Лунный свет

Его снова не поняли, снова не приняли. Его идеи оказались отвергнуты вновь. Ощущение дежавю было слишком яркое, такое понятное и гадкое, что с ним не в силах были сравниться самые болезненные пытки. Их он бы пережил, это все — ничего. А смотреть на то, как собственный эксперимент, будто по наклонной, катится к провалу, было отвратительно. Но ярость в сердце Дотторе была еще жива, и, пока она пылала, согревая собой кровь изо всех сил, он жил. Только ненависть к богам и желание их свергнуть заставляли бороться за жизнь любыми способами. Ненависть внутри горела, поджигала потухшую от неудачи страсть и заставляла начать все с начала. Он никогда не признается и сам себе в том, что там, в мыслях, мелькала еще одна причина гореть своей идеей. Та причина отгонялась в самый дальний угол как странная слабость, как ошибка в расчетах, портящая всю картину. Дотторе всегда считал, что лучше сбежать, чем сдаться. Лучше хвататься за последнюю возможность изо всех сил ради великой цели, ради науки, ради нового мира. Именно поэтому он и сбежал. Ему не важны были принципы и гордость — ими славились герои. Героем он не был никогда. А потому он затерялся в Тейвате без каких-либо опознавательных знаков, смешался в огромной толпе незнакомых лиц, растворился, залег на дно так, чтобы все поиски были напрасны, дабы обрушить свой удар с новой силой. О том, что он жив, не знали даже коллеги. Знала лишь Царица. И знал Панталоне.

***

Лоне всегда ценил свою гордость. Потому и с того самого вечера он все старался позабыть о Дотторе скорее. Все свое время растрачивал на работу или на сон, старался не оставлять свободного пространства вокруг, все чем-то заполнял невидимую пустоту. Вязкие дни сливались в недели и превращались в одно целое вязкое нечто. Сегодня мало отличалось от вчера, да и завтра выходило совершенно таким же. Дворец пустовал, даже почти все предвестники по делам разбежались. Оставалась только глухая тишина и морозный ветер, жестоко воющий за окнами. В голове постепенно блек чужой образ и безумный взгляд, и все воспоминания больше походили на вымышленную фальшивку, чем на реальность. Лоне все чаще думал о том, что он просто сошел с ума. Мысль о том, что все это было галлюцинациями, походила на правду больше, чем то, что поселилось паразитом в его голове. Все было, как и всегда — Панталоне днями занимался отчетами и рассматривал чужие проекты, пока внутри разрасталась такая привычная ненависть, ставшая уже почти что родной. Нет, он не ненавидел свою работу. Это чувство он испытывал к богам и к некоторым людям, к вещам, которые стояли в основах мироустройства. К тому, что он не в силах был изменить. Впрочем, ненависть грела душу сильнее, чем пустота. За окном непроглядной стеной шел снег, а луна светила еще ярче, чем обычно, отчетливо свидетельствуя о чужой неудаче всему миру. Ее свет пробивался даже сквозь тучи и мягкой тенью проступал в комнату, окутывал все пространство. А Делец все еще корпел над бумажками, не вставая из-за стола битый час. Гробовая тишина нарушалась лишь шуршанием бумаги и едва слышным тиканьем часов. Глаза уже едва различали цифры от букв, усталость наваливалась на предвестника все сильнее, сбивая всю оставшуюся волю сильными порывами. Мысли путались, даже собственное дыхание мешало. И настольная лампа светила слишком ярко, хотя вся комната оставалась в полумраке. Вот уже несколько минут он смотрел сквозь лист, отчаянно пытаясь сконцентрироваться на предложении. А потом вдруг он резко замер. Чье-то тихое присутствие нарушило мыслительную цепочку, перекраивая все пространство вокруг, создавая колебания в застывшем воздухе. Лоне не смог дальше игнорировать стоящую на пороге фигуру. Что-то внутри подпитывало его странные ощущения и просто кричало в тревоге. Чем ближе он подходил, тем сильнее был ошеломлен, ведь убеждался он в той вещи, которая меньше всего походила на правду. Панталоне мало чем можно было удивить, он мог бы предугадать почти что все на свете, но только не это появление посреди ночи. На лице зависло хмурое выражение, а понимание чего-либо вообще исчезло. Ведь прямо сейчас перед ним стоял Дотторе. Прогоревшая ставка, которая во всех списках уже была так далеко, что проще было не искать. Неудачное вложение. Не только денег. Лоне все боролся со своим разумом и глазами: разум кричал о том, что этого быть не может, что он выжил из ума окончательно, что его человеческий мозг не способен справиться с этой жизнью, а глаза твердили совершенно обратное, ведь они ясно вглядывались в такие знакомые, но уже затертые в памяти черты лица. Панталоне совершенно не знал, как ему реагировать на это, кажется, он просто стоял и