Sacrifice and Offering

Посему, приходя в мир, говорит: жертвы и приношения Ты не восхотел, но тело уготовал Мне. Белые стены и тишина преследуют в каждой из вселенных. Может, это поезд, а может, больница. Хотя в последнее время Докча просыпается в собственной комнате, даже она ничем не отличается. Безликие поверхности, которые он боится заставлять своими вещами. Тот же беззвучный вакуум, в котором тонет любое ощущение реальности. Стук колёс. Писк мониторов. Тиканье настенных часов. Эти звуки это единственные нити, связывающие его когда-то с миром. Они то сливаются в монотонный гул, то вырываются отдельными резкими аккордами. Докча вслушивается, напрягая каждый нерв, однако смысл ускользает. Остаётся лишь ритм - механический, безжалостный, вечный. Он проводит рукой по краю кровати. Поверхность холодная, гладкая, без единой шероховатости. Как всё здесь. Мысли теперь текут медленно, словно сквозь вязкий сироп. В голове обрывки образов, чужих голосов, воспоминания как он пытается не забыть имена друзей. Они вспыхивают и гаснут, не давая ухватиться за суть. Хотя, скорее сам Докча не позволяет это. Нет ничего страшнее, чем углубляться в воспоминания о белой пустоте. Этот же самый Докча, отказывается от предложений Суен, перекрасить в его комнате уродливые белые стены. Всегда был склонен к самосаботажу. Всегда был склонен к аутоагрессии. Всегда был склонен напоминать себе о пережитой боли. — Тебе нужно вставать, — голос Джунхека, разорвал вязкую тишину комнаты. — Если ты не позавтракаешь и сегодня, то Суен нас убьёт. Или, что ещё хуже, заставит меня читать её новый роман от корки до корки. Джунхек стоял в дверном проёме, привычно опираясь плечом о косяк. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачные жалюзи, подчёркивал едва заметные изменения: несколько серебристых нитей в тёмных волосах, тонкие лучики морщин у глаз - следы бессонных ночей и частых хмурых раздумий. Эти признаки естественного старения почему‑то успокаивали. Они служили немым подтверждением, что время идёт, жизнь продолжается, а Джунхек больше не регрессирует, как это случалось раньше. Его возраст движется вперёд, внешность постепенно выдаёт взросление, хотя тело, оставалось таким же подтянутым и сильным. Регулярные тренировки не прошли даром. Под свободной домашней футболкой проступали контуры тренированных мышц. Докча невольно сжал пальцы в кулак, ощущая, как слабо подрагивают мышцы. По сравнению с Джунхеком он чувствовал себя тряпичной куклой. Хрупкой, ненадёжной, лишённой внутренней опоры. Воспоминания о первых неделях после комы до сих пор вызывали ледяной озноб. Это питание через зонд, мучительные попытки сделать первый самостоятельный шаг, неловкость рук, забывших, как держать самые простые предметы. Эти эпизоды словно выжгли в его сознании горькое осознание собственной беспомощности. Докча думал о том, как больше не приносит никакой пользы, разглядывая свои бледные, почти прозрачные кисти. Только хлопоты. Только беспокойство для тех, кто его окружает. — Сегодня такой день? — Джунхек шагнул в комнату и аккуратно прикрыл за собой дверь. Его движения были плавными, почти осторожными, как будто он боялся спугнуть невидимую птицу. Хотя Докча, скорее снежинка на которую лучше смотреть издалека. Ведь как только ты её коснешься - она исчезнет, превратится в воду. Вернётся в привычный и короткий водоворот жизни. Докча моргнул, пытаясь сосредоточиться. Обнаружив, что все это время пялился на грудные мышцы Джунхека. О каком именно "дне" идёт речь, он не понимал. Вероятно, состроив особенно выразительную гримасу растерянности. Он без слов дал понять, что совершенно не в курсе, о чём его спрашивают. — Я про те дни, — Джунхек сделал ещё один неторопливый шаг к кровати, — когда ты просто существуешь. Ты