Лунный свет

Многие предвестники все гадали: какие отношения все-таки связывают Доктора и Дельца? Дотторе нередко козырял их дружбой, получал самое оперативное финансирование. Что у них может быть общего, кроме того, что оба — те еще безумцы? О, на деле связывало их многое. Как же Панталоне на самом деле ненавидел их всех. И весь Тейват вообще. Его почти что выворачивало от нахождения в обществе с остальными предвестниками. На губах Дельца нередко можно было заметить широкую улыбку. Особенно в те моменты, когда его особенно сильно тошнило от всего окружающего мира. Улыбка появлялась лишь для того, чтобы казаться вежливым. Но глаза в такие моменты оставались закрыты. Мало кто знал, какая всепоглощающая ненависть плескалась в них в эти моменты. Из-за этого его часто несло совсем не туда. В высказываниях, в планах, во всем, в общем-то. Ненависть расцветала в душе Панталоне самыми яркими и смердящими цветами. Трудно сказать, что именно он ненавидел больше всего. Проще было перечислить те вещи, к которым ненависти не было. Лоне ненавидел устройство Тейвата всей душой. Различие всех по физической силе, наличие богов, своих коллег и много чего еще. Почти все его коллеги обладали недюжинной силой. Но большинство интеллектом совсем не блистали. И отчего-то занимали все же должности предвестников. Этот факт почти что убивал Панталоне ежедневно. С детства он не обладал выделяющейся физической силой. Напротив, иногда казался более хрупким, чем другие, словно бы состоял не из крови, плоти и костей, а из привередливого стекла. Ни один из богов не обратил своего взора на него. Хотя он всегда отличался выдающимся умом. Место в предвестниках ему единственному далось упорным трудом. На самом деле, совершил он совершенно невозможное. Обыкновенный человек среди богов, воинов, одаренных свыше. Мора была чем-то совершенно особенным для Дельца. Только она помогла достичь ему высот. Нет, абсолютно не так, как другим. Для Панталоне она была лишь ресурсом, которым он слишком умело управлял благодаря своему уму. В финансовых делах абсолютно точно каждый из предвестников был не так хорош, как он. Физическая сила никак не заменяла неумение распоряжаться бюджетом страны. Кажется, деталь совсем маленькая, но именно на Панталоне отчасти и держалась вся их организация. И ему это нравилось. Мора давала доступ к власти, ко всему миру, к лучшей жизни. Только эта вещь и мотивировала предвестника продолжать свое дело. Мало кто понимал логику финансирования проектов. Все требовали от него слишком больших вложений, не принося взамен никакого результата. Те считали, что мора берется из воздуха, и размышляли уж совсем плохо. При очередных просьбах о крупном финансировании Лоне часто слишком глубоко вздыхал и откладывал их в долгий ящик. Безусловно, многие предвестники потом шептались за его спиной, говоря не самые приятные вещи. А потом вовсе унижали за отсутствие физической силы или хотя бы Глаза Бога. Панталоне из раза в раз делал вид, что не слышал и уходил. Ведь даже если он объяснит причину, те все равно не поймут. Доктор был из тех, кому совсем нет дела до сплетен. Их рабочие отношения с Дельцом складывались с самого начала лучше, чем у остальных. Дотторе говорил четко и по делу, а все свои проекты заканчивал успешным результатом. Панталоне без сомнений выделял ему финансирование быстрее чем остальным. Ведь в Докторе он почти что не сомневался. Но все, кому не лень, сомневались в Дотторе. Для Панталоне это было хорошим знаком. На собраниях от скуки он начал сближаться с тем из простого уважения и небольшого интереса. Второго предвестника часто звали безумцем и обходили десятой дорогой. Оказалось, что Дотторе мало чем отличался от него самого. Он так же ненавидел богов, он считал Глаза Бога простыми безделушками, он отдавал всего себя делу и пользовался всеми возможными методами для того, чтобы достичь цели. Наверное, именно тот разговор и послужил началом дружбы предвестников. Эти двое, определенно, стали самым ненавистным союзом для остальных. Но для Лоне эта дружба была отдушиной. Стала еще одной вещью, которую он не ненавидел. Безусловно, не во всем предвестники были одинаковы. Характерами эти двое совсем не походили друг на друга. Дотторе был холоден и спокоен, иногда настолько, что казалось, будто бы он не живой и вовсе. Панталоне отличался изобретательностью, но грешил импульсивностью. Его идеи не знали границ и иногда даже переходили все рамки разумного. Внутри Панталоне плескалась чистая ненависть заместо крови, по-другому он не мог вовсе. В безумно холодном климате Снежной Делец слишком часто болел. Оттого и слишком часто обращался к своему другу за помощью. И неприлично много проводил с ним своего времени, пока Царица давала ему пару выходных на восстановление здоровья. Каким безумцем нужно быть для того, чтобы добровольно отдать свое здоровье в руки Дотторе? Наверное, примерно таким же, как и сам Доктор. Но, кажется, все его лечения были действенными, а вреда здоровью — совсем никакого. У Лоне опять сильный кашель и жар, усталость и головная боль, а работы столько, что за всю жизнь не переделать. Мало кому есть вообще дело до недугов предвестников. Все это становится важно лишь тогда, когда проблемы в работе становятся видимыми. Тогда только это станет важно. Но до такого момента ситуацию доводить не хотелось никому. Потому Панталоне в крайне плохом самочувствии плетется лишь к Доктору. Знает, что только он ему поможет. Дотторе знал, кто к нему пришел еще до того, как открыл дверь. Эти шаги он узнает из всех: уверенная, но мягкая походка. А манера стучать в дверь только лишний раз подтверждала этот факт. Тихо, почти кончиками пальцев. Другие предвестники едва ли дверь не сносили, стремясь лишь доказать свою силу. Дельцу не нужно было доказывать силу — у него ее не было. Но превосходный, по скромному мнению Дотторе, склад ума был намного важнее. Внешний вид Лоне не вызывал у него никаких сомнений о причине, по которой он пришел. Нет, безусловно, выглядел он, как и всегда, утонченно и безупречно, но стоило всмотреться в лицо чуть дольше секунды, сразу же становились заметными следы усталости и болезни, а кашель, который предвестник изо всех сил сдерживал, и вовсе выдавал его с лихвой. — Проходи, мой друг, — слова Доктора звучали совершенно точно наигранно, но Панталоне это ничуть не смущало. К этой манере общения он сразу же привык. — Что-то ты опять захворал. — Да это я так, от работы отлыниваю, — фразы коллег уже давно стали для них двоих шутками, ничем большим. — Бездельник чертов, и так на работе только письма дорогих коллег о финансировании отклоняешь, — температура, видимо, поднялась еще сильнее, так что Панталоне чувствовал себя слишком мягко, тепло, еще и в сон клонило. Доктор видел, что того совсем разморило. — О, так не пойдет, иди на кушетку и раздевайся. — Что, так сразу и раздеваться? — хоть у Панталоне и была температура, но его улыбка сейчас была самая искренняя, измученная, но спокойная, не излучающая яд ненависти. Компания Доктора становилась уже чем-то душевным, привычным. Делец полностью повиновался и нерасторопно стал снимать одежды. Пальто отправилось на вешалку, кожаные перчатки прямо с кольцами звякнули по чужому столу. Дотторе не отводил взгляда. Смотрел за каждым шагом, который приближает его друга к кушетке. Смотрел, как тот садится на нее, совершенно не страшась самого негуманного врача. — И ее снимай, — кивнул Доктор на черную водолазку Дельца. И Лоне без лишних препирательств потянулся к краю одежды, все так же лениво ее