ждал, пока мираж перед глазами рассеется, и наваждение пройдет, удивление сменится облегчением, а после — уже привычной скукой, ведь именно так и должно быть. Понятно и привычно, совершенно бездушно, но правильно. — Здравствуй, Панталоне, — чужой взгляд все так же, как и раньше, впивается в него, а от этой его ядовитой улыбки становилось тошно, она больше всего кричала о реальности всего происходящего. — Ну что же ты, не рад возвращению своего друга? — Я уже было думал, что все мои инвестиции в тебя прогорели, — выражение лица Лоне становится совершенно нечитаемым, как это и было почти всегда. Он пропустил Доктора в свои покои, пока в голове отчаянно пытался распутать мысли. За все это время ему не прилетало ни единой весточки, ничего, совершенно ничего. Панталоне начинало казаться, что никакого безумного ученого не существовало и вовсе. Только, вот незадача, документы не подменишь, а они все твердили обратное. Тогда стало легче думать, что он умер, стало легче не думать о нем вовсе. Ведь каждая мысль превращалась в вечную дилемму о том, как они оба должны были поступать, о том, как было нужно им. Рана постепенно затягивалась и лишь иногда сочилась воспоминаниями. А теперь вдруг Доктор заявляется на порог его покоев как ни в чем не бывало. А потому, вопреки всему, Лоне не радовался его возвращению. Оно приносило только больше смуты в голове и боли, больше нестабильности. Он уже привык жить с пустотой внутри, зачем же ему вновь перекраивать себя? Зачем вновь раздирать в кровь зажившую сквозь боль и терпение рану? Мысли о Докторе паразитировали мозг и не давали совершенно никакой пользы — он не привык к такому. Так не должно было быть. Уделять хоть долю своего драгоценного времени кому-то было для него чем-то совершенно непозволительным. Дотторе вдруг метнулся к шторам и резко задвинул их, закрывая напрочь ими весь лунный свет, пробиравшийся в покои. Он передвигался по чужим покоям слишком уверенно, будто бы и не исчезал вовсе, будто бы совершенно ничего не изменилось. Только была в нем какая-то отстраненность от мира всего. Он по-прежнему слишком хорошо помнил каждый уголок этой комнаты. Но только ли комнаты? — Отчего же ты пришел? — голос Лоне звучал тихо, даже слишком для всей той ярости, что поднималась внутри. Ядовитые слова безжалостно слетали с губ, и ему сейчас совершенно не хотелось быть вежливым. — Все-таки решил не умирать? Дотторе принимал внутрь каждую каплю яда, сочащуюся из этих слов, из этих губ, тепло которых навсегда засело воспоминаниями в голове, не отводя взгляда от Дельца. Изучал его лишь внимательнее, склонив голову набок и наблюдая за каждым движением, каждой эмоцией. Он фиксировал мельчайшие признаки запущенной реакции, мысленно считая, когда же она уничтожит его самого. — Звучит как упрек, — голос Дотторе немного осипший и уставший, почти что безжизненный. Казалось, будто бы он раздавался только в приказах и пафосных речах, и теперь едва ли мог звучать обычно, постоянно желал сорваться. — О, это он и есть, — Лоне подошел ближе, тяжелым взглядом обжигая чужое лицо. — Или ты рассчитывал, что я встречу тебя словами восхищения? Спросить, как прошла твоя великая миссия? Поздравить с провалом? Последние фразы слишком тяжелым грузом повисли в воздухе. Взор алых глаз помутнел, опустился вниз, пылая гневом от правдивых речей. Слова прошлись, как назло, точно по больному месту. Эксперимент не удался. Он не возвысил Дотторе и не изменил реальность. Боги все так же сидели на верхушке и руководили всем Тейватом, а он вновь стал обычным человеком, живущим в ограничениях собственного тела. Он остался наравне с Лоне. И от этого осознания по телу разошлось волнами облегчение и боль, смешавшиеся воедино. Облегчение было унизительным, поразительно сильным и таким эгоистичным. Как он мог спокойно выдыхать, когда его эксперимент провалился на самом последнем этапе, когда еще чуть-чуть — и успех воссияет, великая цель исполнится. Но «почти» было недостаточно для того, чтобы эксперимент считался успешным. Доктор выглядел устало и потрепано. В волосах — запах ветра, слишком теплого для снежной, в глазах — отражения неудачи. Где-то виднелись ушибы и раны, уходящие глубоко под одежду. Но, все же, это был он. Привычный, не изменившийся до неузнаваемости, не вознесшийся над всем миром. Не ставший богом. Не ставший предметом их общей ненависти. В воздухе рядом с ним витал запах металла от свежих ран и медикаментов. Слишком знакомо для того, чтобы быть чужим. С виду он казался таким же, как и всегда — спокойным и рассудительным. Но что-то в его слишком прямой осанке выдавало напряжение, которое так некстати окутывало все тело, выдавая предвестника. — Почему