не отвечаешь на вопросы, смотришь словно сквозь людей, передвигаешься по дому, как призрак. Ты с нами, но не здесь. В его голосе не было осуждения лишь тихая, упрямая забота, от которой становилось ещё тяжелее. Он двигался вперёд к кровати имея дело с испуганным животным, загнаным в угол. Медленно, без резких жестов, словно давая Докче пространство для манёвра. Хотя окно за спиной выглядело соблазнительно Докча знал, что он не поступит так с друзьями. Больше не поступит. — Я просто задумался, — Докча попытался придать голосу лёгкость, но фраза прозвучала натужно, неестественно. — Не существует никаких "таких дней". Просто вы с Суен… иногда слишком раздражаете. С вами невозможно общаться. Ложь вышла грубой, неприкрытой, но Докча давно научился прятать истинные чувства за маской напускной раздражительности. Он был соткан из миллиона кусочков обмана, и этот диалог стал лишь очередным стежком в ткани его притворства. Джунхек замер на полпути, слегка склонив голову. В его взгляде мелькнуло что‑то неуловимое, то ли грусть, то ли понимание. Хотя Докча уже не уверен, что понимает этого человека. Когда-то он был для него всем, он знал Ю Джунхека как никто другой. Но у всего есть свойство заканчиваться. Человек перед Докчой это совершенно другая личность, с которой ему удалось познакомиться недавно. Джунхек не стал спорить, не стал настаивать. Вместо этого он тихо вздохнул, провёл ладонью по волосам, взъерошивая их. Отчасти, когда вы стали объектом пристального внимания как из-за поношений, так и из-за страданий; и отчасти, когда вы стали товарищами тех, с кем так обращались. Докча только что узнал, что происходит с ним, когда он не может вспомнить день. Будто он потерял какую-то часть воспоминаний и в попытках отыскать их в море знаний, утопал в луже. Были ли это провалы в памяти или ещё что, кажется он существовал в доме в режиме "заводских настроек". По взгляду Джунхека можно было сказать, что тот не поверил, хотя и промолчал. — Твои волосы снова похожи на гнездо. Одному богу известно, как ты спишь. — Джунхек взял расчёску с прикроватного столика и принялся разбираться с колтунами. Это уже не в первый раз, поэтому Докча не удивляется, но это не значит, что его кровь не приливает к голове за несколько секунд. А шея и уши вероятнее всего уже красные. — Бога - нет. И ты это знаешь, как никто другой — В попытках отвлечься от интимной обстановки, Докча решил прокомментировать слова Джунхека. — Если так уж углубляться, то наш бог - ты. Ну, или наша королева цинизма - Хан Суен — Теперь Докче точно нужна минутка, чтобы научиться заново дышать. Ю Джунхек случайно задевает его шею, пока собирает волосы в конский хвост. Ю Джунхек спокойным тоном говорит прямо в ухо. Ю Джунхек назвал Докчу, ради всего святого, богом. Он взрослый мужчина, но со слабым сердцем. Возможно, у него только что развилась тахикардия, иначе он не знает как объяснить то, как собственное сердце Докчи пульсирует, что аж в ушах стучит. Будто оно находится в черепной коробке. Ибо вы сжалились надо мной и в узах моих, и расхищение имения вашего приняли с радостью, зная, что имеете на небесах имущество лучшее и непреходящее. В подобные моменты, Докче хочется чтобы время застыло. Все кажется проще и сложнее одновременно. Существование на грани остановки времени и пространства и в то же время движение между временными линиями с такой скоростью, что ничего не осознаешь. Остановили часы и мир для него, в каком-то смысле. От того, когда жизнь продолжается, утро сменяет ночь и обратно, Докча ощущает спокойствие. Но одновременно испытывает не человеческое желание прекратить всё. Ему не место в этом. Он был наблюдателем и, не то чтобы хочет им оставаться, сколько привык к подобному. Все люди свидетели собственной