Прошлое не властно.

Утром я проснулась ровно в шесть. Меня подняли с кровати — в комнату уже вошли мать, гувернантки, визажисты и стилисты. В помещении царила суета: гувернантки разворачивали платье, визажисты раскладывали кисти и палитры, стилисты приносили украшения и аксессуары. Воздух наполнился шорохом ткани, лёгким звоном бижутерии и приглушёнными переговариваниями. Часы на стене тикали слишком громко, отсчитывая последние мгновения моей свободы. Я неспешно направилась в ванную — хотелось оттянуть время, остановить мгновение, замереть в этой тишине. В ванной было тихо и спокойно. Я остановилась перед зеркалом, всматриваясь в своё отражение. Пыталась унять дрожь в руках, выровнять дыхание. Но страх, тяжёлый и липкий, сжимал грудь. Каждое движениегувернанток будто приближало меня к краю пропасти. Внезапно дверь распахнулась — вошла мать. Я повернулась к ней. Влажные дорожки уже стекали по щекам. — Мама… Я не хочу. Она подбежала, крепко обняла, гладя по волосам. — Ш‑ш‑ш… Я знаю, милая. Но это нужно сделать ради семьи. Её голос дрожал, выдавая сдерживаемые эмоции. Я прижалась к ней, поцеловала в щёку, затем взяла за руки, поцеловала их. — Мамочка, милая… Я не хочу… Пожалуйста… Дай мне сбежать. Мать замерла. В уголках её глаз блеснули непролитые слёзы. Она сжала мои руки крепче. — Нет, милая. Ты знаешь, что это невозможно. Твой отец уже договорился с семьёй Учиха и сегодня свадьба. В груди будто ударили молотом. Я сглотнула жгучие слёзы и ком в горле. Мать поцеловала меня в лоб, осторожно вытерла влажные следы с щёк. — Соберись, доченька. Сегодня ты станешь счастливой женщиной. Она улыбнулась, но в глазах стояла боль — она знала, что лжёт. ( но, я не знала что она лжёт во всем) — Это ложь, мам… Мать отвернулась, пытаясь скрыть настоящие чувства. — Не говори так, милая. Саске Учиха, один из самых желанных женихов в нашейстране. Ты должна чувствовать себя счастливой. Я вышла из ванной. На меня надели платье, то самое, которое хотелось разорвать прямо на себе. Корсет давил на рёбра. Ленты в волосах стягивали кожу, хотелось их расслабить и растрепать. Макияж хотелось смыть, пусть растечётся по лицу грязной кляксой. Теперь на мне белоснежное свадебное платье с длинным шлейфом и сложной вышивкой. Волосы уложены в изящную причёску, украшенную цветными лентами и маленькими жемчужными бусинами. От зеркалавеяло холодом, а в ноздри бил резкий запах духов, будто маскировали что‑то гнилое. А в груди чернота. Нет просвета, нет счастья. Всё затянуто паутиной боли и отчаяния. Глаза матери наполняются слезами, когда она смотрит на меня. Она видит не просто красивую невесту, она видит разбитый дух собственной дочери. Я смотрю на себя в зеркало. Тяжёлое чувство сдавливает грудь. Поворачиваюсь к матери, в её взгляде мелькает восхищение. — Не говори ничего… Пожалуйста. Мать кивает, понимая моё состояние. Подходит, берёт за руки. — Я люблю тебя, моя девочка. Помни это всегда.—Её голос ломается на полуслове. — Если бы ты любила… — голос садится, становится хриплым от досады. Я не могу закончить фразу. Мать хватает воздух ртом, словно я ударила её. Она знает я права. Если бы она действительно любила меня, она не отдала бы замуж против воли. Я прохожу мимо неё. В груди давящая тоска. Не хочу ни с кем говорить. Вокруг суета, все готовятся к церемонии. Но я будто отделена от них стеклянной стеной боли и обиды. Мать смотрит мне вслед. В её взгляде, вина и горе. Но и что то ещё, чего я не могу прочесть. Я опускаю взгляд на свои руки, они в жемчуге и кружеве, но я чувствую только холод металла наручников. К нашему дому подъехал лимузин. Мы сели в него. Я смотрела сквозь окно на свой такой родной, но вдруг ставший таким чужим дом. Завтра этого дома для меня не существует. Лимузин медленно ехал к церкви, где уже собрались гости, жених и его отец, мать. В машине стояла тишина — лишь шум мотора нарушал молчание. Мать сидела рядом со мной, но казалась дальше, чем когда‑либо. Я вышла на улицу. На меня накинули фату. Отец взял за руку, как и полагается, и повёл к входу. Я делала нервные шаги — очень осторожные, робкие. По щекам текли слёзы, но фата скрывала их. Впереди я увидела Саске у алтаря. Мне захотелось бежать назад и я чуть отступила. Отец сжал мою руку, понимая моё желание убежать. Но он не мог дать мне это право: перед ним стояли отец Саске и все важные люди из обеих