ты молчишь? — Лоне подошел слишком близко, расстояние между ними до ужаса ничтожное, такое, что лгать было совершенно точно нельзя. Глаза в глаза, и взор так настойчив и пристален. — Где твой доклад, Дотторе? Где новый мир, переворот и свергнутые боги? Вздох Дотторе слишком тяжело раздался в тишине. Он прикрыл глаза на мгновение, будто бы не желая, чтобы в них прочти ту усталость и тень поражения. А потом вдруг снова устремился взглядом в чужие глаза. Словно смирившись с тем, что перед Лоне ему ничего не поможет. Или с тем, что Лоне и так уже все давно увидел и просчитал наперед. Он видел все, он знал обо всем. Перед ним совершенно не было нужды закрываться за маской. — Эксперимент не завершен, — наконец выдал он хоть что-то, отличное от молчания. Дотторе все не хотел ставить крест на своей идее, клялся самому себе, что все исправит, что придумает что-то новое. Именно так он и поступал всю свою жизнь. — Конечно. Как это похоже на тебя, — Панталоне едва ли удержался от усмешки, и губы его растянулись в болезненной улыбке. Гордость держала эмоции Лоне в узде, не давала ему накинуться на Дотторе с кулаками и рассказать ему все то, что он чувствовал в тот момент, когда тот ушел. Нет-нет-нет, он ни за что в жизни не признался бы в своей слабости. Глаза болели и пекли от бессонницы и ярости, но больше всего он ненавидел собственную слабость. Одно чужое присутствие и голос разрушали внутри все стены, возведенные за время одиночества. Лоне ненавидел терять контроль над собой и своими чувствами. И ненавидел тот факт, что облегчение было сильнее гордости. А желание коснуться — сильнее желания наказать. Гордыня его ядовитой змеей извивалась, шипела в предсмертных муках. Лоне выдохнул и вдруг подошел еще ближе, будто бы испытывая самого себя на прочность. Сколько еще выдержит его гордость? В какой момент она разлетится в щепки, да так, что не соберешь? Между лицами осталось пару сантиметров. Дотторе все глядел на него, не смея двинуться и на миллиметр, будто бы страшась спугнуть хрупкую бабочку, приблизившуюся к нему по нелепой случайности. И Панталоне убрал это ничтожное расстояние, что разделяло их. Губы столкнулись сначала совсем невесомо, будто бы проверяя, не рассыплется ли мираж. И лишь удостоверившись в реальности происходящего, они схлестнулись грубо и болезненно, а укусы обожгли яростью. В поцелуе сквозили тоска и одинокие ночи, наполненные пустотой и бессмысленными отчетами, безумная жажда наказать и больше не отпускать, нелепое облегчение от чужого возвращения. Пальцы опустились на ткань чужого плаща и сжались сильнее, будто бы страшась, что безумец исчезнет. Дотторе замер лишь на миг, кажется, обомлев. В другую секунду он стал целовать Лоне так же жадно и отчаянно, ловя чужие губы и сбившееся дыхание, вбирая в себя каждую его эмоцию. Движения его уверенные и глубокие, руки опускаются на талию Панталоне, скользят выше, прижимая его тело к себе ближе. Вес чужого тела, чужое дыхание, знакомый вкус губ обрушились, подавляя напрочь последние остатки контроля. В знакомых губах Дотторе вновь находил себя. И колкость, и гордость, и ненависть. Движения языка говорили яснее, чем слова, и затрудненное дыхание вовсе не мешало им изъясняться. Лоне целовал его так жадно и отчаянно, наконец находя выход всем чувствам, копившимся внутри, в этом безумном поцелуе. Он снова находил опору в этих руках, снова тянулся ближе и распалял чужую жадность. Но вместе с этим оставлял на чужих губах алеющие укусы за то, что все случилось именно так. И Дотторе принимал каждый его укус с той же жадностью, с какой еще тогда принимал его доверие. Он был одержим Лоне совсем не меньше, чем наукой и экспериментами. Он находил в нем еще один эксперимент, малоизученный и хрупкий, но такой прекрасный, почти совершенный. Только прикоснешься к нему — и тот распадется на спектр, не оставив после себя прежнего, всегда единого понимания. Дыхание сбивалось, и воздуха им не хватало, но поцелуй становился лишь напористее, безумнее. Никто из двоих не отстранялся. Дотторе прижимал его к себе, совершенно не оставляя возможности отстраниться, впиваясь пальцами в спину Лоне. А тот не отставал, так же крепко прижимал Доктора к себе, обвивая шею руками. Кончики холодных пальцев Лоне ощущались слишком четко на горячей коже. Дотторе желал лишь этого знакомого холода, от которого промораживало до костей слишком приятно. Губы продолжали соприкасаться короткими, обессилевшими движениями, будто бы оба все никак не могли решить, где именно нужно остановиться. Дыхание сбилось окончательно, и в комнате, скрытой от лунного света, было слышно только его. Хриплое и тяжелое дыхание, такое громкое для