стягивая. Дотторе наблюдал, как каждый сантиметр драгоценной молочной кожи открывается его взору. Он абсолютно не смущался, оглядывая друга стойким взором врача. Раздеваться было вовсе не обязательно. Просто Доктору так было удобнее. Осмотры его всегда, на самом деле, были немного странными. По первой он пытался осматривать Лоне в одежде, но сам же в следующую секунду поднимал чужую водолазку бесцеремонно, совсем неожиданно. Доктору нравилось, как Панталоне выглядит без одежды. Нравилось, как темные брюки контрастируют со светлой кожей. Нравился его стройный подтянутый живот без каких-либо видимых мышц. Захватив со стола фонендоскоп, он подошел ближе к своему пациенту. Лоне задыхался оттого, как сильно запах Доктора проникал в легкие. Спирт и стерильность, медикаменты. Все это было ему уже так привычно. Дотторе опирается коленом на кушетку, так, как не делает этого с другими пациентами. С Дельцом он позволяет себе такие вольности. Иногда наклоняется ближе, чем просто врач, иногда допускает лишние касания. Холодный металл инструмента соприкасается с кожей, и Панталоне невольно вздрагивает от того, как это ощущается на разгоряченной высокой температурой коже. Дотторе сам обходит кушетку и становится сзади, почти что бережно убирая прядку блестящих черных волос, выбившуюся из пучка. Дыхание гуляет по шее и открытым плечам так странно, но приятно. Холодный прибор прикасается к спине, и Панталоне вздрагивает еще пуще от этого ощущения. — Глубоко вдохни, — сухие врачебные указания, но свободная рука Доктора оказывается на плече, слегка придерживая, чтобы тот не так сильно дергался от холодных прикосновений. Панталоне беспрекословно выполняет все его требования. Только потому, что доверяет, не из страха, как другие пациенты. Он наклоняется лишь сильнее, ища опору в руке Доктора. Лоне даже не видел, как в его глазах мелькнуло что-то между беспокойством и сильнейшим научным интересом. Хотя, с Панталоне эти вещи были равны. — Воспаление нижних долей, — констатировал Доктор, откладывая инструмент в сторону. Пальцы Дотторе, быстрые и точные, нащупали лимфоузлы на шее предвестника. Следом ладонь коротким движением опустилась на лоб. — И температура. Твое тело совершенно хрупкое, Лоне. — Зато ломается. Как и должно, — Дотторе замер сзади, как и стоял. Его рука, еще секунду назад бывшая инструментом диагностики, теперь лежала на разгоряченном плече. Прикосновение вышло за рамки профессионального. — Именно, — Доктор снова обошел его, чтобы положить инструмент на стол и вернуться к своему пациенту уже не для осмотра. Взгляды встретились. В алеющих глазах Дотторе не видно было того безумия, о котором говорили другие. В них была ясность и уверенность, такие как скальпель, режущие четко и точно. Панталоне видел в глазах безумца отражение себя. Такого же человека, с чувствами, с ненавистью к богам. Такого же повернутого на своем деле фанатика. — Ах, Дотторе, только ты меня понимаешь и не стремишься починить, — голос Панталоне тихий и хриплый, иногда срывающийся на кашель. — Тебе сейчас нужен покой. И я приготовлю инъекцию, — наконец завершил Дотторе после емкой паузы, которая далась ему тяжело. — Делай, что должен, — Панталоне откинулся на кушетку, демонстрируя полную уязвимость и какое-то необъяснимое доверие. Дотторе развернулся лишь для того, чтобы последовать к шкафу с лекарствами. Его движения, отработанные до автоматизма большим опытом, лишены всякой суеты. В свете покоев Доктора блестела стеклянная ампула с прозрачным веществом и шприц с тонкой иглой. Вроде бы обычные инструменты, но в руках Дотторе для многих они смотрелись совсем не безобидно. Панталоне лишь наблюдал за этими движениями, полусидя на кушетке. Следил за движениями ловких пальцев, которые, орудуя шприцом, набирали лекарство из ампулы, выпускали пузырьки воздуха. Каждое движение Доктора точное, прекрасное в своей бездушности. — Обнажи бедро и ляг, — прозвучало очередное указание со стороны доктора, но в интонации не было резкости, с какой тот другим говорил такие слова. Сейчас тон был спокойным, констатирующим. Панталоне, не перепираясь и не колеблясь, расстегнул пряжку ремня, спустил ткань брюк, обнажая кожу. Он дрожал, не от страха, а от неконтролируемого озноба. Вот так запросто взял и просто предоставил ему доступ к своему телу. Дотторе подошел ближе, смотря на Дельца сверху вниз. Сейчас он и вправду напоминал серьезного врача. — Препарат сильнодействующий, будет больно, — предупредил он, наклоняясь, чтобы протереть кожу ватой, пропитанной холодным спиртом. Запах резкий, оттого сразу же ударил в нос. — Мышечная ткань отреагирует спазмом. Так и должно быть. — Боль… — почти что задумчиво протянул Панталоне, чувствуя, как голова пульсирует, а тело бросает в холод. — Ничего, переживу. Уголок губ Дотторе почти что дрогнул в улыбку. Но в его глазах явно присутствовало одобрение. Шприц уже был в его руках, и смотрелся он так, как будто бы всегда там и был. Доктор не щупал кожу, ища место для укола. Он уже его видел. Свободная рука легла на бедро Лоне чуть выше места укола. Аккуратно, совсем не для удерживания. Скорее, для моральной поддержки и собственного удобства. Прикосновение Дотторе абсолютно уверенное, совсем не грубое. Игла вошла под кожу быстро и безжалостно, точно пронзая ее одним движением. Тело Панталоне напряглось, но осталось неподвижным. Взгляд цеплялся лишь за Доктора, находя в его лице хоть какое-то облегчение. Боль была точечной и острой, довольно яркой. Думать о ней сейчас не хотелось — стало бы еще больнее. Смотреть за сосредоточенным чужим лицом было куда более отвлекающим занятием. Дотторе мельком наблюдал за его лицом. За реакцией зрачков, напряжением скул. Медленно он начал давить на поршень, загоняя препарат в мышцу холодным потоком, что через мгновение стал расползаться жгучим огнем. Большой палец на бедре Панталоне едва заметными круговыми движениями огладил область укола, стараясь будто бы распределить чужую боль, облегчить ее. Жест мало похож на сухую медицинскую необходимость. Больше на утешение. Панталоне измученно выдохнул, когда игла выскользнула. Было что-то интимное в том, как красные глаза оглядывали проколотую кожу. Он был сейчас полностью в чужой власти. Обнаженный и уязвимый. Но страха это не вызывало. Чувства были другие, головокружительные и совсем не похожие на все другие, которые он испытывал до этого. К месту укола Доктор с небольшим давлением прижал проспиртованную ватку, недолго удерживая ее в такой позе. — Подержи минуту, — боль сменялась жаром, расползающимся по всей ноге. Лоне молча кивнул, прижимая ватку и соприкасаясь с пальцами Доктора. Дотторе отошел, оставив за собой холодную пустоту. Грубо швырнул шприц в мусорное ведро как что-то совсем незначительное. И тем не менее, он был удовлетворен собой. И тем, что у него есть такой пациент как Панталоне. — Спазм пройдет через несколько минут. Жар через час начнет спадать, — Дотторе наблюдал за тем, как Панталоне уже начал собираться, а потом остановил его, чтобы тот окончательно не собрался уйти. — Ну чего еще, мне работать надо вообще-то, — хоть Лоне и был уставший и больной, но как только вспоминал о том, что случится, если он забросит свое дело, моментально становился нервным. — Ляг поспи немного. Это обязательно. Вон диван, иди и отдыхай, потом тебе еще легкие просветить нужно будет, — предложение Дотторе было слишком настойчивым, даже походившим больше не на предложение, а на указ. Делец хотел-было начать перепираться, но быстро передумал. У Дотторе в покоях хорошо и приятно, а в глазах