Вкус твоей правды

— Надень футболку, Тарасов! — Олеся практически швырнула в него его же вещами, которые успели подсохнуть на полотенцесушителе. — На тебя смотреть больно. И эстетически, и… просто больно. Боря поймал футболку одной рукой, поморщился, натягивая её через голову — рёбра всё-таки давали о себе знать, и снова ухмыльнулся, когда его голова показалась в вороте. — Эстетически, говоришь? — он пригладил влажные волосы. — А пять минут назад, когда ты об мой голый торс тёрлась, тебе всё нравилось. Ладно, сержант, не кипятись. Раз уж у нас образовались «внеплановые сутки» до того, как Батя сделает из меня отбивную, давай сменим тактику. Он сделал широкий жест рукой, обводя её скромную кухню. — Давай проверим, насколько быстро ты сможешь меня простить, если я приготовлю завтрак? У тебя тут, конечно, в холодильнике мышь повесилась от одиночества, но я из ничего могу сообразить шедевр. Спецназовская смекалка, помнишь? Олеся скептически оглядела его — побитого, наглого, с горящими глазами. Она понимала, что гнать его сейчас — значит признать, что она боится оставаться с ним наедине. А Уманова не привыкла бояться. — Шедевр он сообразит… — буркнула она, убирая веник в угол. — У меня там только яйца, остатки сыра и вчерашний багет. Валяй, «шеф-повар». Посмотрим, на что ты способен, кроме как штаны бабам расстёгивать. — Обижаешь, — Боря уже вовсю хозяйничал у плиты, гремя сковородкой. — Я многогранная личность. Ты просто зациклилась на одной моей грани, самой выдающейся. Он обернулся к ней, пока сковорода разогревалась. Его взгляд на секунду стал серьёзным, скользнул по её губам, а потом снова вернулся к глазам. — Садись, Лесь. И просто… выдохни. Рапорт порван, Багира думает, что я в астрале, а нос заживёт. Давай просто поедим. Без штыков. Олеся молча села за стол, наблюдая за его уверенными движениями. Она видела, как он морщится, когда приходится тянуться за солью — удар локтем был точным. Внутри снова шевельнулось странное чувство: смесь вины, нежности и того самого острого желания, которое он так беспардонно пробудил в ней всего десять минут назад. — Яйца с сыром и гренками, — провозгласил он через пять минут, выставляя перед ней тарелку. Пахло действительно умопомрачительно. — Прошу, мадемуазель. Если это не вернёт мне твоё расположение, то я даже не знаю, чем тебя брать. Придется переходить к тяжёлой артиллерии. — Ешь уже, артиллерист, — Олеся взяла вилку, стараясь не улыбаться. — И легенду думай. Если скажем, что ты упал с лестницы, Батя не поверит. Слишком симметрично прилетело.       Олеся медленно ковыряла вилкой гренку, глядя в тарелку. Вкусная еда не приносила привычного удовольствия — в голове набатом стучал вопрос, который она задавала себе сотни раз с момента их встречи в баре. Она подняла глаза и посмотрела на Борю. Он ел с аппетитом, сосредоточенно, но даже сейчас в его позе чувствовалась готовность к обороне. — Боря, — тихо начала она, и он тут же замер, перестав жевать. — Та блондинка в красном... вчера. Которая так уверенно висла на тебе. Она ведь... она ведь имя твоё знала, да? И не только имя. Тарасов медленно отложил вилку. Веселье мгновенно испарилось из его взгляда, оставив только усталость и ту самую честность, от которой Олесе становилось физически больно. — Знала, — глухо ответил он. — Её зовут Марина. И да, Леся, я не буду врать — она знала, какой я в постели, и знала, что я люблю на завтрак. Он тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от её лица. — Она была одной из тех, кто помогал мне не сойти с ума от тишины в пустой квартире. Но знаешь, в чём ирония? Когда она подошла ко мне, я даже не сразу вспомнил её имя. Потому что в моей голове, как заезженная пластинка, крутился только одно: «В снова встретил Лесю». Олеся горько усмехнулась, сжимая вилку так, что побелели костяшки. — Как удобно, Боря. Пользоваться телом одной, чтобы заглушить тоску по другой. Ты хоть понимаешь, как это мерзко звучит? Ты превратил свою жизнь в свалку из случайных связей, а теперь хочешь, чтобы я вошла туда и сделала вид, что этого не было? Она ведь смотрела на тебя так, будто ты её собственность. — Я никогда не был её собственностью, — отрезал Боря, и в его голосе прорезался металл. — И ничьей не был. Да, это мерзко. Да, я вёл себя как последний скот. Но я не давал им ложных надежд. Они знали, что я — временный пассажир. Я не искал любви, Леся. Любовь у меня была одна, и она осталась там, в командировке, запертая в воспоминаниях о том, как ты выгибаешься под моими руками. Он подался вперёд через стол, игнорируя боль в рёбрах. — Ты думаешь, мне легко сейчас сидеть перед тобой и признавать, что я спал с женщинами, имён которых иногда не помнил на утро? Это унизительно. Но ещё унизительнее было бы сейчас соврать тебе. Марина — это