мертвой тишины ночи. Лоне смотрел на знакомое лицо совсем близко, где-то в зоне чужого дыхания и жара кожи, вглядывался в черты лица и припухшие губы, в безумные глаза, вмиг потерявшие весь холод и расчетливость. И все дни, проведенные в раздумьях, вся боль вдруг стали ничтожными и жалкими в сравнении с теплом чужих губ и дыханием, скользящим по лицу. — Какой же ты все-таки мерзавец, — слова тихо, на выдохе вдруг слетели с губ Лоне, так мягко, так странно тепло. — Знаю, знаю, — прозвучало в ответ так уверенно и спокойно, наверное, лишь потому, что он и в самом деле знал. Оба остались на безопасном расстоянии, не смея и мечтать о большем, чем одном поцелуе. Пора было действительно заняться делами, а не играть в их неудавшиеся отношения. Как минимум, работа всегда будет продолжать сводить их вместе снова и снова до тех пор, пока один из них не погибнет. Нарушая хрупкую тишину, Дотторе медленно начал свой рассказ, перескакивая с одного события на другое, повествуя так фанатично и вовлеченно. Он, считай, кричал о том, что у него почти получилось. Сбивчиво перебирал вслух новые варианты продолжения своего эксперимента. Он совершенно не желал останавливаться, неудача только разожгла его энтузиазм вновь. Единственная неприятность, как казалось, заключалась в том, что нужно было залечь на дно. Почти что все думали, что он умер. Исключениями стали Царица и Панталоне. И, если с первой все было понятно, то второй… Кажется, тоже не вызывал вопросов, ведь идти Дотторе было больше не к кому. К кому, если не к Лоне? Он доверял ему больше всех. Любой другой предвестник так и жаждал его подставить, дабы избавиться от способного конкурента, ненавистного еретика. Так что и сейчас Доктор был готов доверить лишь Панталоне свою самую главную тайну. Ведь если кто-то узнает о том, что он жив, эффекта неожиданности не случится. А сейчас он рассчитывал лишь на успех. Не мог провалиться во второй раз, не имел права на такую ошибку. Она бы с большей вероятностью стала последней в его жизни. — Я выделю тебе место для новой лаборатории, скрытой, — лицо Панталоне теперь как маска, совершенно отстраненное, лишенное человеческих эмоций. Будто бы он говорит о самом обычном отчете. — И составь список оборудования, которое тебе будет нужно. Дотторе хотел было что-то сказать, но его собеседник развернулся и снова принялся возиться со своими бумажками. Он понимал, почему. И не осуждал. Наоборот, даже был благодарен за то, что, даже после всего, Лоне находил в себе силы помочь ему вновь. А потому и не ждал чего-то большего. В покоях воцарилась мертвая тишина. Делец занялся работой, и только шелест бумаг разрезал тишину лишь в коротком мгновенье. Дотторе молчал. Обычно он говорил слишком много, слишком часто заводя длинные монологи, лишь иногда прерываемые другим собеседником. Но то было обычно, то был пьедестал. Сейчас он в грязи собирает себя по осколкам. Сейчас тишина вокруг вьется ядовитой змеей. Сказать было совершенно нечего, в голове — бардак, там вероятности не складывались, все планы затерлись, там в каждой строке нашелся бы пропуск. И взгляд его перешел в опустевший, не в силах дальше как будто гореть. Ведь его в темноте никто не увидит, никто не узнает, что он тоже устал бороться с богами, когда весь прогресс обращается ровно в ничто. И раны на теле тому подтверждение. Тупая боль напоминала о поражении каждый момент. Пальто тяжелым грузом опустилось на вешалку, а бесполезное, ноющее от боли тело опустилось на чужую кровать. Лишь голова прикоснулась к подушке, как легкие болезненно заполнило знакомым запахом чужих волос. Дотторе устал после долгой дороги, а оттого и взгляд бессмысленно завис на силуэте Лоне. До смерти сильно хотелось спать, провалиться в бесконечную пучину сознания и смутных снов и просто отдохнуть, пока легкие заполнялись сладкой болью. Силуэт расплывался все сильнее и сильнее до тех пор, пока и вовсе не превратился в пустоту. Пусто было везде: перед глазами и в мыслях. Будто бы все это было мороком, и он лежал глубоко в земле. Лишь потом сквозь сон стало что-то ощущаться. Холод комнаты вдруг стал промораживать кости, и лишь иногда участки кожи получали короткие порции тепла. Дотторе проснулся, устремив пустой взгляд в потолок. Теперь стало ясно, что происходит. Те порции тепла были бинтами, быть может, лишь иногда легкими прикосновениями к коже. А рубашка лежала на полу, кое-где пропитавшаяся кровью. А Панталоне сидел рядом и бережно заматывал слоями бинтов открытые раны. Увидев Лоне, сонный мозг отчего-то не захотел противиться помощи. Лишь снова погрузился в сон. Наверное, уставший разум считал, что он в безопасности. Впрочем, ведь так это и было?

