Вкус твоей правды

      Олеся лихорадочно рылась в шкафу, выбрасывая на кровать стопки вещей. Она была уверена, что где-то здесь завалялась старая футболка брата, но как назло под руку попадались только её собственные топы и форменные майки, которые на широченные плечи Тарасова не налезли бы даже под страхом трибунала. — Проклятье… — прошипела она, закрывая лицо руками. Делать было нечего. Она взяла пакет со льдом, завернутый в чистое полотенце, и направилась на кухню. Боря сидел на табурете, ссутулившись и уперев локти в колени. Без куртки и футболки, в тусклом свете кухонной лампы, он казался ещё огромнее. Рельеф мышц на его спине и руках отчётливо выделялся в полумраке, а шрамы выглядели как карта его непростой жизни. Услышав её шаги, он не обернулся, потому что всё его внимание было приковано к подоконнику. Там, прямо перед ним, лежала та самая тяжёлая металлическая ручка. Его ручка. Со следами его же зубов на колпачке. Олеся замерла в дверном проёме. Она поняла, что совершила тактическую ошибку, оставив этот «вещдок» на виду. Боря медленно протянул руку и коснулся металла кончиками пальцев, едва заметно улыбнувшись краем губ — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то замирало сердце. — Футболку не нашла, — резко бросила она, нарушая тишину и пытаясь скрыть смущение за грубостью. — Придётся тебе сидеть так. Полотенце с кровью брось в раковину, на вот, приложи свежий лёд. Она подошла и почти насильно всунула ему в руку холодный сверток. Боря поднял на неё взгляд — тяжёлый, понимающий и чертовски проницательный. — Ты её сохранила, Леся, — не спросил, а констатировал он, кивнув на ручку. — Ты ведь не просто так её в кармане забыла. — Не обольщайся, Тарасов, — Олеся сложила руки на груди, стараясь не смотреть на его голый торс, который был пугающе близко. — Просто валялась в старой сумке. Сегодня нашла, когда вещи паковала. Хотела выбросить, да рука не поднялась мусорить в чужом городе. — Врёшь, — тихо сказал Боря. Он отложил лёд, встал и сделал шаг к ней. Без одежды он казался ещё более опасным и притягательным. — Ты её хранила. Так же, как я хранил тот день в памяти. И сейчас ты стоишь здесь, злишься, называешь меня животным, но ты не выставила меня за дверь. Он навис над ней, обдавая жаром своего тела. — Знаешь, что я думаю? Ты не уехала не потому, что решила «показать мне сталь». Ты не уехала, потому что эта ручка на подоконнике не пустила. Олеся почувствовала, как её припирает к стене — и в буквальном, и в переносном смысле. Запах его кожи, смешанный с запахом металла и льда, кружил голову. Её взгляд против воли скользнул по его груди, по дорожке волос, уходящей под ремень брюк, где всё ещё было слишком тесно. — У тебя нос кровит, «психолог» недоделанный, — выдохнула она, пытаясь сохранить остатки дистанции, хотя сердце колотилось о рёбра, как сумасшедшее. — Сядь на место, пока я тебе ещё что-нибудь не сломала.       Олеся, чувствуя, что ещё минута в этой тесной кухне рядом с полуголым Бизоном — и она либо его пробьёт, либо сорвёт с него остатки одежды, резко развернулась и ушла в комнату. Ей нужно было выбраться из этого изумрудного платья, которое стало казаться ей тесной и душной броней. В комнате она даже не зажигала верхний свет, довольствуясь слабым отсветом уличных фонарей. Платье с шорохом скользнуло вниз, упав на пол бесформенной грудой. Олеся осталась в одном кружевном белье — изящном, чёрном, которое сейчас казалось ей слишком вызывающим для такой ситуации. Она потянулась к домашним штанам и футболке, лежавшим на кровати, как вдруг кожа на спине покрылась мурашками. Она не услышала шагов — спецназовская выучка Бизона позволяла ему передвигаться тише призрака. Но она почувствовала его. Почувствовала жар, исходящий от его торса, когда он подошёл вплотную. Боря не прикасался к ней руками — он помнил про «дистанцию», но он буквально вжался своей мощной, обнажённой грудью в её лопатки. Олеся замерла, втянув воздух сквозь зубы. Она чувствовала рельеф его мышц своей спиной, чувствовала, как его бешено бьющееся сердце колотит в её позвоночник. — Уходи, Тарасов... — выдохнула она, но голос прозвучал предательски слабо. Боря склонился к самому её уху, обжигая мочку горячим дыханием. Его голос