часть моего «грязного» периода. Но вчера, когда я увидел тебя... она просто перестала существовать. Как и все остальные до неё. Олеся молчала, переваривая его слова. Её тошнило от ревности, но в то же время эта его беспощадная, почти суицидальная правда подкупала. Он не пытался обелить себя. Он стоял перед ней — голый в своих грехах. — Значит, Марина... — прошептала она. — А сколько ещё было таких «Марин», которые знали, как ты спишь и что ты ешь? Ты хоть представляешь, каково мне теперь быть... просто следующей в этом списке? Боря не выдержал. Он резко отодвинул тарелку и встал, превозмогая тупую боль в боку. Сделав два широких шага, он оказался рядом с Олесей, которая сидела, сжавшись в комок и глядя в одну точку. Он накрыл её плечи своими огромными ладонями, заставляя её почувствовать свою тяжесть и реальность своего присутствия. — Слушай меня, Уманова, — его голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой страсти и злости на самого себя. — Ты не «следующая». Ты — та, из-за которой этот список вообще появился. Олеся попыталась сбросить его руки, дёрнув плечом, но Боря только крепче сжал пальцы, не давая ей сбежать. — Да, я кобель. Да, я искал забвения в чужих постелях. Но хочешь знать правду? — Он склонился к её лицу, заставляя её посмотреть на него. — Сперва ты зацепила меня своим взглядом — этим твоим упрямым, диким взглядом снайпера, который видит цель и не знает пощады. Я захлебнулся в нём ещё в три года назад. Он сделал паузу, и его глаза потемнели, затягивая её в омут общих воспоминаний. — А потом... потом была та ночь. И я понял, что так, как умеешь трахаться ты — с этой яростью, с этой отдачей, с этими стонами, от которых крышу сносит, не умеет больше никто. Ни одна из этих «Марин» не смогла даже на сотую долю дать мне то чувство, когда ты выгибаешься подо мной, царапаешь мне спину и шепчешь моё имя так, будто я твой последний шанс на спасение. Олеся вскинула голову, её дыхание стало прерывистым, а в глазах снова блеснули слёзы пополам с возбуждением. Его слова били под дых сильнее, чем любой локоть. — Я искал те ощущения в каждой из них, Лесь, — продолжал он, и его губы коснулись её виска. — Я пытался воссоздать тебя по кусочкам. Твой запах, твои движения, твой ритм. Но это были лишь жалкие подделки. Ты — оригинал. Ты — единственная, кто заставляет меня чувствовать себя живым, а не просто механизмом для секса. Он обхватил её лицо ладонями, заставляя её замереть. — Ты — не список. Ты — финал, Олеся. И если ты сейчас скажешь мне уйти, я уйду. Но не надейся, что я когда-нибудь забуду, как ты только что стонала на этой кухне, признавая, что твоё тело всё ещё принадлежит мне.       Олеся смотрела на его разбитое, но такое родное лицо, и чувствовала, как её «ад», который она обещала ему устроить, превращается в её собственную пытку. Она хотела его — здесь, сейчас, на этом кухонном столе, прямо среди обрывков рапорта и крошек хлеба. Это признание стало детонатором. Олеся больше не могла и не хотела держать оборону. Внутри неё всё выгорело, оставив только первобытный голод и ту самую ярость, которую Боря так ценил. Она резко подалась вперёд, почти сбивая его с ног своим напором, и вцепилась пальцами в его футболку, сминая ткань на его широкой груди. Она притянула его к себе так сильно, что их зубы едва не клацнули друг о друга. Поцелуй не был нежным — это была схватка, попытка выпить друг друга до дна. И в тот момент, когда Боря победно застонал ей в губы, Олеся сделала то, что стало её «подписью» ещё в ту первую ночь. Она резко и ощутимо сомкнула зубы на его нижней губе. Боря дёрнулся, вскрикнув от неожиданности и боли, но не отстранился. Напротив, он только крепче прижал её к себе, чувствуя, как на губах расплывается соленый металлический вкус крови. — Зверёныш… — прохрипел он, отрываясь от неё буквально на миллиметр. Его глаза горели безумным, торжествующим блеском. — Всё-таки не забыла, как метить свою территорию? — Ненавижу тебя, — выдохнула она ему в самые губы, но её руки уже скользили под его футболку, оглаживая горячую кожу и шрамы на спине. — Ненавижу за то, что ты делаешь со мной. — Так ненавидь меня сильнее, — Боря подхватил её под бёдра, одним движением усаживая на край кухонного стола. Тарелки со звоном сдвинулись, несколько обрывков рапорта взлетели в воздух от его напора. — Ненавидь меня так, как умеешь только ты. Он втиснулся между её разведенных коленей, чувствуя, как её ноги мгновенно обхватывают его за талию. Окровавленная губа Бизона растянулась в хищной усмешке. Ему было плевать на разбитый нос, на ноющие рёбра и на то, что скажет Батя. Сейчас существовала только эта кухня, запах кофе и эта дикая женщина, которая кусала его до крови, признавая свою капитуляцию. Олеся прижалась лбом к его лбу, тяжело дыша. Её пальцы вплелись в его влажные волосы, оттягивая их назад. Она видела каплю крови на его губе и понимала: этот «зверёныш» внутри неё никогда не отпустит этого «кобеля».       