все расплывается, и душит жар. Бедро ноет от укола, слабость одолевает. Разве можно хоть как-то думать в таком состоянии? Наверное, не совсем. Да и ошибки в расчетах для Лоне были чем-то непростительным. Совсем мягко и неуверенно, что ему было совсем не свойственно, он все же поднялся с кушетки и, дойдя до дивана, наконец-то расслабленно лег. Снял очки, положив их рядом и уставился в мутный силуэт Дотторе. Тот сидел спиной к нему и был чем-то занят. Отвернувшись от него, Лоне засыпал, смотря в потолок и не думал ни о каких проблемах и работе, о ненависти и жизни. В душе было отвратительно тепло от помощи Доктора. Весь мир был отравлен. Отравлен властью богов и их подачками, их проклятиями. Сам мозг был отравлен дурным мировоззрением. Дотторе был исключением из всего этого. Он походил на Панталоне слишком сильно. Он тоже добился своего места лишь благодаря блестящему уму. Может быть, чуть-чуть благодаря безумству. Но все это было его качествами. Чем-то, присущим именно ему. Настоящим и естественным. Пока Лоне спал, Доктор, наконец закончив заметку, обернулся на него. Дыхание ровное и глубокое, наверняка, лекарства уже начали действовать. Температура отступала, и его лицо уже не выглядело румяным и раскрасневшимся. Осталась лишь бледность. Дотторе сидел за столом, но работой не занимался. Лишь смотрел. И сейчас в нем не было даже сосредоточенной напряженности. Только задумчивость и покой. Красные глаза внимательно смотрели и анализировали предвестника. В его памяти всплывали другие пациенты. Вспоминались искаженные от ужаса лица, дикий блеск глаз, полных страхов перед каждым инструментом. Вспоминались рыдания и крики, попытки убежать. Они были лишь работой, неконтролируемым материалом, который приходилось усмирять силой или медикаментами, иногда угрозами. Действия Доктора, совершаемые над ними, больше походили на работу инженера со старым неисправным механизмом. Сухо и не бережно. Ведь эффективность ресурсов превыше всего. И был Панталоне. Скажи ему обнажить бедро, и тот обнажит. Без сомнения и желания прикрыться. Замирая, чтобы игла правильно впивалась в кожу. Он лишь способствовал работе каждым своим движением. Безоговорочное доверие при любых обстоятельствах грело заледеневшую душу. То было не простое послушание. Панталоне отдавал свое тело в распоряжение Дотторе и ни секундой не сомневался. Он доверял всем методам Доктора, какими бы безумными те не казались другим. Понимал конечную цель. Понимал его в целом. И это меняло все. Дотторе встал и почти что бесшумно подошел к дивану, стараясь не разбудить Лоне. Он смотрел на бледное лицо и темные ресницы, на чуть разомкнутые губы и спокойное выражение лица. В нем не было страха. Да, присутствовала усталость и уязвимость, такая хрупкая и редкая для предвестников. Но такая правильная. Рука почти что потянулась к лицу, чтобы поправить выбившуюся прядь, что лезла в глаза Лоне. Но тут же остановилась на расстоянии и нескольких сантиметров. Ценность момента не давала ему совершить действие. Спящий, доверяющий ему Панталоне был безупречным, самым ценным образцом. Правда, не образцом прекрасного здоровья, а идеального доверия. Дотторе помнил каждое мгновение прикосновения к чужой коже. Никакого сопротивления и бегства, лишь легкая дрожь от холода. Лоне даже в полубреду не отталкивал, а искал в нем лишь точку опоры. С другими такого не было. С ними он был безумцем и угрозой. С Лоне он был простым ученым и союзником, другом, которому можно показать свою слабость и доверить ее. Дотторе снял кожаную перчатку, позволив пальцами коснуться чужой щеки. Провести к виску, останавливаясь на пульсе. Ритм совсем спокойным и ровный. Пальцы касались чужой кожи бережно и трепетно, совсем так, как к уникальному хрупкому артефакту. Он ценил Панталоне. Его разум и волю, его ненависть, такую сильную и совсем похожую на собственную. И совершенно логично он ценил точно так же и его физическую оболочку, вместилище всех этих уважаемых им качеств. В нем он нашел не просто союзника. Он нашел того, кто добровольно лег под его скальпель, доверяя, что тот разрежет не для того, чтобы убить, а чтобы понять и исцелить. О, да, в Панталоне он обнаружил что-то нечто более ценное, чем физическая сила. Дотторе смотрел на предвестника, и казалось, что перед ним было зеркало. А в том зеркале отражались безумие и ненависть. Но те выглядели не уродливо, а безупречно и строго, совершенно логично. Редкая, едва уловимая улыбка скрылась в тени ночи и осталась не замеченной.

***

Следующим днем сильно лучше Панталоне не стало. Точнее, по началу было еще приемлемое состояние, но чем дольше он бодрствовал, тем хуже становилось. Действие лекарства совсем сходило на нет, и температура снова пошла расти. Дотторе совершенно безжалостно отправляет уставшего Лоне на рентген. Говорит о том, что без него не обойтись и о том, как это важно. Он не противится. Лишь кивает и оказывается перед матовым экраном. Его ужасно лихорадит, но он старается не дрожать. Мутный взгляд направлен куда-то на хмурящегося Дотторе. — Помехи, — Доктор почти что раздраженно цыкает и встает со своего места. А потом вдруг подходит к Панталоне и еще раз оглядывает его. В помехах был виноват вовсе не аппарат. То несколько прядей выбились из пучка и препятствовали работе. Обычный врач сказал бы что-то вроде: «Соберите волосы». Или медсестра подошла бы с резинкой. Но Дотторе не был обычным врачом, а Панталоне не был обычным пациентом. Не говоря ни слова, Доктор подошел к нему сзади. Каждое его движение какое-то крадущееся, напоминавшее больше осторожного хищного животного. Лоне почувствовал его присутствие, дуновение воздуха слишком близко, но не дрогнул и даже не возмутился. Даже в этой вялости его доверие брало верх. Пальцы Дотторе, холодные и точные, распускали пучок и расчесывали гладкие пряди, пропуская их меж пальцев. Касались висков, собирая остальные прядки, упавшие на лоб. Прикосновения были на удивление… Бережными? Нежными, если это слово вообще можно было применить к нему. Он аккуратно собирал чужие волосы в небрежный пучок. Лоне лишь ошеломленно замер. Каждое касание было слишком интимным. Дотторе вторгался в его всегда безупречный образ почти что по-собственнически. А образ значил для него слишком много. И все это было в бесцеремонных руках Доктора. Но никакого отторжения этот факт не вызывал, лишь странное спокойствие обволакивало тело. Он прикрыл глаза и позволил себе слегка откинуть голову навстречу этим прикосновениям. Дотторе, совершенно забыв про оставшуюся на столе чужую шпильку, достал из кармана халата карандаш и закрепил пучок им. Пальцы совсем не случайно задели шею, чувствуя чужое учащенное дыхание, но на этот раз не от болезни. — Гораздо лучше, — низкий голос Дотторе прошелся прямо у уха. А руки опустились на плечи, поглаживая их и успокаивая. — Теперь сиди и не двигайся. И отошел назад, к своему месту, оставляя Лоне в жгучем холоде. Ощущалась странная легкость на шее, там, где сейчас касался Доктор, но в груди сидела тяжесть. Чужой запах пьяняще витал в воздухе, все еще напоминая о присутствии. Дотторе изучал экран монитора и выглядел он слишком отстраненно. Даже немного расстроенно. Ситуация у Лоне с легкими была не самая лучшая. Но он его вылечит. Оторвавшись от экрана, он снова вернулся к предвестнику и повел его на кушетку. Посадил, а сам стал расплетать волосы, высвобождая их из плена импровизированной заколки. Он стал расчесывать их пальцами, стараясь вернуть подобие привычного вида. Движение было каким-то немедицинским и совсем личным, что даже