Прошлое не властно.

У меня уже давно зрел этот план — робкий, пугающий, почти нереальный. Я отгоняла его, как навязчивый сон, убеждала себя, что это безумие. Но сейчас, услышав слова матери Саске ,я наконец осознала: это не просто выход. Это единственный шанс. Я вошла в комнату, украшенную множеством цветов. Пахло маслами и благовониями, повсюду горели свечи. В центре стояла огромная кровать, на столике, шампанское. Озираясь, я чувствовала себя в ловушке. Тяжёлые ароматы усиливали головокружение. Где‑то вдали, за пеленой страха, мелькнула мысль: «Ещё час назад эти цветы казались красивыми. Теперь они душат меня». Мужчина вошёл следом и закрыл дверь на замок. Я уставилась в пол. Он снял пиджак и бросил его на спинку кресла, не сводя с меня горящих глаз. — Шампанское будешь? — спросил он, не приближаясь. — Буду, — ответила я. Он открыл шампанское, налил в два бокала, протянул один мне. Мы пили молча. В комнате висела неловкая тишина, густая, каквоск от догорающих свечей. Допив, Саске поставил бокал на столик. Я поставила свой на тумбочку, повернулась к нему, затаив дыхание. — Я… — слова застряли в горле, словно кость. — Ты… — повторил он, неотрывно глядя на меня. — Что? — сделал шаг вперёд. Я встала с кровати, отступила. «Сейчас или никогда», — пронеслось в голове. Я закрыла глаза на секунду, собирая остатки смелости. — Я… не девственница. Его глаза расширились от удивления, затем сузились в ярости. — Что? — он сделал ещё шаг, голос стал холодным. — Что ты только что сказала? — явно не верил своим ушам. — Я не девственница, — повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Внутри всё сжималось, но я держалась за эту ложь, как за спасательный круг. Он застыл, лицо побагровело от гнева. Глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но лишь громко выдохнул и резко схватил меняза руку, притянув к себе. — Отпусти! — выдохнула я. — Отпустить? — его голос звучал глухо, почти шёпотом, но в нём клокотала ярость. — После того как ты призналась, что не девственница? Ты думаешь, я отпущу тебя просто так? Он схватил вторую руку, удерживая железной хваткой. Я пыталась вырваться, но егопальцы впивались в кожу, оставляя невидимые следы. — Перестань вырываться! — рыкнул он, притягивая меня ближе. Его лицо оказалось в считаных сантиметрах от моего. Я чувствовала горячее дыхание, видела, как пульсирует вена на шее, как сузились глаза. В этот момент я поняла: онне отступит. — Да? — его губы искривились в злой усмешке. — С ними была и со мной будешь! — Н‑нет! — я вырвалась, рванулась к двери. Платье зацепилось, я упала на пол, ударившись коленями. Быстро поднялась, почти добралась до двери… Мужчина отреагировал молниеносно: схватил за край платья. Ткань треснула. Он дёрнул меняназад мы оба упали. Он оказался сверху, прижав мои руки к полу над головой. Колено впилось в бедро. Другая рука рванула платье, пуговицы полетели, ткань расползлась. Страх накатил ледяной волной, но вместе с ним пришла безумная злость. Я рассмеялась — хрипло, надрывно. — Давай! Давай, Учиха, бери меня! — выкрикнула, глядя ему в глаза. — Все будут смеяться! У меня мужчин было…Море! Он замер. Рука остановилась на разорванном платье. Мои слова задели его самолюбие, но за гневом я уловила что‑то ещё, растерянность. — Много мужчин было, говоришь? — в его голосе звучали не только гнев, но и что‑то неуловимое. Я смотрела ему в глаза, не отводя взгляда.Внутри всё дрожало, но я заставила себя говорить твёрдо: — Больше, чем ты можешь представить. И каждый из них был лучше тебя. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина. Только наше рваное, прерывистоедыхание нарушало её. Свечи мерцали, отбрасывая тени, похожие на когти. Шампанское на столике казалось насмешкой праздничный напиток в момент краха иллюзий. Саске медленно разжал пальцы, отстранился, сел на пол рядом. Взгляд скользнул по разорванному платью, заплаканным глазам, дрожащим рукам. — Ты лжёшь, — прошептал он без прежней уверенности. — Проверь, — повторила тихо. — Если не веришь. Но тогда тебе придётся признать, что ты женился на женщине, которая никогда не будет твоей. Он смотрел на меня и я видела, как рушится его мир, где он победитель, где всё идёт по его правилам. В его глазах мелькнуло что‑то новое не ярость, а сомнение. Я закрыла глаза, пытаясь исчезнуть. Где‑то далеко, за болью и страхом, оставалась только одна мысль: «Это не я. Это не моя жизнь». Он