***

Новая лаборатория была куда скромнее предыдущей. Но эту они обустроили вместе, лишь они вдвоем. Дотторе метался воодушевленно из одного края комнаты в другой, решая, где разместить оставшиеся приборы. Панталоне сидел в его кресле и отмечал у себя поставки. Вокруг постепенно возводились стены нового храма науки. В полном отчуждении от всех остальных. В изоляции от всего мира. В помещении витала на удивление приятная атмосфера. Отчего-то Панталоне было здесь спокойно, даже приятнее, чем в своих покоях. И хотя он всячески бранил Дотторе, чувство комфорта в его присутствии нельзя было вытравить из внутренних ощущений, его нельзя было забыть и убрать, вырвать с корнем из мыслей. А потому и оставалось лишь смириться. Панталоне никогда не простит Дотторе, никогда не забудет того, что он совершил. Он не из тех, кто вообще забывает хоть что-то. Но едва ли это помешает ему вновь сблизится с Доктором. Он из тех, кто будет продолжать отравлять себя каждый день медленнодействующим ядом, понимая, что в один момент он все-таки отравится. Он готов был вкушать сладкий вкус яда и наслаждаться эффектом. Ощущать понимание рядом, быть собой и не сдерживаться в выражениях, не прятать мысли в угоду рамкам приличия. Нездоровая привязанность не отпускала, не давала продолжать жить дальше, забыв все, что было. Зная, что единственный, кто его полностью понимал, вернулся, Панталоне совершенно не мог держать дистанцию. — Лоне, — слова раздались слишком близко — то ли Дотторе подошел слишком тихо, то ли Панталоне не заметил его за делом. Доктор наклонился к нему в ожидании, когда же на него обратят внимание. В следующее мгновение Панталоне повернулся, опустив на него пристальный взгляд, выжидающий продолжения. — Лаборатория вышла неплохая, теперь я снова смогу преступить к разработке эксперимента, — из-за того, что Дотторе подошел близко, а Делец повернулся к нему и сверлил взглядом, расстояния между ними почти не осталось. — Пропадешь из вида снова — я тебя убью, — слова слетели с губ слишком спокойно и слишком серьезно, так, что сомневаться в них не стоило. Дотторе вспомнились моменты, когда он был почти что на грани смерти. И умирать ему, определенно, не хотелось. После этих моментов жизнь ощущалась ярче. Близость к смерти обостряла хоть какие-то остатки от эмоций. А потому он решил больше не медлить. Непонятно, как окончится его новый эксперимент. Доктор потянулся к Панталоне, и губы соприкоснулись в невесомом поцелуе. Этого ему было мало. Язык с нажимом огладил чужую губу, пальцы в холодной коже перчаток опустились на подбородок и точным движением приоткрыли рот. Взгляд Панталоне нашел его мгновенно. Смотрел он с каким-то вызовом и пожаром в глазах. А потом притянул Дотторе к себе ближе, мертвой хваткой цепляясь за светло-голубые пряди волос. Поцелуй стал совсем диким, оба они не могли остановиться, наконец-то дорвавшись до желанных губ. Оба в безумном порыве заново изучали границы друг друга и испытывали их на прочность, заново запоминали вкус губ. Дотторе нравилось еще больше то, как Панталоне яростно хватался за него, кусал, совершенно не жалея. Кажется, впервые с ним обращались столь своевольно, нарушая всевозможные его границы. Панталоне разорвал поцелуй и с вызовом взглянул еще раз на Дотторе. О, он знал, чего тот добивается. И он с радостью даст ему то, что он хочет, только сделает это совершенно по-своему. На влажных губах проступила лукавая улыбка. Делец лишь кончиками пальцев толкнул Доктора назад, так, чтобы тот наткнулся на диван. Дотторе не нужно было повторять дважды, он расселся на диване и поманил Лоне к себе. В комнате вмиг стало на несколько градусов жарче, даже с учетом того, что за окнами температура стремительно опускалась к вечеру. Вес Панталоне решительно опустился на чужие колени, теперь предвестник свысока смотрел в алые глаза, приподнимая подбородок навстречу своим губам. Сердце сбилось с ритма, а разумные мысли вытеснили мягкие губы Доктора и горячий язык. Поцелуи становились все настойчивее, прерывались они лишь короткими вдохами, которые лишь слегка помогали восстановить сбившееся дыхание. Они делили одно дыхание на двоих вновь. Лоне не мог определиться, целовать ему проклятого Доктора, или кусать его губы до крови, потому и смешивал поцелуи с укусами, стараясь взять у него все и сразу. Становилось все жарче и жарче, оба стянули друг с друга весь верх, остались только брюки, которые уже совсем не скрывали возбуждения. Лишь сначала обоих обдало отрезвляющим на мгновение холодом — в следующий момент его заменил жар чужого тела от близкого соприкосновения. Кожа к коже, губы к губам. Рука Лоне соскользнула с плеч и прошлась ниже — с губ Дотторе сорвался глубокий выдох — ноготь царапнул сосок и прошелся ниже, очерчивая каждое ребро и доходя до пояса брюк. И как бы не хотел признавать Дотторе, он совершенно не хотел расставаться с этими ощущениями. Шелковистые волосы Лоне, скользящие меж пальцев, огонь безумия в глазах, мягкая кожа, изящное тело, сама манера поведения, сама суть этого человека — всего этого ему не хватало. Пальцы прошлись по позвоночнику, пока губы опускались на шею, оставляя едва заметные укусы, которые покрывались поцелуями. Влажные следы на коже обдавались прохладным воздухом и чужим дыханием, но лишь на секунду — в другую на кожу опускались горячие губы. У Панталоне с губ срывались тихие вздохи, но он лишь прижимал Дотторе к себе сильнее, не оставляя ему возможности отстраниться. А кожей чувствовал, как чужие губы расплываются в довольной улыбке, прижимаясь к коже и сводя его с ума. Поддаваясь порыву, Панталоне соскользнул с чужих колен и разместился на диване, потянувшись к такой ледяной сейчас металлической пряжке ремня. Чем меньше становилось