жизни, но не Докча. Каждую ночь закрывая глаза он думает, что проснется и поймет, что все было не по-настоящему. И вот он снова движется в бесконечно вечное, из раза в раз произнося имена друзей, чтобы не забыть их. Страшно засыпать, ещё страшнее просыпаться. Все вокруг преодолевают страхи и переживания, перестают быть заложниками прошлого или хотя бы пытаются. Но Докча скатывается по спирали из стагнации снова и снова. Не ждёт улучшений, возможно не желает их. — Ты со мной? — Вернувшись в реальность, Докча понял, что Джунхек держит перед ними зеркало, чтобы похвастаться работой. — Ещё немного и ты сможешь заплетать мне такие же красивые косички, как у Ю Мии. — Как только ты начнёшь ухаживать за волосами, так же как она. — Отложив расчёску с зеркалом, Джунхек разлёгся на кровати глядя в потолок. У него тоже было очень много мыслей, свои демоны. Как и у всех. Никто не способен полностью отречься от боли и потерь, которые они перенесли. Но Джунхек старался, так сильно что фактически стал домохозяйкой. Теперь он менее эмоционально закрытый, начал заботиться о людях и принимать их заботу. Старый Джунхек осудил бы нынешнего, хотя в тайне был бы рад за него. Такова его сущность. В трёх путях выживания он был понятен и сложен из множества противоречивых черт. Но в истории Докчи, которую так старалась рассказать миру Суен, фокус внимания сдвинулся на нового главного героя. Джунхека было все сложнее понять - "прочитать". Теперь же, после окончания сценариев, перед всеми предстала самая человечная и настоящая версия Джунхека из всех возможных. В его глазах читалась вся усталость мира, он перенёс столько невзгод. А у Докчи не хватало сил понять, как теперь Джунхек может просто лежать и нежно пересчитывать ребра Докчи через футболку. — Ты очень ласковый последние несколько месяцев. Я такой же взрослый мужчина, как и ты. Необязательно так танцевать вокруг меня — Кожа под одеждой горела, когда Докча говорил это. Но он всегда был таким - отвергни заботу и привязанности, потом будет не так больно все потерять. Суен недавно сказала, что он все ещё смотрит на всех, словно они не настоящие. Эмоционально отрешённо, будто между ними толстая стена. — Ты знаешь почему я так себя веду, я не играю в игры, Ким Докча. Мы не находимся на грани апокалипсиса, больше не нужно защищать свое сердце и бороться. Как ты сам сказал - ты взрослый мужчина, так вот и скажи мне почему я так нежен с тобой? Итак, не оставляйте своего упования, которому уготовано великое воздаяние. Они в самом деле должны обсуждать свое притяжение? Докча не хочет, это будет слишком разоблачающе и уязвимо, даже если все очевидно и находится на поверхности. Есть вещи в которых он новичок, например, романтические отношения. Долгое время они смотрели друг другу в глаза, пока Джунхек не сдался, поняв что Докча так и будет молчать. — Спускайся завтракать в течении десяти минут, иначе я столкну тебя с лестницы на кухню. Я приготовил пельмени — То, с какой силой он хлопнул дверью натолкнуло Докчу только на одну мысль - как она не слетела с петель? — Кто вообще готовит пельмени на завтрак? — Крикнул он. _____ — Я сделал пельмени, чтобы ты наконец-то спустился поесть. Никто ими не завтракает, придурок — Значит, у тебя получилось. Надеюсь, ты меня ещё с ложечки покормишь, а то вдруг не справлюсь — После этой фразы Докча не смог продолжить тираду, потому что он завопил, из-за того, что ему в рот засунули горячий пельмень Джунхек с ухмылкой наблюдал за метаниями Докчи по кухне. Решив попить воды из под крана он совершил ошибку, потому что в этом доме всего один человек отвечает за мытьё посуды, он же и делает это кипятком. Этот же человек стоит сейчас за спиной Докчи и глумится. Бессмысленная ссора закончилась, так и не успев начаться, потому