в ужасном состоянии Лоне почувствовал, как его кидает в жар от этих касаний. — Тебе, похоже, совсем не хорошо, нужна еще инъекция, — Делец, уже почти совсем обессилев, опирался на Доктора спиной все сильнее и сильнее, оказываясь почти что полностью в его руках. И снова где-то звенит стекло, и Дотторе маячит перед его глазами со шприцом. Снова Панталоне беспрекословно раздевается перед ним. В комнате повисла мертвая тишина. И жгучая боль медленно растекается по мышцам бедра. Доктор снимает медицинские перчатки и откладывает шприц в сторону, куда-то на металлический поднос. И обычно на этом все и заканчивалось. Были бы сказаны сухие указания, и тот ушел бы к раковине, чтобы вымыть руки. Но сейчас было не обычно. Воздух пропитан спиртом и молчаливым пониманием, а взгляд Дотторе направлен не на приборы, а на место укола. На старый шрам и на новый прокол. На бледную кожу, обнаженную с доверием, но отмеченную теперь его вмешательством. Панталоне почти совсем выпал из реальности. Боль и лихорадка, мигрень и кашель сливались воедино, и он мог лишь смотреть на чужое лицо. Дотторе двинулся. Но не к раковине. Он опустился на корточки рядом с кушеткой так, что теперь Лоне смотрел на него сверху вниз. Взгляд сосредоточенный, и обе руки уже без перчаток. Панталоне замер, забыв вовсе о всей боли. Сердце стало биться чаще, глухими ударами отдаваясь по всему телу. Пальцы Дотторе коснулись кожи рядом с местом укола и столкнулись с жаром воспаления и дрожью мышцы. Подушечки пальцев проходились по всему месту покраснения. Он каялся. Его взгляд встретился с мутным взглядом Панталоне. В красных глазах не было безумия, видимого другими. Была концентрация и ясность, что-то еще, запрятанное глубоко внутри. Дотторе склонил голову, и короткий поцелуй опустился на проколотую кожу. Прямо в самый эпицентр боли. Его поцелуй сухой и легкий, совсем неощутимый и без какого-либо давления. Но жар от губ не давал покоя. Лоне резко вдохнул воздух так, что едва не закашлялся. Но не одернул бедро. Напротив, тело растворялось в чужих прикосновениях, а боль уходила на задний план. Поцелуй снова опустился на израненную кожу и задержался там на пару секунд. На губах ощущался жар кожи и легкая дрожь из-за высокой температуры, сама материя чужого доверия, которую пронзала еще совсем недавно сталь. Дотторе ощутил, как слабые руки потянули его за подбородок, заставляя взглянуть прямо в глаза. Пальцы Лоне почти что с трепетом гладили по щеке, а глаза впивались в эту прекрасную картину, открывшуюся перед ним. Но долго момент не продлился — Доктор отстранился и приклеил пластырь на бедро, а после развернулся и направился к рабочему столу. Панталоне едва нашел в себе силы переместиться на диван. Лишь опустив голову на подушку, он почувствовал, как жар от укола и от поцелуя смешиваются в одно целое, согревая тело изнутри. Лоне отчаянно пытался заняться работой, оттого и даже полулежа был весь усыпан бумажками. На фоне говорил Дотторе, рассказывая о самых безумных и невероятных теориях. А Лоне пытался одолеть головную боль и сосредоточиться на подсчетах. Выходило крайне ужасно. Цифры путались местами и выходили в ошибки, а числа считались совсем плохо. Приходилось проверять раз по десять все, снова и снова пересчитывая то же самое. Дотторе подошел к нему почти что незаметно. Уселся на диван, совсем рядом, намеренно перетягивая на себя все внимание Панталоне. Тот не переставал жаловаться на нелепые расходы из бюджета и на некомпетентных подчиненных, которые сдали отчеты с ошибками, на очередные просьбы о финансировании от их общих коллег. Но весь его голос звучал приглушенно, будто бы за толстым стеклом. Дотторе долго смотрел на него, но в какой-то момент их взгляды встретились. И что-то щелкнуло. Где-то совсем глубоко, там, в душе, где все устилала смердящая ненависть ко всему миру, там, где поселилось мирное понимание друг друга. Прямо сейчас там расцвела новорожденная жажда. Требовала она чужих гордых губ, изгибающихся всем коллегам в ядовито-фальшивой улыбке. Дотторе видел, как зрачки Лоне расширились в холодном свете комнаты. Смотрели они оба в одну и ту же бездну, оба обреченные. Но взгляды их равны, смотрят в одном направлении. Последний железный и безупречный замок, что держал всегда в руках Дотторе, лопнул. Он потянулся к Панталоне резко и слишком быстро, но, пройдя лишь полпути, встретился с чужими губами. Остальное расстояние закрыл Лоне, рванув вперед так же быстро и без лишних раздумий. Губы схлестнулись в нетерпеливом столкновении, совсем отчаянно и так грубо. Губы Дотторе, всегда искривленные в презренном выражении или сжатые в задумчивости, теперь ощущались горячими и требовательными. Он целовал Панталоне совершенно отчаянно, будто бы цепляясь за последний в мире запас кислорода. И его губы встречались с точно такой же безумной стихией, жадной и всепоглощающей. Пальцы Лоне вцепились в чужие волосы, притягивая к себе Дотторе все ближе и ближе, целуя его и одновременно с этим присваивая этого безумца себе. В поцелуе ярко ощущался вкус чужих губ и сама материя безумия. Языки сталкивались в какой-то попытке добраться до самой сути друг друга. Всего поцелуя им было мало. Оба стремились поглотить друг друга без остатка, меньшего было мало. Прерывистые вдохи опаляли влажные губы, а потом снова и снова утягивали в поцелуй. Лоне не выдержал напора и откинулся на диван спиной, утянув Дотторе на себя, позволяя ему нависнуть над собой всей тяжестью. Дотторе лишь на мгновение отстранился перевести дыхание. Глаза его полыхали алым огнем такого безрассудства и безумия, что отвести от них взгляд становилось сложным. Иррациональные чувства поглощали его с этим поцелуем все сильнее и сильнее. Лоне не выдержал этой передышки и притянул Доктора к себе снова, целуя дерзко и развязано, кусая чужие губы и наслаждаясь тем, как еще более резко ему отвечает Дотторе. Он распалял его специально, желая лишь того, чтобы этот пожар безумия поглотил их без остатка. Руки Дотторе скользят по спине, прижимают ближе к себе. Лоне совсем не противится, он лишь сильнее тянется к нему, Два монстра, нашедшие себе наконец пару. Их общая ненависть вылилась совершенно не в холодные планы, а обжигающую жажду друг к другу. Вкус крови наполнял поцелуй, делал его еще более горьким и обжигающим. Оба отстранились, стараясь глотнуть воздух. Лица разгоряченные, губы опухшие, покусанные, дыхание сбито. Отчеты Лоне слетели с дивана на пол, оказавшись совершенно ненужными. Кабинет, казавшийся миром сплошной науки, в миг оказался перевернут с ног на голову одним этим поцелуем. Дотторе смотрел на чужое лицо, и в его взгляде медленно, сквозь туман неконтролируемой страсти и жажды, проступало осознание. Осознание того, что он только что вышел за все возможные границы. Личные, зарытые глубоко внутри. И он не жалеет. Ни капли. — Какой диагноз, Доктор? — Лоне все еще держал его за волосы, а губы блестели от влаги. Взгляд его совсем помутневший, его заволокло одержимостью. — Нужна еще диагностика. Обширная, — голос Дотторе вмиг стал совершенно серьезным, таким, каким он обычно отдавал врачебные указания. — Думаю, что неизлечимый. Дотторе прошелся языком по собственной губе, пробуя смесь их крови. А потом снова засмотрелся на Лоне. Такого растрепанного, но обезумевшего вмиг. И, прежде чем он успел что-то ответить, Дотторе снова наклонился, утягивая в поцелуй. Теперь уже более уверенный. Уверенный в том, что этот метод — единственный верный. И он не собирается его отпускать. Ведь Лоне так же отчаянно прерывисто дышит, как и он сам.

