потерял девчонку со шрамом на лопатке.