одежды на Лоне, тем сильнее виднелась жажда в глазах Доктора. Светлые бедра полностью обнажились, и ничем не скрытый возбужденный член привлекал чужое внимание. Теперь уже Панталоне поманил его к себе пальцем, пока Дотторе впивался в него потемневшим взглядом. Здравый смысл покидал голову, и оба они уже смотрели друг на друга сквозь непроглядную пелену влечения, опьяненные влиянием друг друга. — Отсоси, — голос Панталоне звучал немного хрипло, растворяясь полушепотом в помещении. Но настойчивый тон не терял от этого своей силы. Сейчас казалось, что кроме этого голоса вообще ничего не существовало, он в фокусе, все остальное — мутная бредь. — Это приказ? — взгляд Доктора метался то к чужим глазам, то к возбужденному члену, иногда зависая и смотря слишком пристально. Кажется, в его взгляде появилось что-то новое, непривычная заинтересованность. Кадык на шее опустился и поднялся вновь, Делец смотрел за его реакциями, мысленно помечая каждую из них. — Просьба, — обоим было очевидно, что это чистая ложь. Приказ в чистом виде. Но факт этот едва ли волновал кого-то из них двоих, лишь разжигал огонь внутри сильнее. Глаза Дотторе прищурились, будто бы он оценивал что-то в своей голове. А после он все же опустился на пол, на колени перед Лоне. Поза была весьма непривычной: обычно перед Доктором опускались на колени подчиненные, моля о пощаде. Сейчас этот безумец на коленях перед Лоне, как перед алтарем. И алтарем тем было изящное тело, по-своему хрупкое, откровенно-прекрасное. Пальцы впились намертво в бедра, оставляя на светлой коже красные следы, обжигая жаром, а следом на кожу стали опускаться укусы. Язык шел выше, и горячее дыхание приятно опаляло член. Будто бы в нерешительности он оттягивал момент. — Приглашения ждешь? — в интонации послышалась легкая усмешка, слишком приятная, отдающая самой сутью Панталоне. — Жду, когда ты перестанешь мной командовать, — снова абсолютная ложь, такого он не ждал, с Лоне все его личные границы стирались и превращались в нечто ненужное. Дотторе наконец решился и широко провел языком по члену, ощущая на нем все выступающие вены. На лице его не проступило ни единого признака отвращения, он лишь прикрыл глаза, и повторил движения, точно пытался прочувствовать каждое ощущение, что-то понять. Панталоне выглядел крайне довольно, он наблюдал за нерешительностью Доктора. Думать, от чего та возникла, он был не в состоянии, оставалось лишь следить за чужими эмоциями, и они, определенно, говорили многое. Панталоне, не получая достаточного удовлетворения, запустил руку в чужие волосы, мягко направляя его ближе. Тот послушался, обвел головку члена языком и медленно запустил в рот. Дотторе играл с ней языком и опускался немного ниже, впиваясь жадным взглядом в приоткрытые губы Лоне, с которых сорвался несдержанный тихий стон. Дотторе опускался на член ниже, принимал его глубже, помогая себе руками. От прежней нерешительности не осталось и следа, прикрытые глаза и в край сбитое дыхание были тому свидетелями. Панталоне сходил с ума медленно, но верно, непонятно, от чего больше — от вида такого Доктора, или от самого ощущения горячего языка на своем члене. Ему безумно нравилась такая игра, когда подчиняются теперь его правилам. Когда Доктор смотрит на него с такой жадностью и плохо скрываемым желанием, что от взгляда одного сгореть можно. По подбородку Дотторе стекает слюна, и он щурится, но не останавливается, продолжает двигаться, заглатывая член глубже, почти до упора в горло. Он не отстраняется, лишь закрывает глаза, подавляет рефлексы, фокусируясь лишь на том, как член его Лоне скользит по языку, на том, как прекрасные стоны заполняют пространства комнаты. Дышать становится труднее, но он ускоряется в темпе, одной рукой сжимая до боли чужое бедро. Лоне близок к тому, чтобы кончить, в глазах ни одной разумной мысли, в голове — мысли о Докторе. Влажный рот обхватывает его член, шершавый язык оглаживает каждую вену, светло-голубые пряди мешаются и падают на лицо, а Лоне все собирает их сзади и держит, едва ухватываясь дрожащими руками за них. Он затерялся в собственных стонах и в удовольствии, безумие бьет через край, и ему критически не хватает Дотторе ближе, ему жизненно необходимо, чтобы каждая клеточка тела слилась с ним, чтобы никакого расстояния между ними не осталось впредь. Лишь потому он оттягивает Дотторе за волосы, не давая ему довести задуманное до конца. Он стирает слюну с его подбородка и губ, пока алые глаза горят огнем бешенного желания. Доктор снова перехватывает контроль, нависая над Панталоне всем телом. Волосы щекочут лицо, и он сгибает ноги Лоне в коленях, целует, попутно ища что-то в кармане. Лоне мычит в поцелуй, прикусывает губу, тянет за волосы ближе, возбуждается еще сильнее от осознания того факта, что Дотторе уже знал, к чему все это приведет. Он выгибается, едва ощутив, как смазанный палец проходится по отверстию, еще даже не проталкиваясь внутрь, лишь дразня, играя. Он забыл, как это ощущается. Он почти забыл уже совершенно все. Палец проталкивается внутрь даже не полностью — слишком узко, а Панталоне едва отрывается от чужих губ, смотрит в глаза мутным взором, ощущая привычно-непривычное растяжение мышц. Мутная проекция прошлого накладывалась на настоящее, восполняя весомые пробелы в памяти, и он понемногу начинал сходить с ума. Он вряд ли вымолвил бы слово, но те едва ли были так нужны. Дотторе медленно как-то аккуратно растягивал отвыкшие мышцы, всматриваясь в глаза, потерявшие рассудок. Руки Лоне скрещены за его спиной, его дыхание гуляет по губам — Лоне задыхается. Пальцы Дотторе слишком прекрасны сейчас, они движутся в размеренном темпе и проходятся по простате, они растягивают отвыкшие мышцы, возвращают забытые ощущения. И