Отдан другой

Эйфория испарилась ровно в тот момент, когда Сонхён свернул на свою улицу. Чем ближе он подходил к высоким кованым воротам, тем тяжелее становились его ноги.  Ветер, который на пирсе казался свободным, теперь пробирал до костей, выдувая остатки тепла. Он шел пешком. Пак Сон, скорее всего, уже давно дома, и Сонхён представлял, какой допрос устроил водителю отец. В кармане всё еще лежал выключенный телефон. Сонхён боялся его включать — он знал, что экран будет залит пропущенными вызовами, каждый из которых — как удар плетью. Страх, который он так успешно игнорировал на крыше ангара, вернулся с удвоенной силой. Это был не просто страх боли — это был парализующий, липкий ужас перед человеком, который полностью владел его жизнью. Сонхёна начало трясти. Сначала мелко, в пальцах, а затем дрожь перекинулась на плечи. Он чувствовал себя преступником, идущим на эшафот. Каждый фонарный столб казался надзирателем, а тишина элитного района — затишьем перед бурей. «Зачем я это сделал?» — на секунду мелькнула мысль, но тут же перед глазами всплыло лицо Конхо в лучах заката. Сонхён зажмурился. Он коснулся ладонью своей щеки — она была холодной. Ворота открылись бесшумно. Огромный особняк встретил его ровным, холодным светом во всех окнах. Это был плохой знак — отец не спал. Сонхён зашел в холл, стараясь не шуметь, но тишина дома была такой абсолютной, что звук его шагов по мрамору казался грохотом. В центре холла, прямо у лестницы, стояла Юджин. Она была бледной, её глаза расширились от ужаса, когда она увидела брата. Она явно ждала его всё это время. — Сонхён... — прошептала она, бросаясь к нему. — Ты с ума сошел? Где ты был? Пак Сон чуть не поседел, отец вызвал службу безопасности, он в ярости. Юджин схватила его за руки, и он почувствовал, как её пальцы дрожат так же сильно, как и его. — Сонхён, беги к себе, скажи, что тебе стало плохо, что ты потерял сознание, что угодно! — Уже поздно, Юджин, — Сонхён посмотрел на сестру. В его взгляде была странная смесь обреченности и какой-то пустой решимости. Он выглядел ужасно для этого дома: растрепанные ветром волосы, пятно от соуса на рукаве дорогого пиджака, грязная обувь. В этот момент дверь кабинета на втором этаже открылась. Господин Ом вышел на галерею и медленно подошел к перилам. Он не кричал. Он просто смотрел вниз, на своего сына, и этот тихий, ледяной взгляд был страшнее любого вопля. — Юджин, в комнату, — коротко бросил отец. — Папа, пожалуйста, он просто засиделся в библиотеке... — начала было Юджин, но отец перебил её, даже не повысив голоса: — В комнату. Живо. Юджин бросила на Сонхёна последний, полный отчаяния взгляд и медленно побрела вверх. Сонхён остался один внизу. Он смотрел на отца, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Поднимись, — приказал господин Ом. Сонхён начал подниматься по лестнице. Каждая ступенька казалась бесконечной.  Сердце колотилось так сильно, что ему казалось, оно сейчас проломит ребра. Когда он поравнялся с отцом, тот даже не взглянул на него, просто развернулся и зашел в кабинет. Сонхён вошел следом. Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным щелчком. — Где ты был? — спросил отец, садясь за стол и сцепляя пальцы в замок. Сонхён стоял посередине комнаты. В горле пересохло, но он выдавил: — Я гулял. С друзьями. Он намеренно использовал это слово. Он знал, что оно подействует как красная тряпка. Отец медленно поднялся. На его лице не было ни тени жалости, только холодное, расчетливое бешенство человека, чей идеальный инструмент внезапно отказал. — Значит, друзья, — тихо повторил отец, обходя стол. — Тебе мало было того, что я сказал в прошлый раз? Ты решил, что можешь нарушать мои приказы, потому что почувствовал себя свободным? Сонхён замер. Он видел, как рука отца медленно сжимается в кулак. Страх снова сковал его, заставляя инстинктивно втянуть голову в плечи, но в памяти всё еще горел тот самый закат на пирсе. — Я просто хотел побыть человеком, — прошептал Сонхён. Удар был мгновенным и таким сильным, что Сонхён отлетел к двери, больно ударившись затылком. Господин Ом, всегда такой холодный и собранный на публике, в стенах своего кабинета превращался в нечто иное. В монстра, который не знал пощады, потому что любое неповиновение воспринимал как личное оскорбление своей власти. Сонхён сполз по двери, хватая ртом воздух, но отец не дал ему прийти в себя. Он схватил сына за шиворот, рывком поднимая на ноги, и встряхнул так, что зубы клацнули. — Человеком? — прошипел он, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица Сонхёна. Глаза отца были пустыми, лишенными всякой искры отцовского тепла. — Ты не человек, Сонхён. Ты — продолжение моей воли. Моя инвестиция. Ты думал, что можешь выключить телефон и исчезнуть? Думал, что я не найду тебя? Второй удар пришелся в живот. Сонхён согнулся, захлебываясь немым криком, и упал на колени. Боль была острой, пульсирующей, она