что со второго этажа раздался пронзительный вопль, такой, будто кто-то наступил на хвост самому древнему демону. За ним последовал хлопок дверью, а затем злобный, тяжёлый топот по лестнице. (Вероятно, Суен могла снова устроить апокалипсис, если ее разбудили рано утром) Каждый шаг отдавался в полу, как удар молота по наковальне. Даже Джунхек, обычно невозмутимый, словно вырезанный из камня, слегка напрягся. Его брови дёрнулись, а взгляд метнулся к лестнице. Впервые за утро в глазах мелькнуло нечто, похожее на страх. Докча в свою очередь, был уже не просто напуган. Он был в ужасе. Кровь мгновенно отхлынула от его лица, губы побелели, как будто он увидел призрака собственной смерти. Он начал медленно пятиться к ванной, ища единственный выход. В попытках скрыться, раствориться в кафеле, стать невидимым. — Не смей сбегать, — резко бросил Джунхек, хватая его за запястье. Его пальцы сжались, как тиски. — Ты будешь здесь. Со мной. — Чёртов предатель, — процедил сквозь зубы Докча, вырываясь, но не отваживаясь по-настоящему сопротивляться — Она с нас шкуру снимет. Ты её личная горничная и шеф-повар, а я? Я просто редактор её дрянных романов. Меня убьют первым. А тебя, возможно, пощадят. — Возможно, — холодно парировал Джунхек, не отводя глаз от лестницы. — Но если уж на то пошло, то мне надерут зад за то, что я позволил тебе орать в восемь утра. Так что, придурок, мы в дерьме. Оба. Они замерли, когда на пороге кухни появилась она. — Какого чёрта, вы два грёбаных нахлебника, шумите в моём доме в восемь утра? — голос Суен был тихим в начале фразы и пронзительно громким в конце. Она стояла в дверном проёме, как мстительная богиня из древнего мифа, возможно какого-нибудь бога которого они видели лично. Хотя одежда ее была комичной - огромная серая футболка Хёнсона, растянутая до состояния платья, красные шорты Джунхека, розовые носки, один чуть ниже колена, другой сполз к лодыжке. А на ногах тапочки в виде акул с оскаленной пастью. И всё же никто бы не посмел засмеяться. Потому что в её глазах горел огонь и плясали чертики. — Клянусь всеми дрянными богами Олимпа, — продолжила она, медленно шагая вперёд — я повешу амбарные замки на ваши комнаты, прибью двери гвоздями и начну заклеивать вам рты на ночь. Докча и Джунхек почувствовали, как по коже бегут мурашки. Суен никогда не шутит, когда дело касается ее мести и злобы. Они не сомневались, что через пару дней она приедет домой с амбарными замками и гвоздями. И вероятно с улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Кухня, ещё минуту назад полная напряжённого молчания, теперь гудела. Суен сидела во главе стола, как их палач и судья. Перед ней дымились пельмени и кофе. В глазах больше не читались сонливость или гнев, только холодный расчёт. Докча и Джунхек сидели по разные стороны стола, как обвиняемые на процессе. Ни один не осмеливался взять вилку. И только Джунхек смотрел ей в глаза с нечитаемым взглядом. — Кто вообще готовит пельмени на завтрак? — Суен нарушила тишину знакомым Докче и Джунхеку вопросом, чем спровоцировала веселые переглядывание последних. — Не хочу ничего слышать от людей, которые, без меня питаются как будто живут в бомбоубежище, — Суен хотела что-то возразить, но Джунхек её перебил. — И разве у тебя сегодня нет встречи с сотрудниками издательства, кажется, в девять утра. — После череды очень необычных ругательств, Суен схватила кружку с кофе, ключи от машины из блюдца у выхода и выбежала на улицу. Через окно выходящее во двор, Джунхек и Докча наблюдали, как в своей несуразной пижаме и глупых тапочках, Суен садилась за руль и выезжала со двора, сбив мусорное ведро и задавив пару цветов выращенных Джунхеком. Докча очень громко рассмеялся, чуть не подавившись пельменем. — Как думаешь, в издательстве