Боря не торопился. Несмотря на то, что внутри у него всё горело, а кровь пульсировала в висках в такт с бьющимся сердцем Олеси, он решил, что эта пытка должна быть долгой. Он хотел выпить каждую секунду её капитуляции. Его руки, огромные и горячие, медленно опустились с её талии к самому краю домашней футболки. Он едва касался ткани кончиками пальцев, дразня её кожу, заставляя каждый волосок на её теле встать дыбом. — Помнишь, как тогда... — прошептал он, прижимаясь своим окровавленным ртом к её шее, оставляя на бледной коже едва заметный алый след. — Я тогда тоже не спешил. Хотел запомнить, как ты дышишь, прежде чем сорву с тебя всё лишнее. Олеся судорожно вздохнула, её пальцы ещё сильнее сжали его волосы. Она чувствовала, как он медленно, сантиметр за сантиметром, ведёт края футболки вверх. Прохладный воздух кухни коснулся её живота, а затем его горячие ладони накрыли её рёбра, поднимаясь выше. — Боря... — выдохнула она, и в этом звуке было больше мольбы, чем протеста. Она была натянута как струна, готовая лопнуть от этого неспешного, изматывающего ожидания. — Тише, зверёныш, — пророкотал он, и его пальцы замерли у самого края лифчика. — У нас впереди целые сутки. Куда нам торопиться? Я хочу увидеть, как ты смотришь на меня, когда я буду брать тебя на этом столе. Без уставов, без рапортов и без лишней одежды. Он плавно потянул футболку выше, открывая её взору. Его взгляд, тяжёлый и откровенно голодный, ощупывал её тело так, словно он видел его впервые. Он наслаждался её дрожью, её сбитым дыханием и тем, как её соски отчетливо проступили сквозь кружево, когда он подул на них холодным воздухом. — Ты такая красивая, когда злишься и хочешь меня одновременно, — Боря наконец одним резким движением перекинул футболку через её голову и отбросил в сторону. Она осталась перед ним почти обнаженная, на фоне утреннего солнца, бьющего в окно, и Боря на секунду замер, любуясь делом своих рук. Его «аварийное питание» явно перешло в режим сверхмощного генератора — он готов был снести любую преграду. Пальцы Бори действовали уверенно и ловко, несмотря на то, что его самого подкидывало от нетерпения. Застежка лифчика поддалась с тихим щелчком, и тонкие лямки соскользнули с её плеч. Но вместо того, чтобы сразу потянуть ткань вниз, он медленно развернул Олесю спиной к себе, не давая ей соскочить со стола. Он прижался грудью к её обнаженной спине, чувствуя, как она вздрогнула от контраста его горячей кожи и прохладного кухонного воздуха. Его губы коснулись её лопатки — именно там, где белела полоса старого шрама. — Знаешь... — его голос превратился в вибрирующий рокот, проникающий прямо под кожу. — Я три года видел этот шрам во сне. Каждый раз, когда закрывал глаза. Для кого-то это просто отметина, а для меня — самое сексуальное, что я когда-либо видел на женщине. Он медленно провел кончиком языка вдоль неровной линии шрама, заставляя Олесю судорожно выдохнуть и вцепиться пальцами в край стола так, что побелели костяшки. — В нём вся ты, — продолжал он, обжигая её ухо горячим шёпотом. — Сильная, ломаная, выжившая. Моя. Каждая эта чёрточка сводит меня с ума сильнее, чем любое идеальное тело. Я хочу вытравить из твоей памяти всех, кто касался тебя после меня, и оставить здесь только свои следы. Его руки скользнули вперёд, накрывая ее обнаженную грудь, и Олеся окончательно потеряла связь с реальностью. Злость, рапорт, Батя, КТЦ — всё это превратилось в далекий белый шум. Остался только этот шёпот, вкус крови на губах и невыносимый жар его тела, который теперь прижимался к ней сзади, не оставляя сомнений в серьёзности его намерений. — Боря... — простонала она, откидывая голову ему на плечо и закрывая глаза. — Пожалуйста... хватит говорить. — Как скажешь, зверёныш, — выдохнул он, и его рука решительно спустилась к пряжке его собственного ремня. — Теперь будем только чувствовать.       Олеся сидела на краю стола, раскрасневшаяся, с разметавшимися волосами, и смотрела на него сверху вниз. В её взгляде уже не было ледяного презрения — там полыхало то самое «дикое» пламя, которое Боря научился разжигать ещё три года назад. Он резко дёрнул замок джинсов. Ткань с шорохом опала вниз. Боря, не сводя с неё глаз, по очереди выпутался из штанин, отшвыривая тяжёлый деним в угол кухни. Теперь он стоял перед ней в одной футболке и тонких боксёрах, которые практически ничего не скрывали. Его мощные, тренированные ноги упирались в пол, а возбуждение было настолько явным, что Олеся невольно сглотнула, чувствуя, как во рту снова пересохло. Боря шагнул вплотную, раздвигая её колени ещё шире и упираясь своими бёдрами