ему вновь кажется, что он слишком близко гуляет по той грани, сгорая от возбуждения, стараясь не предать тело огню. Губы Дотторе вкупе с пальцами движутся по его телу, оглаживая кожу и попадая по эрогенным зонам, они доходят до соска, и к ласкам подключается язык, обводя его по кругу. Становится слишком хорошо, откровенные стоны слетают с губ Лоне, ногти в порыве царапают спину. Пальцы покинули тело, и ощущения на секунду перестали затуманивать разум, появилось несколько секунд на то, чтобы отдышаться. Лоне воспользовался этими секундами по-своему. Он потянул Дотторе за руку к дивану, а сам лихо устроился на его коленях. Лицо Доктора близко-близко, их тела почти что сплетаются воедино. Лоне привстает и направляет его член внутрь. Головка лишь едва начинает входить, слишком медленно, так, что каждый миллиметр становится ощутим, тугие стенки плотно обхватывают. Лоне закрывает глаза, а на веках мелькают звезды, и тело прожигает жаром изнутри. Он плавно опустился на член ниже принимая его в себя окончательно. Член пульсирует внутри, и приходит ощущение позабытой наполненности. Дотторе впился в его губы поцелуем, жадным и ярким. В безумии своем он едва ли сдерживался, оставляя укусы, пылко выдыхая едва заметным стоном в губы. Он обвивал его за спину, будто бы давая опору в своих руках. Лоне начал двигаться плавно и размеренно, едва приподнимаясь с члена и опускаясь на него вновь. Толчки медленные, но глубокие. И их от этого прошибает током. Оба хватаются друг за друга, как за единственное спасение, оба смотрят глаза в глаза. И ничего, кроме собственного отражения в них не видят. Лоне двигался все активнее, и каждое движение отзывалось тяжестью возбуждения внизу живота, а пальцы мелко дрожали, ухватившись за плечи Доктора. Он забыл, забыл, совершенно забыл, как это ощущается. Забыл, как ощущается, когда весь мир исчезает, и остается один он, его движения, его дыхание. В глазах темнеет, а руки Доктора перемещаются на бедра, и он подхватывает толчки, входит в расслабленное тело, ускоряет темп. Член задевает простату, и Лоне отчаянно выдыхает куда-то в потолок. Дотторе, как завороженный, цепляется за каждую деталь чужого образа: за прикрытые в блаженстве глаза, за спутанные из-за резких движений волосы, за вздымающуюся от частых вдохов грудь. И это все дополняло ощущения того, как жарко обхватывают мышцы его член. Лоне движется на его члене, прядь волос прилипает к влажным губам, очки соскальзывают по вспотевшему носу вниз. Дотторе убирает прядь и заправляет за ухо, поправляет очки. Он вбивается толчками снова и снова, темп уже вышел за пределы медленного, оба они забывали, как дышать. Воздух стал вязким и жарким, все вокруг исчезло, вместе с пригодным для дыхания воздухом. Остались лишь два тела, пребывающие где-то на грани реальность и сна. Лоне дрожит на его члене, обхватывает его сильнее, кажется, еще чуть-чуть — и он кончит. Дотторе мягко надавливает ему на плечи, остановив. Хотелось продлить эту близость на дольше, хотелось бы, чтобы она длилась вечно. Лоне трясет, его колени подрагивают от перенапряжения, от небольшой усталости. Но желание кончить все равно пересиливало все другие ощущения. Доктор подхватил его на руки и усадил на стол. Контраст холодной поверхности и разгоряченной кожи накрыл с головой. Слишком сильно, слишком холодно — мурашки проступили на светлой коже лишь ненадолго. Где-то там, за гранью их мира шелестели бумажки. — Тут твои бумажки, — Лоне тянется к нему ближе, но вместо поцелуя почему-то получат самые бесполезные в этот момент сведения. — Пусть знают, кому я отдаю приоритет, — губы растянулись в кошачьей улыбке на слишком ничтожном расстоянии от лица Доктора. Они снова проваливаются в свой мир, обвивая друг друга, держась крепче. Толчки возобновляются с новой силой, и оба они теряют остатки контроля друг перед другом. Боги, люди — все стало ничтожно перед слиянием тел, перед ощущением чужого тепла. Лоне обвивает его талию ногами, движется навстречу быстрым толчкам и бешенному темпу. Дотторе, как в безумии, всматривается в облик Панталоне, все стараясь отпечатать его как можно ярче, отметить каждую деталь, не упустить ничего. Ни единой мелочи. Рука покоятся на спине, согревая ее жаром, другая — движется в темпе толчков на члене Лоне, все мысли забиты моментом. Стоны срываются с губ, и уже никто их сдерживать совершенно не собирается. Ведь даже томное дыхание они делили на двоих. Оргазм подступил медленно, заволакивая пеленой все видимое пространство. Тело рассыпалось пеплом в жарком огне. Лоне дрожал, изливаясь себе на живот, на руку Дотторе. В ушах звенит, а Дотторе все продолжает двигаться внутри, не смея даже замедлить темп. Панталоне смотрит на Доктора помутневшим взором, видит — тот сейчас тоже грани. Несколько толчков, и Дотторе кончает внутрь с хриплым вздохом. Лоне тянется к нему уставший, втягивает в поцелуй. Глаза прикрыты, губы медленно пробуют вкус Дотторе, совершенно не спеша. Сил совершенно не осталось, и языки сходились плавно, ни одного укуса не последовало. Горячие ладони, спутавшиеся волосы, губы в губы, дыхание тяжелое. На диване лежали два предвестника. И оба они на себя не похожи. Голова Лоне покоится на плече Доктора, распущенные волосы разметались. В уставших глазах не осталось надменности, гордый взгляд исчез. Весь его идеальный облик исчез. Совершенно расхристанный он лежал на чужом плече, позволяя себе лишь в этот момент не думать ни о чем. Дотторе мало чем от него сейчас отличался. Оба они в этот момент существовали вне реальности. В алых глазах красиво плясало безумие. Он все перебирал меж пальцев мягкие пряди чужих волос и молча смотрел на Панталоне, точно видел нечто совершенно идеальное в этой усталости и простоте.