уже привыкли к вот таким ее выходкам? — Джунхек лишь пожал плечами и улыбнулся. — Докча снова лежал глядя в потолок, слушая тихий гул с первого этажа, где Джунхек наводил порядок. Хорошие моменты, как это утро, бывают. Но это мало что меняет. Потому что он чувствует себя терпимо, пока светит солнце, но когда оно заходит - весь мир вокруг затухает и расщепляется. Тьма начинает поглощать его глубже с каждым днём. Он снова и снова в постели, пытаясь уснуть, не вспоминая ужасы, мелькавшие перед глазами. Пытаясь не слышать мерзкий звук движущегося поезда. Тяжесть всего этого словно сосредоточилась в центре его груди, прижимая его лицом вверх к матрасу, не давая ему убежать от увиденного и совершённого. Затем эта тяжесть внезапно схватила его за голову, запястья, пятки, сердце, и его потянуло далеко от самого себя, утащило обратно во тьму, из которой он думает, он пришёл. Иногда он понимает, что настало время задержать дыхание и позволить себе погрузиться под воду. Все дни шли один за другим, плавно перетекая один в другой, ощущение мира за пределами его разума. Раньше он плакал часто и с силой. Скорее, рыдал навзрыд. Но это было, когда он также мог слышать эти же звуки из комнаты Суен. Через время они прекратились. Теперь и он, лишь изредка, когда просыпается, а подушка испачкана солью, понимает что плакал. Каждый миг наполнен отчаянной человеческой потребностью рухнуть под собственной тяжестью и оплакать всех людей, которых он встречал, все моменты, которые он никогда не вернет и не изменит. В последнее время он старается больше времени проводить с кем-то из друзей. Чтобы не смотреть внутрь себя, потому что то, что он видит, преследует его, это не он, это какое-то существо, которое вселилось в его тело и сделало его своим домом. Бороться с чудовищами, богами и другими людьми, гораздо проще, нежели с самим собой. Все думают и надеятся, что он адаптируется, и он бы рад обмануть их всех таким образом. Но Суен и Джунхек, с которыми Докча живёт, видят его чаще и насквозь. Они знают, что он бежит. Бег от самого себя, от них, от тлеющих воспоминаний, которые контролируют его. Но и этот побег не длится долго, через время он возвращается обратно, словно ждёт наказания за содеянное. Но в той комнате из мыслей и покаяния, только тысячи маленьких версий самого Докчи. Никто не может наказать другого, только истязать и надеяться, что другой частичке его самого хватит воли нанести первый удар. Неизвестно, что будет если это случится, возможно подобную бурю внутри себя, не переживет никакая из версий. Было ли когда-нибудь время, когда он не чувствовал себя так, будет ли когда-нибудь время, когда ему не придется так чувствовать? Ибо невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов уничтожала грехи Как бы Докча не молился неизвестному ему богу, но солнце обязательно сядет. Он чувствует, что ещё немного и придет время тонуть и надеяться - мечтать, хотя это запрещено. В комнате становится все темнее, а сам мир и его краски тускнеют. Стук в дверь выводит Докчу из оцепенения, заставляя заметить насколько стало темно. Вероятнее всего уже поздний вечер, но этот простой вывод сделан исходя из темноты за окном. Так как настенные часы находятся над головой и кроватью, чтобы ему было сложнее в них смотреть. Докче не нравится замечать, как дни сменяют друг друга в неумолимом потоке, а он сам застрял в этих белых стенах. Джунхек заходит в комнату, в одной руке держа подставку с кружкой — Я принёс тебе чай, — он ставит напиток на прикроватную тумбочку и включает настольную лампу — Не смотри так на меня. Для кофе уже слишком поздно, ты снова пролежал здесь весь день, дай хоть вспомнить как ты выглядишь. У Докчи есть много слов, которые он хочет сказать. О том, что Джунхек видел его