семей. — Папа… — отчаянно прохрипела я полушёпотом, чтобы никто не услышал. Отец наклонился ко мне. Его голос звучал тихо и строго: — Доченька, это необходимо для семьи. Он хороший парень из хорошей семьи. Пойми это. Он вёл меня к алтарю. Я смотрела себе под ноги, чтобы не зацепиться за платье и не упасть. Не хотела видеть этого мужчину стоящего впереди. Мы подошли — и отец передал мою руку Саске Саске смотрел на меня с удовольствием, любуясь моей красотой в свадебном платье. Он улыбнулся, погладил мою руку. Я почувствовала его прикосновение как холодный камень, от которого по спине пробежал ледяной озноб. Мы стояли перед священником. Он начал речь. Когда он спросил жениха, тот ответил твёрдо и уверенно: — Да. Священник перевёл взгляд на меня и повторил вопрос: — А вы, юная леди, принимаете этого мужчину в законные супруги? Я открыла рот, но голос не шёл. Смотрела на священника, так хотелось сказать «нет», «нет» и ещё раз «нет». Но вместо этого тихо опустила голову: — Да. Мой ответ прозвучал как слабый шёпот, едва слышный даже для священника. Он кивнул и начал процедуру обмена кольцами. Саске надел мне на палец обручальное кольцо с дорогим бриллиантом. Его губы тронула усмешка: — А говорила, что не выйдешь. Через час мы уже сидели в огромном зале, для нас отведены специальные места прямо в центре. От поздравлений меня выворачивало наизнанку, но я старалась улыбаться всем и каждому. Иногда улыбка получалась натянутой, искусственной — будто маска, которая вот‑вот треснет. После тостов наступило время первого танца молодых. Саске встал, подошёл ко мне и протянул руку: — Миссис Учиха, не желаете ли танцевать с мужем? Я посмотрела на его ладонь. Отказать сейчас было бы не просто невежливо, это вызвало бы шквал вопросов, пересудов, подозрений. Но это «миссис Учиха»… Он произнёс это намеренно, чтобы ранить, чтобы напомнить: я больше не принадлежу себе. — Сакура — прошептала я, не желая, чтобы он называл меня по своей фамилии. Мужчина улыбнулся своей самодовольной улыбкой, когда я взяла его за руку. Под аплодисменты гостей он повёл меня на середину танцевальной площадки. — Миссис Учиха звучит так красиво, — прошептал он. Мы танцевали. Со стороны, наверное, это выглядело изящно, торжественно. Но для меня танец тянулся целую вечность. Каждое движение — как шаг по тонкому льду. Я чувствовала его руку на своей спине, его взгляд и внутри всё сжималось от отвращения. Когда музыка наконец закончилась, он наклонился и поцеловал меня в губы нарочито долго, демонстративно, под бурные аплодисменты. Я дёрнула рукой, пытаясь отстраниться, но он удержал меня незаметно для окружающих. В голове билась одна мысль: влепить ему пощёчину прямо здесь. После танца — разрезание торта, традиционные ритуалы, бесконечные фотосессии. Я чувствовала себя куклой: меня вели, ставили в позы, заставляли улыбаться. Гости постепенно расходились, а я всё ещё была в этом вихре фальшивого счастья. Весь день прошёл как в тумане. Из свадьбы я не запомнила ничего хорошего — да и не хотела. Внутри всё время клокотала боль: то подступали слёзы, то возникало желание закричать во весь голос. Каждый раз, когда я улыбалась в ответ на очередное поздравление, внутри рвался крик: «Помогите мне! Ну кто‑нибудь! Вы что, не видите?! Уйдите отсюда все!..» Но снаружи — лишь безмятежная улыбка. Ко мне подошла мать Учиха. Наклонилась к уху и тихо сказала: — Дорогая, сейчас будет первая брачная ночь. Нам нужно доказательство… — Доказательство? Чего? — спросила я, чувствуя, как холодеет спина. — Что ты девственница, дорогая. Если ты не девственница, то ваш брак может быть аннулирован. Она произнесла это с едва уловимой хитринкой. В какой‑то момент мне показалось: это подсказка. Я всматривалась в её глаза: — А… — но замолчала. Может, мне просто хочется увидеть то, чего нет? Может, кто‑то действительно хочет меня спасти? Мать Саске смотрела холодно, бесстрастно: — Ты понимаешь, что это значит? Если окажется, что ты не девственница, то брак будет считаться недействительным. Её слова повисли в воздухе. Она будто намекала… или это лишь игра моего отчаянного воображения? Почему не скажет прямо? — Я поняла, — прошептала я. Я продолжала смотреть в её глаза, пытаясь прочесть за маской вежливости хоть искру сочувствия. Она заметила моё замешательство и, чуть понизив голос, добавила: — Если ты понимаешь, что делать, то делай это.