Отдан другой

Раньше Сонхён ненавидел понедельники. Они означали начало очередной недели в стерильном, бездушном ритме, где школа была лишь декорацией, «галочкой» в списке дел его отца. Он заходил в класс как робот, отсиживал положенные часы и возвращался домой. Теперь всё изменилось. Школа превратилась в его единственную реальность, в глоток чистого кислорода. Он ловил себя на том, что в воскресенье вечером по нескольку раз проверяет рюкзак, лишь бы утро понедельника наступило быстрее. Ему не хватало этих живых, колючих, настоящих эмоций. Смеха, от которого щекотало в груди, случайных касаний плечом к плечу, даже запаха дешевой еды из столовой. Это было топливо, на котором он держался. Он был готов к любым ударам отца, к любым крикам, лишь бы эти моменты не заканчивались. В среду после последнего урока в коридоре было особенно шумно. Мартин и Джухун о чем-то громко спорили, размахивая руками. — Идем на заброшенный пирс! — Мартин так горел этой идеей, что, казалось, сейчас искры полетят. — Джеймс сказал, там открыли крутой стрит-фуд и можно легально посидеть на крыше ангара. Конхо, ты с нами? Конхо кивнул, подхватывая рюкзак, но его взгляд тут же метнулся к Сонхёну. На секунду в его глазах промелькнула искра надежды, которая тут же погасла, сменившись привычной, понимающей грустью. Конхо знал — в 15:30 за дверью школы вырастет тень черного седана, а дома Сонхёна уже ждет репетитор по праву, который не прощает опозданий. — Ты... как обычно? — тихо спросил Конхо, подходя ближе. Его лицо выглядело непривычно растерянным. Этот всегда уверенный в себе, солнечный парень сейчас смотрел на Сонхёна с такой явной досадой, будто у него отнимали что-то очень важное. Эта мимолетная гримаса разочарования на лице Конхо ударила Сонхёна под дых сильнее, чем любой замах отца. Внутри Сонхёна что-то с треском переломилось. Он представил, как сейчас сядет в холодную машину, как будет два часа слушать монотонный голос учителя, пока Конхо будет смеяться на крыше, подставляя лицо закатному солнцу. — Я иду с вами, — произнес Сонхён. Голос прозвучал чужим, хриплым, но твердым. Мартин замер на полуслове, а Джухун даже перестал жевать свою булку. — Сонхён-а, ты серьезно? — Конхо подался вперед, в его глазах вспыхнули тысячи огней. — А как же твой водитель? Репетитор? Тебя же... — Плевать, — Сонхён резко закинул рюкзак на плечо. — Подождет. Он знал, что это ложь, которая вскроется через двадцать минут. Знал, что вечером его ждет не просто пощечина, а настоящий гнев отца, который может закончиться чем угодно.  Но глядя на то, как лицо Конхо озаряется самой широкой и искренней улыбкой в мире, Сонхён понял: он готов заплатить любую цену. — Тогда бежим! — Конхо схватил его за руку, и это касание обожгло кожу. — Пока твоя «карета» не превратилась в тыкву! Они неслись по школьному двору, проскакивая через боковую калитку, подальше от главного входа, где уже припарковался черный седан. Сонхён бежал, задыхаясь от непривычного физического усилия и бешеного адреналина. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В кармане завибрировал телефон — Пак Сон. Затем еще раз. Сонхён на бегу вытащил мобильник и, даже не глядя на экран, просто выключил его. В этот момент он чувствовал себя абсолютно свободным. Впервые за семнадцать лет своей жизни он выбрал не обязанности, не страх и не будущее, которое за него нарисовали. Он выбрал этот бег, этот ветер в лицо и теплую ладонь Конхо, которая всё еще сжимала его пальцы, увлекая за собой в неизвестность. Это было минутное удовольствие, которое могло стоить ему всего, но сейчас, перепрыгивая через лужи вместе с парнями, Сонхён чувствовал, что он — живой. Дорога