***

Панталоне уже шел на поправку. Но приемы у Доктора все еще находили место в его плотном графике. Безусловно, болезнь ведь быстро не проходит? Он шел по мертвенно охладевшим коридорам, укрываясь от жестокой температуры теплой меховой шубой. Помогало не особо сильно. Полный рабочий день безжалостно выжимал все жизненные соки, так что до покоев Дотторе он плелся вяло, но целенаправленно. Знал, что дойти туда было необходимо. Хотя бы для того, чтобы восстановить моральное равновесие. С Дотторе становилось лучше и спокойнее. Он не раздражал. С ним ненависть не обжигала ядовитой пеленой все зрительное поле. А потому и шел он только к нему. Минус на минус дает плюс. Наверное, поэтому они, когда проводили время вдвоем, приобретали какое-то спокойствие, забывая о своей ненависти к этому миру. У Дотторе стало совсем привычно, ведь бывал он у него довольно часто. Он дает ему уже более щадящие лекарства, чтобы выздоровление прошло быстрее и больше не возвращается к осмотру. Да и было это совершенно ни к чему. Дописывая свой отчет, он рассказывает Лоне что-то про лживую луну, так воодушевленно, взбудораженно. Из его рассказов было понятно мало чего, но глаза его горели этой очередной безумной идеей. — Ты пользуешься моей щедростью, Дотторе. Если твои проекты ее не оправдают, я их не буду спонсировать, — тон Дельца нарочито заносчивый, такой, каким тем обычно общается с коллегами. Сразу видно — издевается над Доктором и выводит его. Они часто спорили. Всерьез и не совсем. О теориях и масштабных планах, о важных решениях. Но ни один из этих споров не влиял на их взаимоотношения в негативном ключе. Напротив, кажется, только сплочал их сильнее, ведь сходились они слишком во многом. Лоне прожигает взглядом дыру в чужой спине, будто бы это ускорит процесс работы, удобно расположившись на диване и пересматривая свои бумаги из скуки в ожидании. И Дотторе вправду вскоре закончил с работой. Быстрые шаги перенесли его к Лоне за считаные мгновения. Руки тянут голову Дельца наверх, заставляя смотреть в свои глаза, красные и обезумевшие будто бы от нехватки друг друга. Колено находит опору в диване, меж чужих разведенных коленей, и поцелуй незамедлительно обжигает обветрившуюся кожу. Жадность и желание смешивались в невероятную жажду к чужому теплу. Лоне прикрыл глаза, растворяясь в пылких, согревающих поцелуях, оставляя в них не только холод кожи, но и души. Находя в настойчивых, таких желанных губах долгожданное спасение. Желание пылало внутри, и останавливаться уже обоим не хотелось. Язык Дотторе скользил по губам, проводя по ним совсем трепетно. А потом расцветал нежной болью укус. Чувства лились через край, что простых поцелуев совсем не хватало, оба задыхались в порыве. Горячее дыхание спустилось на шею Лоне, обдавая холодную кожу сильным контрастом температур. Теперь Дотторе оставлял метки на его шее и подбородке, спускался на ключицы. Лоне даже не старался сдерживаться. Напротив, тянул его к себе, прижимая ближе, заставляя кусать сильнее, целовать настойчивее. Он не видел, как тот улыбался слишком довольно, получая то, чего хотел. Дотторе сходил с ума от Лоне. Оттого и покрывал всю шею влажными поцелуями и цепкими укусами, стремился завладеть им полностью. Язык влажной дорожкой прошелся по кадыку, а пальцы огладили все точки, правильно нажав на которые, можно было быстро убить. Дотторе знал каждую из них, но каждый раз проходил мимо. С губ Лоне сорвался слишком откровенный вздох, который больше напоминал стон. Звук не остался не замеченным. Он лишь подстегнул желание. — Лоне, Лоне, на тебе слишком много одежды, — Доктор шептал специально на ухо, опаляя его своим дыханием, заставляя того еще сильнее прижиматься к себе. — Снимай ее, — Лоне прижимается к уху предвестника и шепчет ему так же горячо, снова отдавая всего себя безумцу. Пальто полетело на пол, как самая ненужная вещь на свете. Как обертка от нового безупречного инструмента, только мешающая любоваться им. Туда же отправилась и водолазка. Холод помещения морозил разгоряченную бледную кожу, идеальную, без единого изъяна. Дотторе много раз видел его без водолазки, но сейчас все было совсем по-другому. Он приблизился к лицу Лоне и зацепился за последний элемент, который ему хотелось снять. Очки. Медленно потянул за дужки, и глаза вмиг устремились на него. Но сопротивления не было. Лоне был полностью обезоружен. Теперь даже глаза не скрывались под стеклом линз. Все вокруг абсолютно мутное, все построено лишь на доверии к Дотторе. Тот аккуратно сложил дужки и отложил очки куда-то на стол, стеклами вверх, чтобы те не поцарапались. Ладони Дотторе теперь скользили по оголенной груди, обдавая ее жаром напрямую, наконец-то касаясь всех тех участков кожи, которые до этого были недоступны. Поцелуи спускались ниже: на грудь, на ребра, на живот, почти встречаясь с кожаным ремнем. А потом снова возвращались к губам. И так по кругу. — Больно? — особенно сильный укус острых клыков прошелся по ключице, а красные глаза въедались в саму суть разума. — Да. Продолжай, — голос Дельца совсем охрипший, способный только на полушепот. Волосы запутанные, пряди лезут в глаза, а жар растекается приятным возбуждением по всему телу, собираясь внизу живота. Лоне терял всякую способность размышлять трезво, когда эти губы оставляли следы на теле. Чужие волосы приятно щекотали кожу, и все это было невыносимо хорошо. Дотторе опустился и потерся щекой о колено, отдающее теплотой даже сквозь дорогущую ткань брюк. Ловкие пальцы Доктора потянулись к ремню. Границ с каждой секундой становилось все меньше и меньше. Вся оставшаяся одежда Панталоне вмиг отправилась туда же, на пол. Тот дышал часто-часто и выглядел совсем прекрасно, не скрываемый слоями одежды. Дотторе тоже принялся высвобождаться из оков одежды, только уже самостоятельно. Пожалел плохо видящего предвестника. Оставшись таким же обнаженным, он совершенно бесцеремонно уселся на бедра Лоне. Обхватил рукой уже вставший член и принялся надрачивать. Сначала совсем издевательски плавно, проходясь внимательно пальцами по каждой заметной венке, потом немного ускоряя темп. Лоне сходил с ума, впивался в его губы поцелуями, стонал в чужие губы. А тот, совершенно специально, то ускорялся, то замедлялся, не давая почувствовать облегчение слишком быстро. Но это радовало, ведь все эти чувства было просто необходимо растянуть на подольше. У Дотторе самого сразу же встал, пока он смотрел на раскрасневшиеся щеки и жадные поцелуи, пока он чувствовал, как член Лоне подергивается в его руке. Сейчас он был полностью совершенен и обезоружен. Тихо стонал в губы, опалял их жарким дыханием, отстраняясь, хватал за подбородок и притягивал к себе снова. И все же этот процесс пришлось прервать. Лишь ради того, чтобы продолжить дальше. Дотторе развернулся в сторону шкафа с препаратами. Оттуда он достал небольшой флакон с маслянистой жидкостью. Лоне почти не видел ничего, но знал, чего тот хочет. Дотторе заставил его полностью лечь на диван. Не нагретый кожаный материал пробирал леденящим холодом. Он согнул ноги Лоне в коленях и развел их. Его эти действия