в её бёдра, всё ещё скрытые мягкой тканью джоггеров. Контраст между его почти полной наготой и её одетостью создавал какое-то особенное, тягучее напряжение. — Ну что, сержант… — он положил ладони на её колени, медленно ведя ими вверх, к самой кромке штанов. — Ты всё ещё хочешь играть в «дистанцию»? Или признаешь, что эти штаны на тебе сейчас — лишняя деталь экипировки? Он смотрел на неё снизу вверх, и его окровавленная губа снова изогнулась в наглой усмешке. Он видел, как она смотрит на его тело, как её зрачки расширяются при виде того, насколько он её хочет. — Я сейчас медленно их сниму, Лесь, — прошептал он, и его пальцы зацепились за резинку её штанов. — И если ты меня не остановишь прямо сейчас… пути назад не будет. Я выпью из тебя весь этот «ад», который ты мне обещала. Олеся ничего не ответила. Она лишь крепче вцепилась в его плечи, притягивая его к себе и заставляя его лицо оказаться в опасной близости от своего. Её молчание было громче любого «да». Боря плавно потянул ткань вниз, освобождая её бёдра. Он действовал медленно, наслаждаясь моментом, пока она не осталась перед ним в одном кружевном белье, сидя на холодном столе и обжигая его своим внутренним жаром.       Олеся не собиралась отдавать ему инициативу. Почуяв его минутную слабость от собственного нетерпения, она резко подалась вперёд, толкая его в грудь. Боря, не ожидавший такой прыти, потерял равновесие и повалился назад, на жёсткий кухонный линолеум. Прежде чем он успел вставить хоть одно ироничное слово, Олеся уже была сверху. Она оседлала его бёдра, прижимаясь своим жаром к его паху, разделённому лишь парой слоев тонкой ткани белья. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в ворот его футболки. — Моя очередь, Тарасов, — прорычала она, и с яростным треском рванула ткань. Футболка не выдержала напора снайперских рук и разошлась по швам, открывая его торс. Она отбросила тряпки в сторону и упёрлась ладонями в его широкие плечи, возвышаясь над ним, как мстительная богиня. — Ты хотел «ад»? Получай, — выдохнула она, начиная медленно, издевательски плавно двигать бёдрами. Она видела, как Боря судорожно втянул воздух, как на его шее вздулись жилы, а пальцы впились в её голые бёдра, оставляя красные следы. Его «аварийное питание» явно зашкаливало. Он пытался приподняться, потянуть её на себя, чтобы наконец закончить эту пытку, но Олеся надавила ему на плечи, удерживая на полу. — Леся... — прохрипел он, и его голос сорвался. — Ты играешь с огнём. Хватит... я сейчас с ума сойду. — Сходи, — она склонилась ниже, дразня его губы своими, но не целуя. — Почувствуй, каково это — хотеть до боли и не иметь возможности коснуться. Ты ведь так любишь тренировки, капитан? Вот тебе тренировка на выносливость. Она продолжала свою медленную, мучительную «пытку» близостью, чувствуя, как он под ней становится каменным. Боря выгнулся навстречу, его таз непроизвольно дёрнулся, и он застонал — низко, гортанно, признавая своё полное поражение в этой игре. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, затуманенных похотью, было столько мольбы, сколько она не видела за все годы службы.       Боря терпел ровно до того момента, пока сознание не начало окончательно плавиться от этого издевательски медленного трения. Когда Олеся в очередной раз дразняще качнула бёдрами, его выдержка, закаленная годами спецназовских операций, лопнула с оглушительным треском. — Всё, зверёныш... — прорычал он сквозь плотно сжатые зубы. — Время игр закончилось. Его огромные ладони, как стальные тиски, сомкнулись на её талии. В одно мгновение, используя силу своих мощных ног и корпуса, Боря совершил рывок, который не оставил Олесе ни единого шанса. Мир перевернулся: секунда — и она уже прижата лопатками к жёсткому полу, а над ней, тяжело дыша и застилая собой весь свет, нависает Бизон. Он перехватил её запястья одной рукой, прижимая их к полу над её головой, а второй резко, без тени сомнения, рванул вниз край её трусиков. Тонкое кружево жалобно треснуло, но ни один из них этого не заметил. В ту же секунду Боря избавился от своего белья, освобождая ту неистовую мощь, которая всё это утро требовала выхода. — Ты хотела ад? — он обжёг её ухо хриплым, сорванным шёпотом, и его колено нагло раздвинуло её бёдра ещё шире. — Поздравляю, ты в самом центре. И я не выпущу тебя отсюда, пока ты снова не выкрикнешь моё имя так, чтобы в КТЦ услышали. Олеся выгнулась навстречу, её грудь бурно вздымалась, а в глазах метались искры первобытного торжества. Она видела каплю крови на его губе, видела его расширенные зрачки и понимала: это именно то, чего она ждала. Боря вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, заполняя её до самого предела. Олеся вскрикнула, запрокидывая голову, и её ногти, которые он так хорошо помнил, мгновенно впились в его плечи, раздирая кожу рядом со старыми шрамами. Это не было любовью в привычном смысле — это была стихия, битва двух хищников на руинах растоптанного прошлого. Прямо здесь, на кухонном полу, они окончательно сгорали в том самом огне, который пытались потушить три года.       