был настолько низким и откровенным, что у неё потемнело в глазах. — Знаешь, Леся... я ведь чувствую, как ты дрожишь, — прошептал он, и в этом шепоте было столько запретной нежности и жажды, что воздух в комнате заискрил. — Можно я проверю... потекла ли ты от меня так же сильно, как я сейчас схожу с ума от тебя? Всего одно движение... Он чуть подался вперед, давая ей почувствовать всю степень своего «сумасшествия», которое упиралось ей в бёдра. Это было последней каплей. Олеся, в которой инстинкт самосохранения и ярость боролись с диким влечением, среагировала мгновенно. Она не была бы бойцом, если бы позволила застать себя врасплох. — Проверь свои зубы на полке, животное! — рыкнула она. Короткий, резкий замах — и её локоть с сухим стуком врезался Боре прямо под дых, в район солнечного сплетения и нижних рёбер. Удар был профессиональным, жёстким и быстрым. Боря охнул, весь воздух со свистом вырвался из его лёгких. Он согнулся пополам, отлетая на шаг назад и хватаясь за бок. Нос всё ещё ныл, а теперь к нему добавилась и тупая боль в рёбрах. — Заслужил... — прохрипел он, пытаясь восстановить дыхание и глядя на неё снизу вверх. — Но я был обязан... спросить. Олеся уже натягивала футболку, сверкая на него глазами в полумраке. — Ещё один такой «заход», Тарасов, и я проверю, насколько быстро ты бегаешь со сломанной коленной чашечкой! Марш на кухню! Живо! Боря, согнувшись едва ли не в три погибели, попятился к выходу из комнаты. Каждый вдох теперь отдавался острой болью в боку — Уманова била на поражение, не делая скидок на его и так плачевное состояние. — Ну и... рука у тебя, Леся, — прохрипел он, прислоняясь к дверному косяку, чтобы не сползти на пол. — В «Смерче» явно... зря хлеб не ешь. Он побрёл обратно на кухню, тяжело опускаясь на табурет. Разруха на лице, пожар в рёбрах и полное смятение в душе — Тарасов чувствовал себя так, будто по нему проехался танковый батальон, причем дважды. Он прижал уже порядком подтаявший лед к носу, чувствуя, как по коже бегут мурашки — то ли от холода, то ли от того адреналинового шторма, который они только что устроили в спальне.       Через пару минут в дверях кухни появилась Олеся. На ней были свободные серые джоггеры и растянутая чёрная футболка, которая скрывала всё то, что только что едва не свело его с ума. Она наспех собрала волосы в небрежный пучок, выглядела по-домашнему, уютно и… очень по-настоящему. Именно такой он представлял её в своих самых запретных снах за эти три года. Увидев, как Боря сидит, нахохлившись и осторожно ощупывая рёбра, Олеся почувствовала, как в груди что-то кольнуло. Гнев всё ещё тлел, но профессиональный взгляд медика-самоучки подсказал ей: она приложила его сильнее, чем следовало. — Дышать больно? — буркнула она, подходя к холодильнику и делая вид, что её очень интересует содержимое пустых полок. — Жить больно, Уманова, — отозвался Боря, пытаясь улыбнуться, но тут же поморщился. — Но дышать... терпимо. Кажется, рёбра целы, просто зашиб знатно. Ты же у нас мастер спорта по выбиванию дури из личного состава. Олеся достала из морозилки ещё один пакет с чем-то замороженным и, подойдя к нему, без лишних слов приложила к его боку. — Держи сам, — коротко бросила она, но её рука на секунду задержалась чуть дольше необходимого. — И не ной. Если бы я хотела, я бы их тебе в крошево превратила. Она присела на противоположный край стола, глядя в окно на ночной Питер. Напряжение сменилось какой-то странной, выматывающей тишиной. — Зачем ты полез, Боря? — тихо, без прежней злости спросила она. — Ты же знал, что я врежу. Знал, что не прощу так просто. Тебе что, мало крови на сегодня? Боря посмотрел на её профиль, на тонкие пальцы, нервно барабанящие по столешнице. — Знал. Но лучше получить от тебя локтём, чем смотреть, как ты закрываешься в своей раковине и делаешь вид, что я для тебя — пустое место. Удары лечат, Лесь. По крайней мере, после них я точно знаю, что я для тебя ещё существую. Живой, осязаемый... и ненавидимый. Это лучше, чем тишина. Олеся долго молчала, гипнотизируя взглядом блик на металлическом корпусе ручки, лежащей на столе. Тишина на кухне стала другой — не враждебной, а какой-то прозрачной и хрупкой. — Я вытащила её из твоего стакана с канцелярией