совершенно не смущали. Напротив, лишь укрепляли доверие и чувство безопасности. Прикосновение было совсем неожиданным, но не холодным. Жидкость была согрета теплом пальцев Дотторе. Ловких и опасных, но проникающих бережно. Мышцы растягивали нарочито медленно и глубоко, будто бы изучая саму суть Лоне, подбирая под него комфортный темп, следя за каждым изменением в прекрасном лице. Но ни единая эмоция не указывала на признаки дискомфорта. Лоне задыхался от непривычных ощущений, хватаясь вспотевшими пальцами за диван снова и снова, пока те соскальзывали. Было непривычно и интимно, ощущения кружили голову, мутную реальность различать стало еще сложнее, оставалось полагаться только на Дотторе. А тот ускорял темп, задевая самые чувствительные точки внутри, добавлял второй палец и замедлялся вновь. Лоне хрипло стонал, переходя на высокие тона, когда пальцы проходились внутри, задевая те области, в которых ощущения казались наиболее головокружительными. Чужие пальцы выбивали из легких все последние запасы кислорода, оставляя возможным лишь дышать урывками, жадно хватая воздух. Пальцы Дотторе внезапно пропали, оставив внутри пустоту. Он лишь кивнул сам себе, удовлетворенный. Он убедился в том, что подготовка идеальна, что Лоне полностью расслаблен. А теперь мог себе позволить продолжить. Дотторе пристроился меж стройных бедер Лоне и приставил головку члена к разработанному отверстию. А после вошел, не отрывая взгляда от лица Лоне. Член плавно скользил внутрь, совсем скоро оказавшись там полностью. Чужие губы приоткрыты в сладком стоне, волосы рассыпались по всему дивану, разметались во все стороны. Лоне обвивает его ногами и сам начинает двигаться, ускоряя темп. Толчки плавные, но быстрые, теперь уже и Дотторе хрипло стонет, тянется поцелуем к Лоне, желая лишь слиться с ним полностью даже сейчас, когда он и так вбивается в его тело сильными толчками, даже сейчас, когда тот движется навстречу этим толчкам. Они нашли идеальный тандем, идеальную совместимость. Этот угол проникновения, этот ритм заставляли Лоне заходиться в стоне, блаженном и прекрасном. Руки Дотторе скользнули по его бокам, направляя и поддерживая, губы снова сошлись в поцелуе, безупречном и глубоком, оставляющим меж ними тонкую ниточку слюны. Удовольствие подступало все ближе и ближе, но оба оттягивали его как только могли. Дотторе перетянул Лоне в другую позу, так, чтобы тот опирался на спинку дивана. Вид в такой позе был безупречный: светлая спина, покрытая змейками гладких черных струящихся прядей, не давала покоя, а стройные бедра возбуждали только еще сильнее. Поцелуи-укусы опускались на лопатки, прядки волос бережно были отодвинуты в сторону. Лоне насаживался на его член ровно так же, как и Дотторе вбивался в него. Темп ускорялся и ускорялся. Стало совсем жарко, а стоны заполняли рукотворный храм науки. Дотторе вошел до самого основания и кончил внутрь. Лоне содрогнулся, прогибаясь в спине, и сжался вокруг него, кончая следом с блаженным стоном, слетевшим с губ напоследок. И пусть лживые боги смотрят на то, как они близки. Оба обессиленные лежали на диване. Панталоне выглядел совсем не свойственно своему привычному образу: лицо без очков выглядело мягко, а приятная усталость только придавала его внешности шарма. Дотторе лежал, прислонившись к его спине, уткнувшись носом в плечо. Так хорошо ему не было никогда и ни с кем другим. Безумные глаза прикрыты в спокойствии, а рука покоится на чужой талии. За окном медленно падает снег, постепенно устилая все вокруг еще одним слоем белого полотна.

***

Сегодня в покоях Дотторе все было по-другому. Атмосфера не рабочая и не интимная, не холодная. Она страшно удушающая. У Доктора в руках много схем и бумаг, непонятные чертежи, которые не походили ни на что из того, что видел Лоне раньше. Непонятный образ, рассуждения о божественной силе. Сломанная геометрия и вся материя пространства и времени. Дотторе не переставал говорить, и его глаза горели идеей. Голос низкий и холодный, нездорово одержимый. Обычно такой настрой зажигал в Лоне ответный огонь. Но сейчас каждое слово било слишком глубоко, попадая по каждой болевой точке. Дотторе твердил о том, что он нашел способ. Придумал инструмент, способный наделить его силой, равной божеству. Лунные светочи были ключом ко всему этому. И он не собирается просить богов наделить его силой. Он возьмет ее себе самостоятельно. Алые глаза полыхали триумфом и гениальной идеей. Дотторе говорил «равным богам». Но Лоне, чей ум был создан для расчетов и рисков, слышал совершенно другое. Выше. Отдельно. Само слово «бог», которое они оба ненавидели, отдавалось внутри горечью, висело в воздухе тяжелым грузом и душило. Это мерзкое слово летало вокруг силуэта единственного человека, которого он когда-либо подпускал в свое пространство. Мысль о том, что Дотторе станет равным богам не давала покоя, с ней невозможно было смириться. — Тебе нужны ресурсы, — Лоне продолжал диалог, но собственный голос звучал совсем отстраненно, будто бы он был где-то далеко. — Оборудование, место. — Да, — Дотторе подошел к нему ближе, его энергия била через край, он был опьянен своим открытием, он им жил. — Я уже все спланировал. Через три дня отправляюсь в Нод Край. Эти слова эхом застыли в голове. Ударили слишком больно, больнее любого признания. Дотторе отправлялся на смертельную опасность. Но это было не самым худшим. Смерть всегда была понятна Лоне, та была знакомой и естественной. А это было совершенно непонятным уходом на другую ступень. — Это великая миссия, — Дотторе продолжал, взгляд его был пропитан нездоровым энтузиазмом, почти что одержимостью. — Ради нашей общей цели, ради того, чтобы низвергнуть их. Нашей… Лоне смотрел на схемы, на чертежи и на безумный огонь в глазах и понимал, что, если эксперимент пройдет удачно, «наше» исчезнет. Останется «его». Дотторе. Что случится, когда он станет сущностью, равной тем, кого они вместе так ненавидели и презирали? Где в этом проекте будет место для хрупкого и злого, безупречного ума Лоне? Для спокойных вечеров и невербального понимания, для чужих болезней и прикосновений. — Я понимаю, — выговорил Панталоне. И говорил он в этот момент правду, ведь и вправду, разумом понимал каждое слово, каждый этап плана. Логика была безупречной, гениальной. Она завершала их общую цель, их ненависть. Но в душе, там, куда не доходил холодный и беспристрастный разум, поднималась тихая паника. Поглощающая и темная, как сама бездна, обдающая тревогой. Нежелание отпускать, иррациональное, примитивное, но такое сильное. Он смотрел на Дотторе и не мог в нем разглядеть будущего бога. Вспоминалось, как его цепкие пальцы зарывались в волосы и втягивали в поцелуй, как проколотую кожу методично протирали проспиртованной салфеткой. Вспоминался хриплый голос, что почти что одержимым стоном звал его по имени. Доктор был его безумцем. Таким же, как и он сам. Абсолютно равный ему. И этот человек сейчас говорил о том, чтобы перестать быть равным. Он говорил о богах. Он уходил туда, куда Лоне, со своим умом и ненавистью, никогда не сможет за ним последовать. Там