последний раз, где-то двенадцать часов назад. Или съязвить, что его прокрастинация не порок, раз уж они оба живут за счёт Суен. В конце концов, поблагодарить за заботу. Но рот Докчи будто высох, а язык онемел и прилип к небу. Мысли просто не формируются в устную речь. Ему нужно какое-то время, чтобы прийти в себя. Джунхек, в свою очередь, никак не комментирует затянувшееся молчание. Он присаживается рядом, а его рука, будто рефлекторно тянется к лодыжке Докчи. Джунхек обхватывает ее своей ладонью, которая покрыта шрамами из-за битв и мозолями от меча. Большой палец вырисовывает круги. Всё тело Докчи напрягается так, как он не был уверен, что оно способно. Они смотрят друг другу в глаза, до тех пор, пока конечности не расслабляются. Когда для Джунхека стало нормальным прикасаться к другим людям? Докча не помнит конкретный день или какой-то определенный переломный период, который бы привел к этому. Будто так было всегда. Джунхек держит лицо Докчи, чтобы проверить на наличие травм. Джунхек даёт пять Хенсону, когда тот приезжает. Джунхек крепко обнимает Мию, когда она уезжает. Джунхек держит Суен за руку, когда она не может заснуть из-за воспоминаний. Докча пропустил большой отрезок времени, пока был в коме. А когда очнулся, кажется, тактильный Джунхек уже был для всех чем-то обыденным. Для того, чтобы приносящие, однажды очищенные, не имели уже никакого сознания грехов. Такое поведение казалось Докче странным. Внутри него поднималось глухое, липкое беспокойство. Он, подобно ребёнку, стал проверять границы Джунхека. Как далеко можно зайти, прежде чем всё выйдет из-под контроля, и успеет ли он сбежать первым. Докча устроил игру тяни-толкай, из-за собственного же страха. Некоторые вещи нельзя спасти, если они слишком живые. — Если тебе интересно, то Суен поехала ужинать с Саной. Приедет поздно, а может и вовсе не приедет. — Вместо ответа Докча, сфокусированный на руке, державшей его лодыжку, протянул свою. Осознание пришло не сразу. Только когда он уже перебирал пальцы Джунхека, теряя ощущение времени и границ, в какой точке "тяни" он сейчас находится? Как скоро придется перейти к "толкай"? Внезапно возник новый вопрос, он был быстрый и мучительный. Который невозможно было игнорировать. Сможет ли он позволить себе быть любимым по-настоящему? Быть любимым вот так? Там, где его душа жаждала этого, его тело боялось этого… Пальцы дрогнули. Он слишком поздно понял, что перестал дышать. Джунхек заметил это раньше него и прижал их руки к грудной клетке. Размеренно и глубоко вдыхая, а затем выдыхая. "Нужно дышать, Докча" Напомнил он себе, резко остановив поток мыслей. Закрыв глаза и вдыхая и выдыхая с интервалом в пять секунд, пытался прийти в себя. Стоило догадаться, что приступ паники приближался ещё до того, как пришел Джунхек. А теперь голова Докчи будто забита ватой, а в его лёгких точно вода. — Неужели, Суен пошла ужинать в таком наряде? — Горло болело, словно его пронзило несколько сотен иголок. Поэтому Докча решил, наконец-то, выпить чай. Хотя он уже немного остыл. — Я бы не удивился. А может Сана дала ей сменную одежду, — Джунхек, едва заметно напрягся, но их руки не разжимал. — Пей медленнее и маленькими глотками, иначе сделаешь только хуже. Докча, на удивление - послушался, даже ни разу не съязвив. В их с Джунхеком близости, было много необъяснимых вещей и не все они утешительны. Они оба понимают почему не обсуждают свои взаимоотношения. Точнее Докча не обсуждает. Джунхек же в свою очередь - не давит, но потихоньку подводит к этой беседе. У Докчи все меньше возможностей для побега. Дело не в том, что он не способен признать их притяжение. Нет. Ему нравится быть объектом внимания, ему нравится касаться, ему нравится, что к нему прикасаются. Он каждый раз на грани, чтобы