в КТЦ. В тот самый день, когда поняла, что ты включил режим «командир-стена». Когда ты смотрел сквозь меня, отдавал приказы сухим тоном и делал вид, что той ночи не существовало. Олеся горько усмехнулась и коснулась пальцем колпачка со следами его зубов. — Мне нужно было что-то… материальное. Что-то, что подтверждало бы, что ты — настоящий. Что ты из плоти и крови, со своими дурацкими привычками грызть ручки, а не просто холодная машина для выполнения заданий, которой ты пытался казаться. Эта железка стала моим талисманом. Когда было совсем тошно от твоей дистанции в КТЦ, я просто сжимала её в кармане. Она была тёплой, в отличие от твоего взгляда. Боря смотрел на неё, и в его глазах отражалось такое количество нежности и раскаяния, что Олесе на секунду стало трудно дышать. Он понял всё. Весь масштаб той пытки, которой он подвергал её каждый день в центре, думая, что «так будет лучше для службы». — Леся… — он протянул руку, на этот раз медленно, давая ей возможность отстраниться. — Прости меня. Я думал, что если буду держать дистанцию, я спасу тебя от своей репутации. А в итоге просто добивал. Он накрыл её ладонь своей. Его кожа была горячей, и на этот раз Олеся не дёрнулась. Она позволила его пальцам переплестись со своими. — Если бы я знал, что ты носишь мою ручку у сердца, пока я пытаюсь строить из себя ледяного капитана… я бы разнёс ту стену между нами в первый же день. — Стены не сносятся так просто, Боря, — она шмыгнула носом, пытаясь вернуть себе твёрдость, но рука осталась в его ладони. — Ты наворотил слишком много дел. И этот твой «послужной список» из баб… он никуда не делся. — К чёрту список, — выдохнул он, чуть сжимая её пальцы. — Сегодня здесь только ты, я и эта погрызенная ручка. И я никуда не уйду, пока ты не пообещаешь, что в КТЦ ты придёшь на развод, а не на почту с рапортом. Олеся посмотрела на часы: четвертый час утра. Предрассветные сумерки начали медленно просачиваться в кухню, окрашивая всё в холодные, синеватые тона. — У тебя через три часа развод, Тарасов, — негромко сказала она, глядя на то, как его пальцы осторожно поглаживают её ладонь. — Ты командир. Если ты не явишься с такой физиономией, Батя поднимет по тревоге весь город. Езжай домой. Боря покачал головой, даже не шелохнувшись. Его взгляд, тяжёлый и сонный, но всё такой же решительный, был прикован к ней. — К чёрту службу, Лесь, — хрипло отозвался он. — И развод к чёрту. Если надо — рапорт на стол положу вместе с твоим. Я никуда не поеду утром. Не сейчас, когда я только-только снова нашёл к тебе дорогу. Он чуть подался вперёд, морщась от боли в рёбрах, но не отпуская её руки. — Если ты меня сейчас не вышвырнешь за дверь... я останусь. Просто дай мне переждать это утро на твоём диване. Я хочу проснуться и увидеть, что ты не испарилась, как галлюцинация. У тебя есть ещё три дня, чтобы решить насчёт рапорта... Дай мне эти три дня. Пожалуйста. Олеся смотрела на него — полуголого, с распухшим носом и багровым синяком на боку. Он выглядел как человек, который проиграл битву, но готов стоять до последнего вздоха за свою главную награду. И эта его готовность пожертвовать дисциплиной, которую он так рьяно вбивал в неё в КТЦ, подкупила её окончательно. — Диван короткий, Тарасов, — выдохнула она, сдаваясь. — Ноги не поместятся. Будешь страдать. — После твоего локтя и того парня на набережной — короткий диван кажется мне раем на земле, — Боря слабо улыбнулся, чувствуя, как внутри наконец утихает многолетняя буря. Олеся встала, потянув его за собой. — Пошли, «герой-любовник». Принесу тебе подушку и плед. И не дай бог я услышу, как ты ночью пытаешься просочиться в мою спальню. Локоть у меня всё ещё на месте. Боря послушно поднялся, прижимая локоть к отбитому боку. — Обещаю... режим полной тишины и неподвижности. Хотя, — он на секунду замер в дверях кухни, — я бы предпочёл, чтобы ты сама «просочилась» ко мне, когда тебе станет холодно. — Иди уже! — Олеся легонько подтолкнула его в спину, стараясь скрыть невольную улыбку. Через десять минут Боря уже лежал на диване в гостиной, укрытый старым пледом. Диван и правда был ему мал, но он впервые за три года закрыл глаза с ощущением, что он дома. В соседней комнате Олеся лежала в темноте, слушая его тяжелое, немного свистящее из-за носа дыхание. Рапорт лежал в сумке, но теперь она знала — завтра она его не отправит.       