отстранился окончательно. В комнате повисла тишина, густая, как смола. Я лежала, не шевелясь, чувствуя, как капли воска падают на кожу — свечи догорали. — Ты опозорила меня! — выдохнул он наконец, и в этом крике была не столько ярость, сколько страх. Страх перед теми, кто ждёт доказательств. Я не ответила. В голове крутилась только одна фраза: «Что теперь?» Мысли рассыпались так как в следующею секунду. Он швыряет меня на кровать, рвёт остатки одежды. Я пытаюсь сопротивляться бесполезно. Он слишком сильный. Мои пальцы скользят по атласному покрывалу, и это последнее ощущение чего‑то нежного перед тем, как мир сжимается до боли и темноты. — Нет! Пожалуйста!.. — мой крик тонет в тишине, словно камень в глубокой воде. Последние клочья платья летят в стороны. Я обнажена. Его руки, как железные кандалы, прижимают меня к постели. В его глазах — ярость, смесь торжества и жажды власти. От чего все внутри сжимается в тугой узел. Не успеваю осознать, как он оказывается голым. Его тело давит на меня горячее, неумолимое. Я закрываю глаза, пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе, но он держит крепко, не позволяя даже дрогнуть. — Нет… Нет! Прошу тебя! — голос дрожит, срывается, превращается в шёпот, который никто не услышит. Он не слушает. Его лицо — в сантиметре от моего. Дыхание обжигает кожу, словно раскалённый воздух перед грозой. — Я научу тебя… Сколько раз ты была с другими? — шёпот, похожий на шипение змеи. Резкий рывок и острая боль пронзает насквозь. Я кричу, но его ладонь зажимает рот. Звуки тонут в его руке, превращаются в безмолвные вопли, которые рвут изнутри. — Ы‑ы‑ы‑х… — только это и могу выдавить, пока слёзы заливают лицо. Боль растекается по всему телу, будто раскалённый нож режет изнутри, разрывает на части. Чувствую, как между ног становится мокро, ощущаю липкую влагу, пахнущую железом. Это как символ конца, как доказательство того, что я больше не принадлежу себе. Он чувствует слёзы на своей ладони. Чувствует, как я содрогаюсь под ним. Наклоняется ближе, шепчет: — Ни одного? В его глазах уже не гнев, а холодное удовлетворение. Он знает, что сломал меня. Что теперь я — лишь оболочка, лишённая воли, голоса, мечты. Мужчина сжимает мои руки так, что кости вот‑вот хрустнут. Не даёт вырваться. Движется грубо, ритмично. Его дыхание становится тяжелее, прерывистее. Оно звучит как метроном, отсчитывающий секунды моего падения. — Больно? — в голосе искажённое удовлетворение, будто он наслаждается каждым моим стоном. Наконец убирает ладонь с моего рта. — Хватит, пожалуйста… Прекрати, мне больно, — вырывается хриплый шёпот. Он тут же затыкает мне рот снова, давит так, что зубы впиваются в щёку. Ускоряется. Не слышит мольбы. Не хочет слышать. Его лицо краснеет от усилий, от ярости, от дикого торжества. Мышцы напряжены, на шее пульсирует вена. — Ты моя теперь… — выдыхает сквозь стиснутые зубы, словно вбивая гвоздь в крышку гроба. Я чувствую, как слёзы смешиваются с потом на лице. Как липкая влага оставляет след на простыне. Каждая клеточка кричит от боли, не только физической, но и той, что рвёт изнутри, выжигает последнее ощущение себя. Он не видит этого. Не хочет видеть. Для него есть только его воля, его власть, его «теперь». А я лишь тело под ним. Лишь тишина за его ладонью. Лишь боль, ставшая единственным звуком в этой комнате. Тишину разрывает только скрип кровати и моё сдавленное дыхание. Его кожа хлёстко бьётся о мою как удар по щеке. Я пытаюсь сжаться, исчезнуть, но он держит крепко, не позволяя даже дрогнуть. В голове — пустота. Только повторяющаяся мысль: «Это не я. Это не со мной». Но боль возвращает в реальность резкая, всепоглощающая, не оставляющая места ни для мыслей, ни для надежды. Где‑то вдали, за болью, пахло розами. Я вспомнила, как держала их в руках у алтаря, нежные, хрупкие, с каплями росы. Теперь они лежали увядшие у кровати, их шипы впивались в кожу. Он замирает на мгновение. Потом ещё раз резко двигается и я чувствую, как внутри всё разрывается. Кричу, но звук тонет в его ладони. — Моя… — снова шепчет он, словно печать, которую невозможно стереть. И тогда я поняла: даже когда он уйдёт, это слово останется. Оно станет тенью, которая всегда будет идти за мной. Оно прорастёт в памяти, как сорняк, который нельзя вырвать, не разорвав себя на части. Это «моя» станет моим вторым именем. Оно будет звучать в тишине ночей, в отражении зеркала, в каждом вдохе — навсегда. Саске насытился моим телом, вошёл до предела и замер. Мои глаза, и без того широкие от боли, стали ещё больше. Крик заглушила его рука. Он замирает в глубоком толчке, ладонь всё ещё закрывает мой рот. Чувствует, как моё тело сжимается от боли и страха. Его взгляд упирается в мои распахнутые глаза, в них нет ни капли сочувствия, только холодное удовлетворение. Утыкается в мою шею и хрипло стонет, выдыхая облегчение. Дыхание постепенно выравнивается. Медленно убирает руку с моего рта, но не отпускает пальцы всё так же впиваются в кожу, напоминая: я в его власти. — Сказки ты рассказывала? — голос всё ещё хриплый от желания, но в нём уже проскальзывает настороженность. — О… о чём? — отвечаю подавленно, голос сиплый от слёз и боли. Каждое слово даётся с трудом, словно сквозь колючую проволоку. Он поднимает голову, смотрит в глаза. В его взгляде всё ещё пляшет что‑то тёмное, смесь торжества и недоверия. — О других мужчинах… Резко выходит — я вскрикиваю от острой боли и внезапной пустоты. Тело содрогается, словно от удара током. Я отвернулась и сжалась в комок, закусив кулак, чтобы сдержать слёзы. В горле стоял металлический привкус страха, а в висках стучало: «Всё пропало. Всё…» Он смотрит на меня — сгорбившуюся, плачущую. На его теле смешаны капли пота и крови; в воздухе пахнет железом и разгорячённой кожей. Медленно поднимается с кровати, скрип режет тишину, будто нож по стеклу. — Не плачь… — голос звучит странно, нерешительно, словно он сам не понимает, зачем это говорит. «Не плачь? После всего?» — мысль вспыхивает, как искра, обжигая изнутри. — Иди к чёрту! — выкрикиваю в отчаянии, и в этом крике вся накопленная боль, ярость, разочарование. Еле встаю, швыряю в него подушку: — Убирайся! За подушкой летит бокал с тумбочки, звон разбитого стекла врезается в уши, разрывает хрупкую тишину: — Пошёл вон! Он ловко уворачивается. Лицо меняется, от удивления к ярости. Мышцы напрягаются, кулаки сжимаются. — Ты что, с ума сошла?! — делает шаг ко мне, и каждый его жест наполнен угрозой. Я отступаю, спина упирается в стену. Холодная стена обжигает кожу, но это ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Смотрю на него измученным взглядом, в котором больше нет слёз, только пустота и отчаяние: — Ты не должен был так поступать! Всё, о чём я мечтала, все планы рухнули в одно мгновение. «Если увидят кровь на простыне, мне от него не избавиться. Свадьба будет считаться состоявшейся. Я рассчитывала на другое. Думала: солгу — и он меня выгонит, не станет проверять. Но всё вышло иначе». Он замирает, замечая мою панику. Взгляд скользит с моего лица на кровоточащую простыню. Понимает. Холодно усмехается. — Ах да… Медленно приближается к кровати. Каждый его шаг отдаётся в висках, как удары молота. Не касается меня, но я чувствую жар его тела, его властное присутствие, от которого некуда скрыться. — Ты хотела меня обмануть, да? — кивает на кровь, и в его голосе звучит не вопрос, а обвинение. — Я не понимаю, о чём ты, — голос дрожит: он вот‑вот раскроет мой замысел. «Только бы не смотреть на простыню… Только бы…» Он усмехается, не отрывая холодных глаз. — Не понимаешь? А кровь на простыне тебе ни о чём не говорит? — наклоняется вплотную. Его дыхание касается моей щеки. Голос становится низким, угрожающим: — Или ты думала, я такой дурак? Секунда тянется, как лезвие. Сглатываю слёзы, но не плачу. Опускаю голову: — С-саске… Прошу тебя… Давай, пожалуйста… — поднимаю взгляд, ловя его зрачки. — Скажи, что… Умоляю… Он молчит несколько секунд. Тишина давит, как пресс. Лицо бесстрастно, словно высечено из камня. — Что скажу? — голос ледяной, безжалостный, лишённый даже тени сочувствия. Он понимает, о чём я прошу, но не желает идти навстречу. «Он наслаждается этим. Наслаждается моей беспомощностью». — Что я уже была… Он прерывает, вскинув руку. Жест резкий, как пощёчина. — Закрой рот. Отходит, неспешно начинает одеваться. Каждый щелчок пуговицы, каждый шорох ткани впивается в нервы, словно иглы. — Ты была девственницей. И я это доказал. Натягивает рубашку, не глядя на меня. В зеркале мелькает его профиль, спокойный, почти равнодушный. В этом отражении я вижу не человека, а холодную маску власти, для которой я лишь трофей, доказательство его превосходства. В комнате становится тихо. Только моё прерывистое дыхание нарушает молчание. Я стою у стены, обнажённая, разбитая, и понимаю: всё изменилось. Навсегда.