было ему не место. Там поле боя и споры богов. А он слишком хрупок находиться там. — Ты будешь контролировать это? — вопрос сорвался с губ Лоне взволнованно. И был он вовсе не о силе, а о самом Дотторе. Останется ли тот самим собой? Останется ли место в новом божестве для шуток и доверия? Для все тех чувств, что проросли в трещинах испорченной души. Пыл Дотторе вдруг поостыл, и он замер, смотря прямо в глаза Лоне. И в его взгляде была какая-то доля понимания. Знания о том, что именно тот имеет ввиду. Будто бы сам Доктор в глубине души боялся того же, но не позволял этому чувству брать верх над своей идеей. — Да, — ответ твердый, он уже давно все продумал и решил. Не даст себе усомниться в своих же экспериментах, лучше погорит в них заживо, лишь смерти показав свою оплошность. — Для меня контроль важнее всего. Лоне кивнул. Сказать больше было нечего. Гордость душила его. Он гордился за этого гения, за его дерзость, за смелость перечить богам. И та же гордость рвала изнутри. Она была предвестником прощания. Казалось, что Дотторе чего-то ждал. Одобрения? Слов? Но Лоне не мог выдать ни того ни другого. Ком в горле мешал говорить. Шаг вперед и настойчивый взгляд. Лоне запоминал каждую частичку этого облика, привычного, лишенного всякой божественности. Каждый блик в красных глазах впивался в память. Он пытался наложить в мыслях этот образ на образ божества, найти точки соприкосновения, убедиться, что хоть что-то останется. Дотторе принимал этот взгляд, слыша в нем каждое невысказанное слово. Смертельная опасность, неизбежность разлуки, ужас перед равенством, отчаянная попытка Дотторе сделать это все ради них. Ради общей мечты, которая бездушно разорвала их пополам. Лоне поднял руку, прикладывая слишком много усилий для такого действия. Ладонь повисла в воздухе, оставшись на расстоянии нескольких сантиметров от чужой щеки. В не случившемся касании сквозила боль и прощание со всем тем, что было. — Тогда отправляйся в Нод Край, — Лоне шептал, и его голос звучал впервые неконтролируемо хрипло и так отчаянно. — Соверши переворот. Но помни, с чего начинался он. Помни меня. Не стань тем, кого мы оба ненавидим. Останься, хотя бы в памяти, моим безумцем. Дотторе лишь наклонил голову, позволив щеке коснуться ледяной ладони. Мимолетное прикосновение звучало слишком громко и горько. — Для меня всегда были важны детали, — наверное, так звучала клятва безумца. Оба знали, что всего этого может оказаться недостаточно. Ведь когда перестаешь быть человеком, все меняется. Обоим это знание далось трагично. Они жертвовали собой ради высшей цели, и это было самым тяжелым грузом, который только мог лежать на душе. Стоя совсем близко, они уже находились по разные стороны пропасти, которая с треском расколет землю под ними слишком скоро. Они пожертвовали единственным, что было им близко и понятно.

***

Дотторе уже укладывал последние вещи, расхаживая в походном плаще. Лоне украл его в глухом архиве, меж стеллажей, пропитанных пылью, и старых книг, потрепанных свитков. Место было скрыто от чужих любопытных глаз и ушей, только тишина давила осознанием наступающего конца. Между ними не осталось никаких границ. Только неудовлетворенное желание. Осознание: сейчас или никогда. Лоне сорвался с места и первым припал к губам Дотторе, и оба упали в бездну, из которой теперь не выбраться. Лоне прижимал его к стеллажу, так что тот отшатнулся, ударившись о дерево. Губы сходились в самом жадном и отчаянном поцелуе. Покусывания губ, напористые движения языка смешивались в единое целое и выходили в одержимость. Дотторе вцепился в его волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться и на секунду, не одобряя лишнего миллиметра между ними. Лоне отвечал с тем же напором, впивался побелевшими от напряжения пальцами намертво в его плечи, оставляя на нем следы, которые должны были быть с ним всегда. Он оставлял на Дотторе свое проклятие, больное напоминание о себе. Поцелуй горький, терпкий от привкуса крови. Губы покусаны, сознание плывет. В поцелуе томилась горечь лишь от предстоящей разлуки, от страха. Все чувства выливались во всепоглощающую жадность, попытку вдохнуть, впитать вкус поцелуя, украсть друг у друга больше — и тепло, и дыхание, и саму суть. В слабой надежде, что этого хватит на то время, когда ничего этого не будет. Языки сплетались, оглаживая каждую неровность, каждую трещину на губах, ловя каждый сдавленный стон, запоминая вкус этих губ. Лоне отвечал колкими укусами, он никогда не отпустит его, даже если тот уйдет, даже если смерть разлучит. Дыхание опускалось на губы хриплыми звукам. Стеллаж скрипнул, а с верхней полки слетела на пол пыльная книга, рассыпав вокруг чьи-то записки. Оба не заметили этого. Весь мир сузился до чужих губ, до жара смешанного дыхания, до боли и до сильных объятий, до укусов на губах. Дотторе лишь на секунду оторвался лишь для того, чтобы глотнуть воздух, и его лицо в тот момент было совершенно безумным. В алых глазах не было спокойствия и холода, те горели, пылали неконтролируемым ужасом перед пустотой, которая ждала его там, в недалеком будущем. И в следующую же секунду этот ужас не дал ему продолжить передышку. Доктор с новой силой впился в губы Панталоне, рука скользнула с волос на шею, а с шеи на спину, прижимая того так близко, будто бы желая, чтобы их души слились воедино, чтобы их не разлучило ничто на свете. Лоне позволил ему все. Он откинул голову, подставляя шею, и туда тут же опустился поцелуй, жаркий, влажный и до боли отчаянный. Поцелуи переходили в укусы, жгучие, такие, что останутся следы. Но он лишь желал, чтобы эти следы не сходили, оставаясь напоминанием об этом безумце. Он потянул Дотторе за волосы и снова соединил их губы в поцелуе, снова все пространство поплыло. Когда силы начали иссякать, поцелуй становился лишь медленнее, но не прекращался. Вкус чужих губ вонзился в самую суть, а безнадежное слияние все продолжалось, будто бы оба пытались остановить время, борясь с законами самого Тейвата. Губы соприкасались почти что без сил, едва скользя по чужим влажным губам, но отказываясь отстраняться, отдавая себя друг другу до последней капли. В этом моменте рождалось что-то совершенно невероятное. Сквозь обжигающую ярость и боль, сквозь горечь и ненависть проступало что-то, о чем они никогда не смели говорить. Нежность. Она заполняла все пространство отчаянно и безнадежно, обволакивала истерзанные губы, но причиняла еще большую боль в душе, давя на открытые раны. Последнее движение губ Дотторе было даже не укусом. Мягкое, дрожащее касание, почти неуловимое, лишенное последних сил. Тихий и сдавленный вздох Лоне опустился прямо на губы. Они отстранились медленно, совсем нехотя, прилагая все усилия для того, чтобы снова не сорваться, чтобы не сжечь весь этот мир. Они стояли, выравнивая тяжелое дыхание, не в силах смотреть друг другу в глаза. Дотторе потянулся к Лоне и прижал его к своему плечу, а тот провел носом по грубой ткани. Они отчаянно напитывали друг друга своим теплом, не в силах сделать что-то большее. Это было все. Больше нечего было украсть, нечего было отдать.