Тишина в квартире была обманчивой. Олеся честно пыталась заснуть, но каждый шорох пледа в соседней комнате отзывался в её теле электрическим разрядом. В итоге, около пяти утра, когда небо начало окрашиваться в нежно-пепельный цвет, она сдалась. Босыми ногами она бесшумно вышла в гостиную. Боря лежал, укрытый по грудь, и его массивная фигура действительно едва умещалась на диване — ступни сиротливо торчали из-под пледа. Она подошла ближе, надеясь увидеть его спящим, но в ту же секунду его глаза открылись. В темноте они блеснули знакомым, неукротимым огнём. — Не спится, Уманова? — его голос прозвучал низко и совсем не по-сонному. — Совесть мучает за отбитые рёбра или... что-то другое? Олеся вздрогнула и присела на край кресла рядом с диваном. — Ты почему не спишь, Тарасов? У тебя сотрясение остатков мозга, нос сломан, рёбра в синяках. Твой организм должен быть в отключке. Боря чуть приподнялся на локте, морщась от боли, и посмотрел на неё. Плед соскользнул ниже, обнажая его грудь. — Какой тут сон, когда в соседней комнате женщина моей мечты пакует чемоданы? Я, вообще-то, надеялся, что ты придёшь ко мне за прощальным сексом, — он выдал это с такой невозмутимой наглостью, что Олеся на мгновение лишилась дара речи. — Ну, знаешь, как в кино: последний раз перед долгой разлукой, страсть на обломках рапорта... А ты просто сидишь и смотришь. Обидно, Лесь. Олеся не выдержала. Она подалась вперёд и легонько хлопнула его ладонью по плечу. — Ты неисправим! — прошептала она, сдерживая одновременно смех и раздражение. — На тебе живого места нет, ты кровью набережную залил, а думаешь всё равно только об одном. У тебя вместо мозга один большой инстинкт размножения, Боря. — А о чём мне ещё думать? — он перехватил её руку, которой она его ударила, и на этот раз не отпустил. Его пальцы переплелись с её пальцами, прижимая её ладонь к его горячей коже в районе сердца. — Ты уезжать собралась. Мой мозг лихорадочно ищет способы тебя задержать. И если «основной инстинкт» — это единственное, что заставляет тебя остаться в этой комнате ещё на пять минут... значит, он работает не зря. Олеся смотрела на их сцепленные руки. Сердце Бори под её ладонью билось ровно и мощно. — Секса не будет, Тарасов, — тихо сказала она, но руку не убрала. — Ты сейчас физически не потянешь свою «прощальную программу». — Бросаешь мне вызов? — он хитро прищурился, несмотря на опухшее лицо. — Учти, капитан третьего ранга Тарасов эффективен даже в режиме аварийного питания. Олеся вздохнула, понимая, что спорить с ним сейчас — это всё равно что пытаться переубедить стихийное бедствие. Она осторожно высвободила руку, но вместо того, чтобы уйти к себе, медленно приподняла край пледа. — Ладно, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Только ради того, чтобы ты заткнулся и закрыл глаза. Тебе нужен покой, а не твои пошлые сценарии. Она осторожно легла рядом, на самый край узкого дивана. Боря тут же приподнял плед, накрывая её, и в этот момент Олеся замерла. Её бедро коснулось его обнаженной ноги, и до неё дошло: под пледом на Тарасове не было ровным счётом ничего, кроме боксёров. Вся его мощь, весь этот жар его тела теперь были отделены от неё лишь парой слоев тонкой ткани. — Тарасов! Ты что, серьёзно?! — она попыталась отпрянуть, но диван был слишком мал, и она лишь плотнее прижалась к его боку. — А что ты хотела? — невинным шёпотом отозвался он, хотя в голосе явно слышалась довольная ухмылка. — Мои вещи сохнут в твоей ванной, а спать в джинсах после того, как ты мне рёбра пересчитала — это выше моих сил. Лежи уже, я не кусаюсь... если не попросишь.       