Боря вбивался в неё с той неистовой жадностью, которую копил. Это был не просто секс — это была экспансия, возвращение своего по праву. Каждый его толчок был мощным, глубоким и беспощадным, заставляя Олесю с каждым ударом едва заметно проскальзывать по линолеуму вверх, пока она не упёрлась затылком в нижний шкаф гарнитура. — Моя... — рычал он, не давая ей ни секунды передышки. — Вся моя, слышишь? Он не просто брал её, он выбивал из неё остатки сопротивления. Его ладонь, всё ещё прижимавшая её запястья к полу, разжалась, и пальцы скользнули вниз, к месту их самого тесного контакта. Боря нашел её клитор и начал ласкать его — грубо, ритмично, в такт своим мощным фрикциям. Олесю буквально выгнуло дугой. Сочетание этой заполняющей изнутри мощи и точечной, острой стимуляции снаружи превратило её сознание в белый шум. Она металась головой по полу, её бедра непроизвольно подбрасывало вверх навстречу каждому его выпаду. — Боря! А-ах, Боря, ещё... — её голос сорвался на хриплый крик, когда она почувствовала, что её личный «ад» вот-вот взорвется сверхновой. Он видел, как её глаза закатываются, как подрагивают её веки, и это доставляло ему почти болезненное удовольствие. Боря ускорился, его движения стали короткими и резкими. Он чувствовал, как её внутренние мышцы начинают судорожно сокращаться, зажимая его в тиски, и как она плавится под ним, превращаясь в чистую энергию. Он вбивался в неё целиком, до самого конца, не жалея ни её, ни себя, пока финальная волна оргазма не накрыла их обоих, заставляя Олесю зайтись в беззвучном крике, а Борю — намертво прильнуть к её губам, выпивая этот момент триумфа до последней капли. Тишина на кухне стала оглушительной. Они лежали на полу, сплетясь телами, тяжело дыша.       Боря ещё не успел перевести дыхание после первого взрыва, как Олеся, словно в лихорадке, перехватила инициативу. Она не дала ему сползти, не дала расслабиться — в ней проснулся тот самый «зверёныш», который признавал только полную победу. Упираясь ладонями в его мощную, покрытую испариной грудь, она одним резким движением перевернула его на лопатки, вновь оказываясь сверху. Боря едва успел выдохнуть «Лесь…», как она с силой насадилась на его всё ещё каменный член, заставляя его захлебнуться собственным стоном. — Теперь я, — прошептала она, и в её глазах, обрамлённых растрёпанными прядями, Боря увидел такое дикое, неприкрытое вожделение, что у него потемнело в глазах. Олеся начала двигаться — медленно, с тягучей уверенностью, заставляя его чувствовать каждый миллиметр своего нутра. Она выпрямила спину, выставляя грудь вперёд, и Боря, не в силах больше сдерживаться, вскинул руки, сминая её плоть, терзая соски пальцами так, что она выгибалась, закусывая губу до белых пятен. Её пальцы скользнули вниз, между его бёдер, и начали ласкать яички — осторожно, но настойчиво, доводя его до состояния аффекта. Боря чувствовал, как с каждым её движением, с каждым касанием её тонких пальцев, его самообладание разлетается на куски. — Ты... ты меня погубишь, Уманова, — прохрипел он, впиваясь ногтями в её бёдра. Олеся лишь ускорила темп, задавая рваный, сумасшедший ритм. Она видела, как Боря под ней выгибается, как его лицо искажается от невыносимого удовольствия, и это давало ей абсолютную власть. Кухонный пол стал их личным полем боя, где единственным оружием была страсть, а единственным пленным — здравый смысл. Она наклонилась к нему, накрывая его губы своими в глубоком, влажном поцелуе, и в этот момент они оба сорвались в бездну второго, ещё более сокрушительного финала.       Боря почувствовал, как новый прилив крови делает его член невыносимо твёрдым сразу после того, как они, казалось бы, достигли пика. Этот голод был ненасытным — долгое время воздержания друг от друга не могли закончиться за пару заходов. Он не дал Олесе сползти с него; вместо этого он мощно перехватил её за бедро, переворачивая их обоих на бок прямо на жёстком полу. — Ещё не всё, зверёныш... — выдохнул он, обжигая её шею горячим дыханием. Он пристроился сзади, одной рукой намертво зафиксировав её бедро, приподнимая его, чтобы войти под максимально острым углом. Одним мощным, уверенным толчком Боря снова вогнал себя в неё до самого основания. Олеся всхлипнула, вцепляясь пальцами в его предплечье, которое сейчас казалось стальным жгутом. В этой позе он чувствовал её по-особому глубоко. Боря начал двигаться — ритмично, тяжело, каждый раз вбиваясь в неё с глухим звуком соприкосновения тел. Его свободная рука скользнула вперёд, сминая её грудь, пока он продолжал свою методичную, почти животную работу. — Ты никуда... не уйдёшь... — шептал он в такт своим толчкам, вкладывая в каждое движение всю ту ярость и нежность, что копились годами. Олеся только сильнее прижималась спиной к его груди, чувствуя, как его таз буквально впечатывается в её ягодицы. С каждым разом он заходил всё глубже, заставляя её тело содрогаться. Вид их сплетённых ног лишь подстёгивал его первобытные инстинкты. Он трахал её так, будто хотел оставить внутри неё выжженную землю, чтобы ни один другой мужчина больше никогда не смог заполнить это пространство.       