ослепляла. Он чувствовал, как дорогой пиджак рвется под грубой хваткой отца. — Пак Сон лишен работы, — ледяным тоном произнес господин Ом, возвышаясь над ним. — Твоя сестра лишена возможности выходить из комнаты. А ты... ты будешь помнить этот день каждый раз, когда попытаешься посмотреть в сторону своих «друзей». Отец сорвал со стены декоративную трость — подарок от бизнес-партнеров, тяжелую, с металлическим набалдашником. В этот момент Сонхён понял: это не просто воспитание. Это была попытка сломать его хребет, вытравить из него саму мысль о праве на собственную жизнь. Суровая реальность особняка заключалась в том, что здесь не было свидетелей. Прислуга на первом этаже старательно делала вид, что ничего не слышит, а Юджин, запертая в своей комнате, могла только бессильно царапать дверь ногтями, захлебываясь в слезах. Сонхён перестал считать удары. Он просто сжался на ковре, закрывая голову руками. Каждый раз, когда трость или тяжелый ботинок отца касались его тела, он заставлял себя думать о пирсе. Оранжевое солнце. Вкус острой курицы. Смех Конхо. Он цеплялся за эти воспоминания как за спасательный круг, пока его реальность превращалась в кровавое месиво из боли и унижения. — Завтра ты поедешь в школу в сопровождении двух охранников, — голос отца доносился будто издалека. — И если я узнаю, что ты хотя бы заговорил с кем-то из этих отбросов, ты больше никогда не увидишь дневного света. Когда всё закончилось, отец просто вышел, оставив Сонхёна лежать на полу в темном кабинете. Тишина, вернувшаяся в дом, была тяжелее самых громких криков. Сонхён лежал неподвижно долгое время. Каждое движение причиняло адскую боль. Его лицо распухло, рубашка была пропитана кровью из разбитого носа, а ребра ныли так, что было трудно дышать. Он добрался до своей комнаты, не включая свет. Он не пошел в ванную, чтобы смыть кровь. Он просто сел на кровать, глядя в окно на ночной город. Где-то там, в одном из этих огней, сейчас спал Конхо, даже не подозревая, какую цену Сонхён заплатил за их прогулку. Теперь он знал правду: его отец был монстром, а дом — тюрьмой. Сестра проскользнула в комнату Сонхёна без стука. Внутри было темно, пахло сквозняком из приоткрытого окна и — едва уловимо — железом. Кровью. — Сонхён... — её голос надломился. Она увидела его силуэт на кровати. Он сидел неподвижно, сгорбившись, и в лунном свете казался изломанной куклой. Юджин быстро подошла и опустилась перед ним на колени. Когда её глаза привыкли к полумраку, она подавила вскрик, прикрыв рот ладонью. Лицо брата превратилось в сплошной кровоподтек. На светлой рубашке, которую он так любил за её мягкость, зияли пятна, а воротник был безжалостно разорван. — О боже, Сонхён-а... зачем он так... — она потянулась, чтобы коснуться его плеча, но он непроизвольно вздрогнул и отстранился. Этот короткий жест — этот инстинктивный страх перед прикосновением — ранил Юджин больнее, чем если бы отец ударил её саму. — Уходи, Юджин. Если он увидит тебя здесь, тебе тоже достанется, — голос Сонхёна был сиплым, каждое слово давалось ему с трудом. — Мне плевать! — прошептала она, и слезы градом покатились по её щекам. — Дай мне посмотреть. Она начала осторожно расстегивать оставшиеся пуговицы на его рубашке, чтобы осмотреть ребра. Сонхён не сопротивлялся, он просто смотрел в одну точку над её головой. Когда рубашка соскользнула, Юджин увидела багровые полосы, перечеркивающие его бледную кожу. Отец не просто бил — он вымещал на сыне всю свою ненависть к этому миру, который не желал ему подчиняться. Юджин дрожащими руками приложила холодный компресс к его щеке. Сонхён зажмурился, и из-под его ресниц выкатилась одна-единственная слеза. — Прости меня, — всхлипнула она, прижимаясь лбом к его здоровому плечу. — Это я во всем виновата. Если бы я не сбежала, если бы я не вернулась... он бы не сорвался на тебе. — Нет, — Сонхён наконец посмотрел на неё. Его взгляд был пугающе ясным, несмотря на боль. — Это не из-за тебя. Он сделал это, потому что я впервые был счастлив. Он почуял это. Он ненавидит, когда мы счастливы без его разрешения. Юджин подняла голову, всматриваясь в его лицо. — Кто они, Сонхён? Те, ради кого ты так рискнул? Сонхён промолчал, но его пальцы на мгновение сжали край одеяла. Перед глазами снова вспыхнула улыбка Конхо. — Это просто... люди, Юджин. Настоящие люди. Юджин долго обрабатывала его раны, стараясь не плакать в голос, чтобы не привлечь внимание. Она понимала, что эта ночь изменила их обоих. Отец думал, что сломал Сонхёна, но, глядя на то, как брат сжимает зубы, не издавая ни звука от жгучего антисептика, она видела: внутри него что-то закалилось. — Завтра он отправит тебя с охраной, — прошептала она, убирая аптечку. — Он хочет выставить тебя напоказ, чтобы ты чувствовал себя в клетке даже в школе. — Пусть отправляет, клетка всегда была здесь.  Когда Юджин уходила, она обернулась в дверях. Сонхён снова сидел один в темноте.