Он обнял её одной рукой, притягивая к себе и устраивая её голову у себя на плече. Олеся хотела возмутиться, но почувствовала, как его тяжёлая, надёжная ладонь просто легла ей на талию, не пытаясь пробраться под футболку. Он просто держал её, как самое дорогое сокровище. В комнате стало очень тихо. Розовый свет рассвета уже вовсю заливал подоконник, на котором вчера лежала ручка. — Лесь, — вдруг произнёс он, и его голос стал пугающе серьёзным, лишенным всякого налета иронии. — Ты можешь подать этот рапорт. Можешь уехать в свой город или куда угодно. Но знай одну вещь: я не Батя, я не буду ждать. Если ты уедешь, я поеду за тобой в тот же день. Возьму отпуск, уволюсь, переведусь к местным гаишникам — мне плевать. Я тебя больше из вида не выпущу. Учти это, когда завтра пойдёшь к Рите. Олеся слушала его сердцебиение под своим ухом. Оно было быстрым, взволнованным. Она поняла, что этот «кобель» и «животное», как она его называла, сейчас говорит ей самую важную правду в своей жизни. — Ты невыносим, Боря, — выдохнула она, закрывая глаза и впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. — Просто спи. У нас есть ещё три дня. Боря ничего не ответил, лишь крепче прижал её к себе, утыкаясь носом в её макушку. И в этой предутренней тишине, на тесном диване, они наконец оба провалились в тяжёлый, спасительный сон.       Солнечный луч нагло пробился сквозь неплотно задернутые шторы, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Олеся зашевелилась, чувствуя непривычную тяжесть и тепло. Сознание возвращалось медленно, но как только она ощутила под щекой мерный стук сердца и твёрдые мышцы чужой груди, глаза распахнулись сами собой. Она подняла голову и тут же наткнулась на взгляд Бори. Он не спал. Судя по тому, каким ясным и внимательным был его взор, он наблюдал за ней уже долго. Его лицо с распухшим носом и багровым синяком в утреннем свете выглядело бы устрашающе, если бы не та странная, почти благовейная нежность, с которой он смотрел на её растрепанные после сна волосы. Олеся замерла на секунду, а потом осознание того, в какой позе они проснулись — её нога между его бедрами, его рука на её талии под футболкой, ударило в голову адреналином. — Какого чёрта ты на меня уставился, Тарасов?! — рыкнула она, пытаясь выбраться из его объятий и чуть не свалившись с узкого дивана. — Я тебе что, экспонат в музее? Боря даже не шелохнулся, лишь крепче сжал ладонь на её пояснице, удерживая на месте. Его губы расплылись в той самой невыносимой, грешной ухмылке, которая всегда предвещала порцию отборной пошлости. — Доброе утро, сержант, — прохрипел он своим низким утренним голосом. — Не экспонат, а шедевр. Знаешь, я тут лежал и думал... у меня нос болит, рёбра ноют, но есть одна часть тела, которая чувствует себя просто великолепно. И ты, кажется, как раз к ней прижимаешься. Он выразительно приподнял бровь, и Олеся почувствовала, что его «честная реакция» организма никуда за ночь не делась. Напротив, утренний тестостерон в сочетании с близостью любимой женщины сделал своё дело. — Ты... ты неисправим! Животное! — она всё-таки извернулась и ударила его подушкой по лицу, стараясь не попасть по разбитому носу. — У тебя вообще совесть есть? Тебя вчера чуть не пришибли, а ты утро начинаешь с инвентаризации своих инстинктов! — А как иначе? — Боря со смехом перехватил подушку и прижал Олесю обратно к себе, игнорируя её попытки вырваться. — Это лучший индикатор того, что я жив. К тому же, Лесь, согласись: если бы ты не хотела этого «животного» рядом, ты бы ушла к себе в кровать. А ты проспала у меня на плече четыре часа и даже ни разу меня не ударила во сне. Значит, подсознание твоё — за меня. Он чуть сдвинулся, заставляя её почувствовать его ещё отчётливее. — Может, всё-таки обсудим условия твоего «неуезда»? У меня есть пара очень... глубоких предложений. — Всё, хватит! — Олеся решительно вырвалась из его рук и вскочила с дивана, поправляя растянутую футболку. — Тарасов, от тебя несёт табаком, виски и вчерашней набережной. Иди в душ. Живо. Пока я не передумала и не выставила тебя вонять в подъезд. Боря, кряхтя и придерживая отбитый бок, медленно поднялся. Плед сполз на пол, и он остался стоять посреди комнаты в одних боксёрах. Он не пытался прикрыться — напротив, выпрямился во весь свой немалый рост, ничуть не смущаясь своего более чем очевидного утреннего состояния. — Слушаюсь, командир, — хмыкнул он, намеренно медленно направляясь в сторону ванной и проходя вплотную к ней. — Только учти: холодная вода против такого... настроя... помогает слабо. Проверено годами службы. Олеся проводила его взглядом, чувствуя, как внутри всё предательски сжимается. Когда за ним захлопнулась дверь и послышался шум воды, она прислонилась лбом к холодной стене коридора. «Спокойно, Уманова, — уговаривала она себя. — Это просто гормоны. Ты его ненавидишь. Ты уезжаешь... Наверное».       