Когда финишная прямая наконец показалась на горизонте, Боря вложил в последние толчки всё, что у него осталось. Его дыхание превратилось в хриплый рокот, а перед глазами поплыли красные круги. В момент мощного выброса, когда Олеся зашлась в судорожном экстазе, впиваясь ногтями в его локти, Боря почувствовал резкую, горячую пульсацию в лице. Свежая кровь из разбитого носа, не выдержав бешеного давления, снова потекла густой струей, капая на плечо Олеси и на светлый линолеум, смешиваясь с их потом. Боря тяжело рухнул рядом с ней на бок, не в силах даже пошевелить пальцем. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке ползёт липкая дорожка, но на его лице блуждала абсолютно безумная, счастливая улыбка. — Чёрт... Уманова... — прохрипел он, пытаясь смахнуть кровь тыльной стороной ладони, но только ещё больше размазал её по лицу, став похожим на раненого викинга после славной битвы. — Ты... ты просто оружие массового поражения. Батя не зря тебя в снайперы взял. Бьёшь точно... во все жизненно важные органы. Он повернул голову к ней, щурясь от яркого утреннего солнца. — За такой секс... можно и трибунал, и расстрел... и даже рапорт твой съесть. Лесь, клянусь... ты единственная женщина, которая может довести мужика до инфаркта и кровоизлияния... и он при этом будет просить добавки. Ты просто космос, зверёныш. Дикий, опасный... мой личный космос. Олеся лежала рядом, раскинув руки, её грудь всё ещё бурно вздымалась. Услышав его комплименты вперемешку с хрипом, она скосила глаза на его окровавленную физиономию и внезапно прыснула, переходя на тихий, истерический смех. — Тарасов, ты идиот, — выдохнула она, чувствуя, как по телу разливается благословенная слабость. — Посмотри на себя. Ты же выглядишь как ходячая катастрофа. Весь в крови, в синяках... и ещё шутить пытаешься. — Я не шучу, — Боря осторожно притянул её к себе, пачкая её щеку своей кровью, но сейчас это казалось им обоим чем-то совершенно естественным. — Я констатирую факт. Ты — лучшее, что случалось со мной за эти три года. Даже если ты сейчас встанешь и снова мне врежешь... я умру самым счастливым офицером в истории КТЦ.       Олеся, немного придя в себя, приподнялась на локтях и критически осмотрела Борю. Картина была эпическая: мощный, абсолютно голый мужчина, раскинувшийся на полу, тяжело дышащий и перепачканный кровью, которая продолжала капать из носа на его широкую грудь. — Так, «космос» мой окровавленный, — выдохнула она, пытаясь придать голосу строгость, хотя губы всё ещё подрагивали в улыбке. — Вставай. Пока ты мне тут весь линолеум не залил. Она поднялась первой. Её нагота в ярких лучах утреннего солнца теперь не вызывала смущения — после того, что произошло на этом полу, скрывать было уже нечего. Она протянула ему руку, помогая сесть. — Давай, Бизон, шевелись. Нос надо зажать, холод приложить... и вообще, тебя отмывать надо. Ты на спецназовца сейчас не похож, скорее на жертву маньяка-парикмахера. Боря, кряхтя и прижимая ладонь к лицу, медленно поднялся. Его тело ныло, рёбра напоминали о себе при каждом движении, но он чувствовал себя абсолютно живым. Он встал во весь рост, небрежно стряхнул капли крови с груди и посмотрел на Олесю с такой нескрываемой нежностью, что у той на секунду перехватило дыхание. — Знаешь, Уманова... — прохрипел он, когда она потянула его в сторону ванной. — Если это — последствия твоего гнева, то я готов злить тебя каждый день. — Заткнись, Тарасов, — буркнула она, заводя его в ванную комнату. Там, в тесном пространстве, наполненном запахом мыла и влаги, она усадила его на край ванны. Олеся включила прохладную воду, намочила полотенце и начала осторожно стирать кровь с его лица. Её движения были профессионально-точными, но в каждом касании сквозила забота, которую она так долго прятала. — Нос не сломан, просто сосуды лопнули от давления, — констатировала она, сосредоточенно вытирая его подбородок. — А вот синяки на рёбрах будут знатные. Батя точно спросит. Боря перехватил её свободную руку и прижал её ладонь к своей щеке, глядя на неё снизу вверх. Они оба стояли полностью обнажённые в свете флуоресцентной лампы, и этот момент интимности был едва ли не сильнее, чем сам секс. — Пускай спрашивает, — тихо сказал Боря. — Скажу, что встретил одного очень опасного зверя. И что я собираюсь этого зверя приручить. Или сам стать его домашним питомцем. Олеся фыркнула, но руку не убрала. — Питомцем он станет... Максимум — кобелём на привязи. Сиди смирно, чудовище.       