***

Кабинет Дотторе был частично опустошен. Все важные вещи были упакованы в коробки с надписями. Воздух здесь обычно был насыщен шумом работающих приборов, но теперь осталась только глухая тишина. Дотторе проверял в списке все нужные вещи. Его действия лишены суеты и спешки, точные, совсем привычные. Но в этой точности сквозила окончательность. Лоне, прислонившись к краю пустого стола, наблюдал. Его внешний вид, как всегда, был идеален, безупречен. Только во всем этом образе сквозила невидимая трещина, выражавшаяся в прямом взгляде, устремленном на чужой силуэт, в пальцах, крепко сцепленных в замок на груди до побеления, в синяках под глазами от недосыпа. — Последняя партия расходных материалов будет отправлена в указанную точку через неделю, — голос Лоне звучал совсем так, как обычно, когда он зачитывал отчеты и уведомлял о чем-то. — Финансирование следующих этапов зарезервировано. — Эффективно, — отозвался Дотторе, даже не взглянув на него, отдавая подчиненным еще один ящик с приборами. — Остается теперь провести эксперимент. Он, наконец, поднял голову. Взгляды схлестнулись сразу. В глазах не осталось шуток и намеков, только голая страшная реальность. Один из них шагает в пропасть. Ведь стать равным богу или умереть звучали именно так. Третьего было не дано, об этом знали оба. — Я верю в успешность твоего эксперимента, — голос Лоне дрогнул слишком заметно. Он оттолкнулся и сделал шаг вперед. Теперь он стоял совершенно близко, разглядывая каждую мельчайшую деталь знакомого лица. Он отчаянно хотел запомнить все. Каждую эту деталь, каждый блик в красных глазах, чужое дыхание. Дотторе смотрел на Лоне сейчас совсем иначе. Он с ужасом осознавал, что смотрит на самое ценное, что оставляет здесь, в этой стабильной реальности, где существуют только расчеты и ненависть. — Ты единственный, кто не спросит, стоит ли идея этого финансирования, — голос Дотторе резал пустоту непривычно мягко и тихо. — Потому что я просчитал риски, — Лоне парировал, выдавая откровенную ложь за правду. Совсем не это удерживало его от того, чтобы схватить Дотторе и не отпускать. То было понимание того факта, что он должен попробовать. Иначе потухнет здесь, в этих стенах, и это будет худшей смертью. Пальцы Дотторе, в холодящей коже перчаток, коснулись виска Лоне, спустились ниже, проведя линию скулы и остановившись на подбородке. Будто бы он отчаянно пытался впечатать себе в память это лицо. — Если расчеты верны, я вернусь с данными, которые перепишут здесь все, — говорил Дотторе, а в его глазах загорался знакомый фанатичный огонь лишь от одной мысли о том, что он собирается сотворить. — Если… — протянул Лоне нарочито недовольно, а рукой обхватил чужое запястье, ближе прижимая его к себе. — Это единственное условие, которое я ненавижу. Оно не дает никаких точных гарантий. — Остается только проверить, — закончил Дотторе и наклонился ближе. Дыхание смешалось, а почти неощутимый, самый незаметный из всех поцелуев, опустился на сухие покусанные губы Лоне. В комнате повисло молчание, страшное и глубокое. Доверие, ярость, ненависть теперь кружились в воздухе, оставаясь лишь воспоминаниями. Рука соскользнула с лица Лоне, а тот лишь через несколько секунд с огромным усилием разжал его запястье. Шаг Дотторе назад был окончательным. — До скорого, Панталоне, — кивнул он, разворачиваясь, устремляя взгляд куда-то за пределы комнаты. — До результатов, Дотторе, — слова прозвучали твердо и уверенно, совсем так, как он это говорил обычно. Дверь захлопнулась, и Лоне остался один в полупустом кабинете. Он дошел до окна и проследил, как силуэт быстрыми шагами удаляется. На внутренней стороне ладони от ногтей остались четыре четких полумесяца. И все лишь для того, чтобы просто отпустить. Взгляд прошелся по опустевшему столу и кожаному дивану. Все вокруг хранило столько воспоминаний. А в душе сквозила пустота. Оставалось только ждать. Вся комната еще мгновения назад была наполнена присутствием Дотторе, его энергией, его голосом. Внутри Лоне царил хаос, его точный ум был способен удерживать в себе тысячи цифр, но не мог в себе удержать столько эмоций. Мысли метались из одного края в другой, не находя себе места. Он остается здесь снова совершенно один. Наедине со своей ненавистью. В этом городе, полном интриг и сплетен, посредственных рассуждений и непонимания. Он оставался с тем, что они презирали вдвоем. А Дотторе уходил на поле боя сражаться с богами. С нелепой грациозной медленностью Панталоне опустился на кушетку, где еще совсем недавно Доктор его осматривал. Казалось, это место хранило отпечаток их близости. А потом он лег, уставившись в белый безликий потолок. Одиночество нахлынуло, загоняя всего Лоне в какой-то безумный вакуум, вытянувший вдруг из комнаты весь звук и цвет, весь смысл. Лоне всегда был одинок в привычном всем смысле. Но его одиночество заключалось лишь в отсутствии одного единственного человека, того, самого безумного, который был его точным отражением. Он прикрыл лицо руками, пока тело кидало в неистовую дрожь, хуже, чем от лихорадки. Неглубокие и прерывистые вдохи заполонили всю комнату, а в горле стоял ком. Лоне не плакал, то было слишком просто. Ему просто было ужасно больно, раздирающе изнутри от всех ощущений, от пустоты. Он думал о богах. И о том, что Дотторе шел стать, считай, одним из них. Какая ирония, что для Лоне это было самой изощренной пыткой. Его Дотторе уходил, чтобы превратиться в предмет их общей ненависти. А Лоне должен был этого хотеть. Разумом, наверное, он и хотел. А вот остальное все внутри кричало от ужаса. Воспоминания проносились в голове. Прикосновения губ, болезненные уколы, холодные пальцы на плече. Этого больше не будет. Даже если он вернется, он станет другим. Разве, станет бог завязывать волосы простому финансисту? Обычному человеку. Хрупкому, лишенному сверхспособностей. Разве станет ли бог лечить его снова и снова от простой смертной болезни? Станет ли бог нуждаться в нем? Мысль о том, что он может вообще не вернуться, проносилась болезненно быстро. Но она отказывалась приживаться в голове. Просто пролетала с жутким осознанием того, что смерть не так пугала, как возвращение этого человека совершенно чужим. Время потеряло смысл. Лоне лежал, глядя в потолок, пока не начало смеркаться. Холод просачивался глубоко под кожу, в самые кости. Тело тряслось от холода и от эмоций. Хотелось обратиться к Доктору, но в комнате гуляли только тени. Тишина стояла совершенно невыносимая. Он вышел из кабинета, не оглядываясь даже по сторонам. Коридоры были совсем опустевшими, а каждый шаг гулко отдавался эхом от стен. В своих покоях он запер дверь, с ужасом осознав, что они больше не казались комфортными, в них не чувствовалось покоя. Весь мир вдруг стал серым и плоским, каким-то бессмысленным и таким нелепым. Лоне упал на кровать, а разум сжался в единую точку, горя от невыносимой боли. Впервые за несколько часов он мог выделить чувство, что одолевало его больше всего. То был страх. За то, что он сделает для того, чтобы справиться с этим одиночеством. Сколько раз придется переломать себя, чтобы пережить дни, недели, месяцы, или вовсе годы ожидания. — Возвращайся, возвращайся, возвращайся, пожалуйста, — в гробовой тишине комнаты звучал лишь отчаянный шепот, звучавший как безумная молитва будущему богу. — Возвращайся любым, каким угодно. Просто возвращайся. Ответа тишина не давала. В ней слышалась только аритмия собственного сердца, отчаянно стучащего в новой, страшной реальности, где он остался совсем один. Вой предвестника был неразличим во вьюге. Снег мел так, будто бы это был конец света.