Минут через десять она поняла, что полотенце, которое она ему дала вчера, осталось висеть на сушилке, а под рукой у него только маленькая салфетка для лица. — Проклятье, — прошептала она. Олеся взяла большое банное полотенце и, выждав паузу, приоткрыла дверь ванной ровно настолько, чтобы просунуть руку. — Тарасов, на! Вытирайся и выходи! — Лесь, я не дотянусь, тут шампунь в глаза попал! — донёсся из-за занавески его наглый голос. Олеся рыкнула, зашла внутрь и замерла. Боря как раз отодвинул занавеску, вытирая лицо ладонью. Капли воды стекали по его мощным плечам, очерчивая каждую мышцу, каждый шрам. Он стоял к ней лицом, абсолютно обнажённый, и его «боевая готовность» была представлена ей во всей красе. Внизу живота у Олеси мгновенно вспыхнул жар. Возбуждение накрыло её такой мощной волной, что на секунду в глазах потемнело. Но она тут же перехватила это чувство, упаковывая его в привычную броню из ярости. — Ты... ты нарочно, да?! — сорвалась она на крик, швыряя в него полотенцем. Ткань приземлилась ему прямо на голову, на мгновение ослепив. — Специально не прикрываешься, животное?! Думаешь, я сейчас упаду в обморок от этого твоего... «богатства»? Да я в КТЦ и не такое видела в мужской раздевалке! — Врать — это не твоё, Уманова, — Боря стянул полотенце с головы, вытирая капли с лица и глядя на неё с победным блеском в глазах. — У тебя зрачки на всё лицо и дыхание сбилось. Ты же сейчас сама хочешь сорвать с себя эту футболку, я же вижу. — Пошёл ты, Тарасов! — Олеся пулей вылетела из ванной, с силой захлопнув дверь. — Кофе на столе! Пей и проваливай! Она прибежала на кухню, дрожащими руками хватаясь за стену. Её колотило. Она понимала, что ещё одна такая сцена — и никакой рапорт и никакие обиды не удержат её от того, чтобы затащить этого невыносимого мужика в постель.       Боря вышел на кухню, обмотанный полотенцем на бёдрах. Влажные волосы ёжиком, на лице следы вчерашней битвы, но взгляд — цепкий и трезвый. Он сел напротив Олеси, которая с преувеличенным вниманием изучала свою чашку. — Давай так, Уманова, — глухо начал он. — Я знаю, что я для тебя сейчас — как красная тряпка. Поэтому предлагаю сделку. Ты остаёшься в «Смерче», не портишь себе карьеру из-за одного идиота. А я… я даю слово: месяц не подхожу к тебе ближе, чем на три метра. Никаких прикосновений, никаких шуток, никакого прошлого. Только устав. Олеся медленно подняла взгляд. Внутри всё ещё горел пожар после увиденного в ванной, и её внезапно потянуло на риск. Она прищурилась, глядя на него с вызовом. — Три метра, Тарасов? — она насмешливо выгнула бровь. — Ты? Человек, который не может пройти мимо зеркала, чтобы не полюбоваться своим «инстинктом»? А ты уверен, что выдержишь? У тебя же через три дня пульс зашкалит, а через неделю ты начнёшь на стенку лезть. Ты же слабак в этом плане, Боря. Ты не умеешь держать дистанцию, когда тебе что-то очень хочется. Она встала, чтобы поставить чашку в раковину, намеренно проходя мимо него так близко, что задела плечом его плечо. — Я думаю, ты и дня не продержишься. Сломаешься на первом же инструктаже. Боря молчал ровно три секунды. Тишина на кухне стала звенящей. Воздух будто выкачали насосом. — Значит, слабак? — переспросил он шёпотом. Он не встал — он просто материализовался за её спиной, когда она потянулась к крану. Три метра испарились, превратившись в миллиметры. Боря прижался всем телом к её спине, обхватывая её левой рукой поперек груди, фиксируя на месте, а правую он решительно и нагло запустил под резинку её домашних штанов, сминая тонкую ткань трусиков. Олеся судорожно вздохнула, собираясь выкрикнуть очередное оскорбление, но слова застряли в горле. Его пальцы, горячие и знающие, нашли то самое место. Он коснулся её клитора, проникая чуть глубже, и тут же замер, ощутив, насколько она мокрая и горячая. — Расскажи мне ещё про дистанцию, Лесь, — прохрипел он ей в самое ухо, обжигая дыханием. — Расскажи, как ты меня ненавидишь, пока я чувствую, как ты по мне течёшь. Олеся запрокинула голову, упираясь затылком в его плечо. Её тело предательски выгнулось навстречу его руке. — А-ах… — сорвался с её губ низкий, протяжный стон, который она не смогла сдержать.       