Олеся закончила протирать его лицо, отложила полотенце на край раковины и на мгновение замерла, глядя на то, как капли воды блестят на его плечах. Тишина ванной комнаты, прерываемая лишь мерным кап-кап из крана, вдруг стала невыносимо тяжёлой. Всё, что она копила в себе — всю эту выжигающую боль, чувство брошенности и бесконечные ночи, когда она пересчитывала трещины на потолке, вдруг поднялось к самому горлу. Она резко шагнула вперёд, сокращая то ничтожное расстояние, что их разделяло, и крепко обняла его за шею, прижимаясь всем телом к его влажной груди. — Больше никогда, — прошептала она, и её голос сорвался, превращаясь в приглушённый всхлип. — Слышишь, Тарасов? Больше никогда не смей исчезать на три года. Не смей оставлять меня одну с этой тишиной. Боря мгновенно обхватил её руками, прижимая к себе так сильно, что её рёбра едва не хрустнули. Он уткнулся носом в её мокрую макушку, вдыхая родной запах, и закрыл глаза. Его ладони, широкие и горячие, гладили её по голой спине, пытаясь передать всё то, что он не мог облечь в слова. — Клянусь, зверёныш, — глухо отозвался он. — Теперь — только если вперед ногами. Я сам не знал, насколько я был мёртв всё это время, пока вчера тебя не увидел. Он чуть отстранился, взял её лицо в свои ладони и заставил посмотреть себе в глаза. Его взгляд был серьёзным, почти торжественным, несмотря на распухший нос. — Эти три года — самая большая ошибка в моей жизни. Я думал, что спасаю тебя от себя, а на самом деле просто медленно убивал нас обоих. Больше я этой ошибки не совершу. Даже если ты сама меня прогонишь — я буду сидеть под твоей дверью, пока ты не споткнёшься об меня и не заберёшь обратно. Олеся шмыгнула носом, глядя на него сквозь пелену слёз, и вдруг слабо улыбнулась. — Ну уж нет, под дверью ты мне не нужен. Соседи подумают, что я бездомного Бизона пригрела. Боря негромко рассмеялся, чувствуя, как с сердца падает последний камень. — Пригрела, Лесь. Ещё как пригрела. И теперь фиг ты меня выставишь. У меня теперь законная прописка в твоём «аду».       Боря уже потянулся к смесителю, предвкушая, как горячие струи воды смоют с них остатки пота, крови и безумной кухонной баталии, но Олеся вдруг упёрлась ладонями в его грудь. Она решительно, хоть и не без труда, попятилась назад, выпихивая его из тесного пространства ванной. — Так, стоп, Тарасов! — выпалила она, пытаясь вернуть лицу суровое выражение, хотя раскрасневшиеся щеки и припухшие от поцелуев губы выдавали её с потрохами. — Душ — это уже перебор. Это слишком интимно. Боря замер на пороге, сверкая глазами и абсолютно не скрывая своего недоумения. Он обвёл рукой себя, её и дверной проём. — Слишком интимно? — переспросил он, и его окровавленная губа снова поползла вверх в наглой ухмылке. — Уманова, мы последние два часа на кухонном полу занимались тем, за что в приличных домах вызывают экзорциста. Я знаю вкус твоей крови, а ты — вкус моей. Ты меня укусила, я тебя… хм, впечатлил. И после этого душ — это «слишком интимно»? — Именно! — Олеся сложила руки на груди, прикрывая наготу, хотя это было уже чисто символическим жестом. — Секс — это физиология, адреналин и… ну, ты сам всё слышал. А совместный душ — это какая-то семейная идиллия, ваниль и розовые сопли. Я к такому уровню доверия ещё не готова. Боря рассмеялся — громко, искренне, так, что эхо отразилось от кафеля. Он покачал головой, любуясь её упрямством. — Ты невозможная женщина. Ладно, сдаюсь. Иду смывать свой «грешный облик» в одиночестве. Но учти: кровать — территория общая. Я там планирую просто спать, но если ты вдруг соскучишься по «физиологии»… — Тарасов! — она пригрозила ему кулаком и захлопнула дверь прямо перед его носом.       Олеся прислонилась спиной к двери, слушая, как зашумела вода. Сердце всё ещё колотилось как сумасшедшее. Она понимала, что её «слишком интимно» — это просто попытка выстроить хоть какую-то защиту против того, как глубоко этот человек снова пророс в её душу. Она прошла в спальню, скинула с кровати лишние подушки и достала свежее белье. Через пятнадцать минут Боря вышел из ванной — чистый, пахнущий её мятным гелем для душа, с мокрым полотенцем на бёдрах. Он выглядел уставшим, но удивительно спокойным. — Место на диване аннулировано? — спросил он, кивнув на широкую кровать. — Аннулировано, — выдохнула Олеся. — Ложись уже. У нас впереди почти сутки тишины. Давай хотя бы попробуем просто поспать.       