***

Дотторе не терял времени зря. Он принялся за работу, он снова стал думать над новым проектом. Оставить свою цель для него было равно смерти. Только вот после неудавшегося эксперимента он понял одну вещь — его одного не хватает. Против него идут десятки, и дальше будет только больше. И против всех них — он один. Были бы только боги, он бы справился. Но там, где боги, там и путешественник, там и его команда. Он все пытался отложить возможность работать с кем-то. Для Доктора такое было чуждым. Но работа в одиночку с большей вероятностью привела бы его к провалу вновь. Безумные расчеты с резким почерком раскиданы по лаборатории, и он уже уверен в том, что в одиночку он обречен на неудачу. Новые идеи в этом направлении заходили в тупик, и он начинал искать выход вновь. До тех пор, пока не понял, что выхода в этом направлении уже нет. Он уже проиграл в одиночку. Тогда лишь Дотторе стал допускать мысль о том, чтобы работать с кем-то. Чтобы разделить свой эксперимент с союзником. В таком исходе вероятность на успех стремительно росла. Дотторе знал, кому предложить кандидатуру союзника. Но все оттягивал этот момент, рассчитывая на то, что все-таки он сможет справиться в одиночку. Не сможет. И факт этот был настолько абсурден, даже очевиден. Каким бы гением не был он, каким бы безумным и беспринципным он не был, необходим был союзник. Даже с тем условием, что во всем Дотторе привык полагаться лишь на себя. Одного безумца не хватало. Нужны двое. Доктору не нужны были пешки и расходный материал, он не нуждался в ассистентах и подчиненных. Ему был необходим лишь равный, тот, кто не осудит его методы, тот, кто мыслит так же. И в мыслях он перебрал всех предвестников, всех умнейших людей Снежной. Не подходил никто, кроме одного. Подходил только Панталоне. Тот, кого он меньше всего по самым нелепым причинам хотел отправлять на риски. Слишком большой шанс того, что они оба умрут. Или умрет один из них. Дотторе сидел битый час и думал. Думал об этой безумной идее — рискнуть всем. И натура его была такова, что он решился пойти на тот риск. Лишь мысленно пообещав себе не допустить провала. Лоне приходил к нему в лабораторию часто. Кажется, почти каждый вечер. Лоне был единственным, с кем он вообще сейчас держал связь. Для всех остальных Доктор остался лишь воспоминанием. Вот и сейчас время подходило ближе к вечеру, и в коридоре послышались чужие шаги. И вправду, то был он. Панталоне выглядел снова идеально, на все сто соответствуя образу величественного предвестника. Лишь снежинки, запутавшиеся в прядях волос, говорили о том, что он действительно обычный человек, не бог, вмиг материализовавшийся в пространстве. — Опять весь день возился со своим экспериментом? — он оглядывает безумного ученого в окружении всех перечеркнутых со злости бумаг и понимает, что, кажется, дела идут плохо. — Что случилось? Дотторе молчит, снова бегло оглядывает все черновики, переводит обезумевший взгляд на Панталоне. Он всегда становился таким, когда был чем-то одержим, когда всю голову заполняли одни лишь неиссякаемые идеи. — Мне нужен союзник, — алые глаза сумасшедше впиваются в Панталоне, так, что теперь он не отпустит ни самого предвестника, ни эту идею. — Тебе нужен я? — он наклоняется ближе, так, чтобы глаза их находились на одном уровне. Дотторе уверенно кивает, и на губах его проступает странная улыбка. Та была от уверенности в том, что Панталоне ему идеально подходил. Панталоне подсел к Доктору за стол, незаметно разглядывая смятые черновики. На них было криво выведено «Панталоне», а потом перечеркнуто крест-накрест. Дотторе все говорил и говорил, а Лоне где-то соглашался, где-то в открытую критиковал. А где-то даже успевал указывать на ошибки. Он прекрасно обдумал каждый риск, каждую деталь, соглашаясь быть союзником Дотторе. Он понимал, что, вероятнее всего, кроме него самого, союзников на стороне Доктора сейчас не будет. Но, разве, было ли это причиной? Причиной отказаться от великой цели, к достижению которой они шли годами. Нет, не было. Панталоне верил в то, что в этот раз победа будет за ними. И эту победу они возьмут любой ценой, даже если всему миру придется сгореть в огне.