Мир на мгновение сузился до пульсации внизу живота и его тяжёлого дыхания. Но в следующую секунду мозг, ошпаренный этим стоном, выдал сигнал тревоги. Реальность ударила наотмашь: она стоит в собственной кухне, почти позволяя мужчине, который её предал, довести себя до оргазма рукой. Она резко перехватила его запястье, буквально выдирая его руку из своих штанов, и с силой оттолкнула Борю назад. — Сволочь! — выдохнула она, оборачиваясь. Глаза полыхали, лицо шло красными пятнами, а грудь бурно вздымалась. — Ты… ты только что доказал, что твоё слово не стоит ни черта! Месяц? Ты не выдержал и десяти секунд! Боря стоял, тяжело дыша, его рука всё еще была влажной. Он не выглядел виноватым. Скорее, он выглядел как человек, который получил доказательство того, что он не один в этом безумии. — Я проиграл сделку, — признал он, глядя ей прямо в глаза. — Но зато мы оба теперь знаем правду. Ты не уедешь, Уманова. Потому что ты хочешь этого так же сильно, как и я. И никакие рапорты этого не изменят.       Олеся стояла, тяжело дыша, и в её глазах сейчас метались такие искры, что Боре на секунду показалось — она действительно его убьёт. Её тело всё ещё подрагивало от того стона, который она не успела подавить, и это унизительное для её гордости признание плоти требовало немедленного выхода. Она резко развернулась и бросилась к сумке, брошенной в коридоре. Боря даже не успел сделать вдох, как она вернулась, сжимая в руке те самые листы, которые должны были стать её билетом в новую жизнь. — Ты этого хотел?! — сорвалась она на крик, и её голос дрогнул от смеси ярости и отчаяния. — Ты хотел, чтобы я осталась, Тарасов?! Так вот, смотри! Она схватила рапорт за края и с яростным треском рванула его пополам. Ещё раз. И ещё. Белые клочки бумаги посыпались на пол кухни, как искусственный снег. — Я остаюсь! — выплюнула она, делая шаг к нему и почти упираясь пальцем в его обнажённую грудь. — Но не надейся, что это будет похоже на прошлое. Я остаюсь в «Смерче», чтобы ты каждый божий день, на каждом задании и в каждом коридоре КТЦ видел меня и захлёбывался своей похотью. Я превращу твою жизнь в персональный ад, Боря. Ты будешь смотреть на меня, будешь чувствовать мой запах, будешь знать, как я тебя хочу — и ты не получишь ни миллиметра моего тела. Больше никогда! Боря смотрел на гору обрывков у своих ног. Он чувствовал себя одновременно победителем и приговорённым к смертной казни. Она осталась, это было главным. Но цена этой победы оказалась выше, чем он предполагал. — Я принимаю твои условия, Уманова, — тихо ответил он, не отводя взгляда от её пылающего лица. — Пусть будет ад. Это всё равно лучше, чем рай без тебя. Он медленно опустился на корточки и начал собирать обрывки её рапорта с пола, бережно, словно это были осколки чего-то бесценного. — А насчёт «никогда»... — он поднял на неё взгляд, в котором, несмотря на разбитый нос и синяки, снова промелькнула та самая хищная уверенность. — Посмотрим, на сколько хватит твоего терпения, когда мы окажемся в одном вертолёте на двенадцатичасовом перелёте. Олеся уже открыла рот, чтобы выдать очередную гневную тираду и окончательно запереть свои чувства под замок, но телефон на кухонной тумбе взбесился, вибрируя и заливаясь навязчивой мелодией. На экране высветилось: «Багира». Она и Боря синхронно замерли. — Только попробуй издать хоть звук, — прошипела Олеся, тыча пальцем в сторону полуголого Бизона. Тот лишь поднял руки в примирительном жесте, продолжая сидеть на корточках среди клочков бумаги, но в его глазах плясали чертенята — он прекрасно понимал, в каком деликатном положении они оба оказались. Олеся нажала на приём, стараясь придать голосу максимально будничный и сонный тон. — Да, Рита? Ты время на часах видела? — Уманова! Слава богу! — голос Багиры в трубке звучал непривычно взвинченно. — Прости, что бужу, но у нас ЧП. Тарасов пропал. Телефон отключен, дома его нет, машина исчезла со стоянки КТЦ ещё вечером. Батя уже рвёт и мечет, думает, что наш «герой-любовник» сорвался в штопор после вашего… разговора. Ты его не видела? Не слышала о нём ничего? Я уже всех его девиц обзвонила, которых