Олеся решительно скрылась за дверью ванной, оставив Борю одного в тишине спальни. Щёлкнул замок, зашумела вода, и Тарасов, наконец, позволил себе тяжело выдохнуть, опускаясь на край кровати. Усталость навалилась свинцовым грузом, но сон не шёл. В ванной Олеся подставила лицо под горячие струи. Она стояла под душем, закрыв глаза, и чувствовала, как вода смывает с кожи пот, кровь Бори и тот безумный жар, который до сих пор пульсировал в теле. Она тёрла кожу мочалкой почти до красноты, словно пытаясь стереть саму память о том, как податливо её тело отозвалось на его напор. Но перед глазами всё равно стоял его взгляд — тот самый, когда он клялся больше не исчезать. А в это время Боря окинул взглядом комнату и замер. В углу, наполовину скрытые за занавеской, стояли два больших чемодана. Рядом на стуле лежала походная сумка, уже туго набитая вещами, и её форменный китель в чехле. Это не было «художественным беспорядком» или подготовкой к командировке. Это были сборы человека, который выметает свою жизнь из квартиры до последней нитки.       Улыбка мгновенно сошла с лица Бизона. Он медленно подошёл к чемоданам и коснулся рукой холодного пластика. Она не просто пугала его рапортом в порыве злости. Она действительно уже уезжала. Если бы он не нашёл её вчера в баре, если бы не ворвался сюда, выбивая из неё признания, сегодня вечером эта квартира, скорее всего, была бы уже пуста. И никакие звонки Багиры не помогли бы её найти — Уманова умела уходить в «тень» профессионально. Боря присел на корточки перед чемоданами, чувствуя, как внутри всё леденеет от осознания того, насколько близко они подошли к окончательному «прощай». Рапорт-то она порвала, но эти собранные сумки были немым доказательством того, что её решимость была железной. В этот момент шум воды в ванной стих. Боря услышал, как отодвинулась шторка и как Олеся, напевая что-то едва слышное, начала вытираться. Он поднялся, его лицо снова стало жёстким, как на боевом задании. Он не собирался устраивать скандал, но смотреть на эти чемоданы и делать вид, что всё в порядке, он не мог. Когда Олеся вышла из ванной, обернутая в пушистое белое полотенце, с влажными волосами и посвежевшим лицом, она наткнулась на Борю. Он стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и кивком головы указал на угол. — Значит, всё-таки всерьёз, Лесь? — его голос был тихим, но в нём отчетливо слышалась горечь. — Билеты тоже уже купила? Или планировала просто раствориться в тумане, не оставив адреса? Олеся замерла, прижимая края полотенца к груди. Влажные волосы мазнули по плечам холодными каплями, а в глазах на секунду мелькнул испуг, тут же сменившийся привычным вызовом. — Тарасов, не начинай, — устало выдохнула она. — Чемоданы собраны уже три дня. Я не собиралась делать это эффектно, я просто… Но Боря её уже не слушал. В нём проснулся тот самый Бизон, который привык решать проблемы радикально и на месте. В два шага он преодолел расстояние до угла комнаты и, не обращая внимания на боль в рёбрах, схватил первый чемодан. — Ах, три дня?! — прорычал он, с треском расстёгивая молнию. — Значит, ты сидела тут, паковала трусы-носки и хладнокровно планировала, как я приду в КТЦ, а тебя там нет? Как я буду искать тебя по всем вокзалам, как последний идиот? Он рывком откинул крышку чемодана и начал пригоршнями выгребать её аккуратно сложенные вещи. Футболки, джинсы, какие-то кофты — всё это полетело на кровать хаотичным ворохом. — Боря, прекрати! Ты что творишь?! — Олеся бросилась к нему, пытаясь перехватить его руки. Тарасов действовал как бульдозер. — Я ликвидирую угрозу побега, сержант! — он схватил второй чемодан, перевернул его и просто вытряхнул содержимое прямо на пол. — Ты никуда не едешь. Ни сегодня, ни завтра, ни через три дня. Я эти сумки сейчас в окно выкину, если понадобится, чтобы до тебя дошло: лимит твоих исчезновений исчерпан! Он швырнул пустой чемодан в сторону двери, перегораживая выход, и обернулся к ней. Дыхание тяжёлое, нос снова подозрительно закраснел, а в глазах — дикая, собственническая решимость. — Хотела раствориться? Не выйдет. Я тебя из-под земли достал не для того, чтобы смотреть на твои багажные бирки. Вещи останутся здесь. Ты останешься здесь. Со мной. Олеся стояла посреди этого хаоса из одежды, едва удерживая полотенце, и смотрела на разгром. Её чемоданы, её аккуратно выстроенный план побега — всё было разрушено за одну минуту этим невыносимым, грубым и совершенно сумасшедшим мужчиной. — Ты ненормальный, Тарасов, — прошептала она, чувствуя, как гнев внутри внезапно сменяется странным облегчением. — Ты мне всё помял... идиот. — Поглажу, — отрезал Боря, шагая к ней и обхватывая её за талию прямо поверх полотенца. — Лично всё переглажу. Но из этой квартиры ты выйдешь только за руку со мной и только в сторону КТЦ. Уяснила, зверёныш?