до пирса заняла минут двадцать, но для Сонхёна это время растянулось в целую вечность. Он бежал рядом с парнями, и каждый шаг по разбитому асфальту за пределами школьной территории ощущался как прыжок в бездну. В ушах всё еще стоял шум собственного пульса, смешивающийся с бодрым смехом Мартина и приглушенным гулом города. Конхо не отпускал его руку до самого конца квартала. Лишь когда они свернули в промзону, где пахло солью, ржавчиной и жареным маслом, он разжал пальцы, но тут же прижался плечом к плечу Сонхёна, будто проверяя — здесь ли он еще, не исчез ли? — Ты как, дышишь? — Конхо заглянул ему в лицо, тяжело дыша. Волосы у него растрепались, а в глазах плясали черти. — Дышу, — выдохнул Сонхён. Его лицо горело не от удара, а от бешеного прилива крови. — Впервые... так быстро бегаю. Пирс оказался старым бетонным языком, глубоко уходящим в серую воду залива. У его основания стоял фургончик, обклеенный яркими стикерами, откуда доносился запах острых крылышек и гремел какой-то старый рок. — Наверх! — скомандовал Мартин, указывая на ржавую железную лестницу, ведущую на крышу портового ангара. Сонхён замялся лишь на секунду. Его дорогая обувь и выглаженные брюки совершенно не подходили для лазания по железным конструкциям, но, увидев, как ловко Джеймс и Джухун взлетают по ступеням, он просто отбросил мысли о внешнем виде. Конхо лез сразу за ним, подстраховывая, если Сонхён вдруг замешкается. Когда они оказались наверху, перед Сонхёном открылся вид, от которого перехватило дыхание. Это не был вылизанный вид из окна его спальни. Здесь всё было настоящим: крики чаек, огромные краны в порту, заходящее солнце, которое пробивалось сквозь смог, окрашивая воду в густой, расплавленный оранжевый цвет. — Красота, скажи? — Конхо сел на самый край крыши, свесив ноги вниз. Он похлопал по месту рядом с собой. Сонхён осторожно опустился рядом. Ветер здесь был колючим и холодным, он мгновенно растрепал его идеальную укладку, но Сонхёну было всё равно. Внизу Мартин уже бежал обратно от фургончика с огромным бумажным пакетом еды и банками колы. — Лови! — Крикнул Мартин, и Джеймс ловко подхватил пакеты. Они сидели там, на высоте, и ели обжигающе острые крылышки прямо руками. У Сонхёна не было салфеток, соус пачкал пальцы и уголки губ, но он впервые не чувствовал брезгливости. Он чувствовал вкус жизни. Джухун рассказывал какую-то нелепую историю, Мартин изображал учителей в лицах, а Сонхён слушал и смеялся. По-настоящему. До колик в животе. — Знаешь, — Конхо вдруг заговорил тише, пока остальные спорили. — Я думал, ты откажешься. Я уже почти смирился, что ты — это такая недосягаемая картинка за стеклом машины. Но сейчас... Он повернулся и посмотрел на Сонхёна. В лучах заката глаза Конхо казались янтарными. — Сейчас ты здесь. И ты настоящий. Мне кажется, я никогда не видел тебя таким красивым, Сонхён-а. Сонхён замер, чувствуя, как по коже пробежали мурашки — и не от холода. В этом простом признании было столько искренности, что ему на мгновение стало страшно. Он понимал, что за этот час на крыше ему придется расплачиваться неделями. Но глядя на Конхо, на его улыбку и на то, как солнце золотит его ресницы, Сонхён подумал: «Пусть бьет. Пусть запирает. Этот момент он у меня уже не отнимет». Он впервые позволил себе расслабиться и просто прислонился головой к плечу Конхо. Тот вздрогнул от неожиданности, но тут же замер. — Мы успеем досмотреть закат, — прошептал Конхо. — Не думай о том, что будет потом. Сонхён закрыл глаза, впитывая запах соли, жареной еды и тепла, исходящего от Конхо. В его кармане лежал мертвый, выключенный телефон. Но сейчас, под этим огромным небом, он был по-настоящему счастлив.