знала — тишина. Ты последняя надежда, Лесь. Я подумала, вдруг он тебе звонил или… не знаю, под дверью караулил? Олеся бросила быстрый взгляд на Борю. Тот, услышав про «всех девиц», поморщился, как от зубной боли, и выразительно указал на свой разбитый нос. — Рита, ты же знаешь, у него нет ни моего адреса, ни номера, — Олеся старалась не смотреть на голый торс Бизона, который сейчас находился в опасной близости от её ног. — С чего бы ему быть у меня? Мы вчера виделись, но расстались в баре, и, мягко говоря, не на дружеской ноте. — Ну мало ли, — вздохнула Багира. — Этот кобель на запах идёт, когда ему приспичит. Ладно, если объявится — сразу маякуй. Батя сказал: если Тарасов не явится завтра на развод, он его лично под трибунал отдаст. И, Лесь… ты сама-то как? Рапорт не передумала подавать? Олеся посмотрела на гору белых обрывков на полу. — Рапорта не будет, Рита. Я остаюсь. Скажи Бате, что я вернусь. — Ну хоть одна хорошая новость! — выдохнула Багира. — Ладно, ищи этого паршивца, если он где-то в твоём радиусе промелькнёт. До связи. Олеся сбросила звонок и медленно опустила руку с телефоном. Тишина на кухне стала невыносимо гулкой. — «Паршивец», значит? — Боря медленно поднялся с пола, сжимая в кулаке остатки рапорта. — И «всех девиц обзвонила»… Рита умеет создать репутацию, ничего не скажешь. Он подошёл к Олесе почти вплотную, так что она снова почувствовала его запах. — Слышала? У меня сутки, чтобы воскреснуть, найти одежду и как-то объяснить Бате, почему я выгляжу так, будто меня переехал поезд, а я при этом не пил ни капли. Поможешь легенду составить, «последняя станция»? — Сутки у него, посмотрите-ка, — прошипела Олеся, вырывая у него из рук веник. — Ты через сутки будешь выглядеть ещё краше, Тарасов! Твой нос посинеет, а рёбра расцветут всеми цветами радуги. Спецназ, блин... «Воскресатель» нашёлся.       Она присела на корточки, яростно сметая обрывки рапорта, стараясь не смотреть на Борю. Но тот, совершенно не смущаясь своего полуголого вида, присел рядом, якобы «помогая» собирать мелкие клочки бумаги. На самом деле он просто пользовался моментом, чтобы снова оказаться в её личном пространстве. — Лесь, ну чего ты злишься? — его голос вибрировал от плохо скрываемого удовольствия. — Сама слышала: Багира всех моих «бывших» обзвонила, и никто меня не видел. Я теперь официально — кот, гуляющий сам по себе. Или... приблудившийся к одной очень темпераментной снайперше. — Тарасов, замолчи! — она толкнула его плечом, но он даже не шелохнулся. — Иди одевайся. Твои вещи уже наверняка высохли. И проваливай к себе, пока Батя не выслал за тобой группу захвата. — Ну зачем так официально? — Боря поднял один из клочков бумаги, на котором уцелело слово «прошу», и выразительно посмотрел на Олесю. — Ты ведь так сладко просила меня не останавливаться пару минут назад... Ой, прости, это был не голос, это был стон. Такой... гортанный, искренний. Я до сих пор его в ушах слышу. Видимо, контузия от твоего локтя так специфически проявляется. — Это был не стон, это было... несварение желудка от твоей наглости! — Олеся вспыхнула, чувствуя, как уши начинают гореть. — Да ладно? — Боря сократил расстояние до минимума, обжигая её щеку дыханием. — Уманова, я профессионал. Я знаю разницу между «несварением» и тем, когда женщина тает под моими пальцами. Ты можешь порвать хоть десять рапортов, можешь даже выстрелить в меня, но ты не сможешь стереть тот факт, что ты сейчас — самая горячая и самая мокрая точка на карте этого города. И виной тому я. Олеся резко выпрямилась, едва не задев его подбородком. — Ты... ты просто невыносимое животное! У тебя сутки, Боря. Сутки на то, чтобы исчезнуть из моей квартиры и придумать, как ты объяснишь Бате свой разбитый фейс. И если ты хоть раз ещё заикнёшься про тот стон — клянусь, я доделаю то, что начал тот мужик на набережной! Боря тоже встал, возвышаясь над ней. Несмотря на синяки, он выглядел чертовски довольным. — Сутки — это много, Лесь. За это время можно или окончательно разругаться... или убедиться, что твой отпуск пройдёт максимально продуктивно. Поможешь мне с легендой? Или мне сказать Бате правду: «Товарищ контр-адмирал, я пытался проверить влажность климата у Умановой, и она перешла в рукопашную»?