не вцепиться в Джунхека и больше никогда не отпускать. Вероятно, его чувства так сильны, что проглотят целиком. При этом Докча тоскует. Он оплакивает людей, смерть которых ещё не наступила. Он скучает по другому себе и по другому Джунхеку. И он не может прекратить танец, который они танцуют вокруг друг друга. Иначе Докче придется раскрыть, то единственное, что о нем ещё не знают. Он устал быть грустной и уязвимой тенью, прошлого себя. Рассказать, что он давно похоронил себя и уже готов поминать любимых, подобно тому, если бы ему вскрыли грудную клетку. — Ты где сейчас? — Джунхек, аккуратно достает и отставляет кружку из рук Докчи. — Я сейчас в своей комнате с тобой, что за странный вопрос? — Докча, понимает о чем его спрашивают, но все равно отнекивается. — Ты сейчас на протяжении минуты пытался попить из пустой кружки. Ты не со мной, а снова, где-то в собственных мыслях. — Смущённый тем, что он был так очевиден, Докча начинает забираться на кровать. Он хотел спрятаться в укрытии и сделать вид, что собирается спать. Но забыл, потому что это уже стало как вторая кожа. Продолжение собственной конечности. Он все ещё держится с Джунхеком за руки. И теперь оба лежат в его постели, а тело Докчи нагревается от такого контакта и обстановки. Но в тех жертвах ежегодно снова совершается воспоминание о грехах Лежа рядом с Джунхёком, он не позволял себе расслабиться до конца, хотя тело предательски тянулось ближе, будто пытаясь восполнить всё то время, когда прикосновения были невозможны, недостижимы или связаны с прощанием и борьбой. — Ты снова напрягся, — заметил Джунхёк, не меняя положения, но чуть сместив пальцы так, чтобы их сцепленные руки лежали удобнее. Это было методично без какой-либо видимой цели. Вероятно понимая, что Докча сейчас на пределе своих чувств смешанных с уязвимостью. И именно поэтому Докча отреагировал на него острее, чем на любые прямые слова. Анализ всего вокруг и самосаботаж, уже много лет являются его ошейником. — Разве? — он попытался ответит привычной лёгкостью, но голос вышел слишком ровным,как будто он шёл по тонкому льду. Раньше Джунхек бы вытянул из него правду силой и запугиванием. Но этот Джунхёк не стал спорить, не стал настаивать, и в этой его сдержанности было куда больше участия, чем в прошлом. В этом и суть, Докча боится того места в котором стоит. Все ещё ждёт реакции и поступков, что отпечатались в его голове, и теперь выжигают новую реальность. Джунхек, просто остался рядом, чтобы Докча ощущал его дыхание, но не настолько, чтобы лишить возможности отступить. И именно это делало всё сложнее. Взаимоотношения с людьми это поле битвы, которое до сценариев и "Четвертой стены" Докча предпочитал избегать. Всё, что происходило между ними, происходило теперь с его молчаливого согласия. Он перевёл взгляд на их руки, всё ещё переплетённые, словно это было чем-то естественным и не требующим объяснений. Когда-то он бы отдёрнул ладонь, отшутился, сделал вид, что ничего не заметил. Теперь же он лишь чуть сильнее сжал пальцы, будто пытаясь доказать самому себе, что контролирует ситуацию.

Контроля не было

— Мы ведь оба понимаем, что происходит, — произнёс он наконец, не поднимая взгляда. Фраза повисла между ними, лишённая конкретики, но от этого не менее тяжёлая. Джунхёк ответил не сразу. Он не спешил со словами, словно предпочитал сначала убедиться, что сказанное действительно необходимо. — Понимаем, — коротко подтвердил он. И этого оказалось достаточно, чтобы Докча захотел отступить. На самом деле игра в "тяни-толкай" это способ проверить собственные границы дозволенного, а не Джунхека. Докча начал врать даже самому себе. Он резко втянул воздух, чувствуя, как внутри поднимается знакомое сопротивление. Всесожжения и жертвы за грех неугодны Тебе