Sacrifice and Offering

Будем пожирать их живыми, как ад, и праведников, как нисходящих в преисподнюю Сны часто подобны подавленным и скрытым воспоминаниям. Чёткие, ужасающие, жуткие, иногда неуловимые. И даже решая игнорировать, кошмары все еще остаются в нашем сне, быстро и сильно, безостановочно пульсируя, потому что это напоминание, преследует нас везде, где угодно, пойманные в ловушку циклического паломничества приглушенного дыхания и капающего холодного пота. Как бы мы ни старались забыть, стереть из своей памяти, оно остается там, просто потому, что так легко. Оставить все, что когда-то было нам дорого, пренебречь их существованием, выбросить как ни в чем не бывало. Как будто это не изменило нашу жизнь полностью и не переплелось с ней. Сны, кошмары, между всем этим молчаливые и нежелательные паузы - что же это такое? Поезд снова был пустым. Настолько лишённым жизни, что само понятие "пустоты" начинало терять смысл. Вагоны тянулись друг за другом бесконечной бело-серой линией, одинаковые до невозможности, будто кто-то скопировал один и тот же фрагмент пространства тысячи раз, забыв добавить хоть что-нибудь человеческое. А Докча шёл, по крайней мере, ему казалось, что шёл. Иногда он слышал собственные шаги, иногда.. Иногда двери между вагонами открывались сами, он обнаруживал, что уже стоит по ту сторону, не помня момента перехода. Свое бешено бьющееся сердце он слышал, словно оно находилось у него в руках. Привычный и ощутимый страх обволакивал с ног до головы. Ещё секунда и его сердце выпрыгнет, распоров ему грудную клетку. Он где-то и нигде, сознание затуманено. Свет под потолком существовал ровный, слишком неподвижный, словно здесь не было даже электричества, только идея света. Будто этого света и несуществует вовсе. В окнах ничего не было. Мир снаружи не исчез, а никогда не существовал. Докча провёл пальцами по холодному стеклу и не почувствовал температуры. Существует ли он вообще? Среди тысячи вселенных и разных частиц имеет ли Докча сущность? Это тоже начинало стираться. Он пытался вспомнить, куда идёт, но каждый раз мысль ускользала раньше, чем успевала утвердить свое место в голове. Словно сама память здесь была чем-то необязательным. А затем... В одном из вагонов он увидел человека, только со спины. На секунду внутри что-то болезненно дёрнулось, почти узнавая силуэт, и Докча ускорил шаг, впервые за всё это время по-настоящему, отчаянно, как будто наконец нашёл хоть что-то настоящее. Но чем ближе он подходил, тем менее реальной становилась фигура. Кто же это? Контуры расплывались. Плечи теряли форму, тело становилось все менее осязаемым. И к тому моменту, когда Докча всё-таки коснулся чужого рукава, под пальцами уже ничего не было. Он остался стоять посреди вагона, медленно опуская руку. И именно тогда понял самое страшное. Ему уже не было грустно, подобное чувство ему больше недоступно. Как и ощущение реальности, его покинуло всё. — Наверное, так и должно быть. — Сердце больше не выпрыгивает, пот не скапливается, а дыхание ровное. Стук колёс. Писк мониторов. Тиканье настенных часов. — Докча-хён. — Голос выдернул его резко, почти болезненно. Он моргнул и увидел перед собой игровое поле, разбросанные карточки и очень недовольное лицо Ли Гильёна, который, судя по всему, уже какое-то время пытался привлечь его внимание. — Ты снова завис, — обвиняюще заявил мальчик. Докча медленно моргнул ещё раз, окончательно возвращаясь в комнату. Он выпал из жизни, пока вспоминал что ему снилось этой ночью. А ведь сейчас его очередь проводить время с детьми. Юсон сидела напротив, поджав ноги под себя, и крутила в руках фигурку из настольной игры, явно находясь где-то между раздражением и желанием пожаловаться. Чуть в стороне Ю Мия тихо делала домашнюю работу, периодически бросая на них взгляды поверх учебника. — Прости, — Докча потёр лицо ладонью, пытаясь стряхнуть остатки сна. Было бы хорошо сказать, что с тех пор как он начал спать с Джунхёком, его кошмары и бессонница прекратились. Но это не так. — О чём мы говорили? — О том, что Гильён ужасно скучный, — немедленно ответила Юсон. — Неправда! — возмутился тот. — Это ты хотела прогулять школу! — Потому что был дождь! — Это не причина! Докча уже собирался привычно усмехнуться, но Юсон внезапно отвела взгляд и начала ковырять ногтем края фигурки. — И вообще… там снова были новые дети. — Голос прозвучал тише, это был не каприз. Она устала. — Но они ничего тебе не сделали. — Гильён тут же нахмурился. — Пока что. — Повисла короткая пауза. Докча почувствовал, как внутри неприятно кольнуло узнавание. Юсон всегда держалась лучше, чем многие ожидали. Слишком спокойно для ребёнка, пережившего конец мира, сценарии и существование, которое даже сейчас трудно было назвать полностью человеческим. Она знала, что в одной из регрессий стала концом для Джунхека. Была предана и одинока. Все хотели, чтобы она умерла, даже если это была не эта самая Юсон, где же разница? Она училась улыбаться, училась разговаривать с людьми, училась жить в мире, где больше не нужно ежедневно бороться за выживание, но иногда становилось слишком очевидно, насколько чужой она себя всё ещё чувствует. Особенно среди обычных детей. Для них школа была привычной рутиной. Шумной, раздражающей, но понятной. Для Юсон, местом, где ей постоянно приходилось следить за каждым словом и жестом, будто она играет роль, которую до конца не понимает. — Они опять спрашивали странные вещи? — осторожно спросил Докча. Юсон пожала плечами, не поднимая взгляда. — Не специально. Просто они всё время говорят так, будто знают правила, а я нет, — она нахмурилась, пытаясь подобрать слова. — Когда они смеются, я иногда не понимаю почему. А потом смеюсь позже всех, и выходит неловко. Или они начинают обсуждать то, что было с ними раньше, а я не могу ничего рассказать в ответ. Докча молчал. Потому что слишком хорошо понимал это чувство. Юсон тихо продолжила: — И когда появляются новые люди, мне снова кажется, что они заметят, что со мной что-то не так. — Но с тобой всё нормально. — Гильён моментально выпрямился. — Я знаю, — буркнула она слишком быстро. — Но это не значит, что ощущается так же. Последняя фраза прозвучала неожиданно взрослой. Докча невольно подумал, что дети вокруг него слишком рано научились формулировать вещи, на которые многим взрослым не хватало смелости. Гильён всё ещё выглядел упрямо недовольным, но теперь под этим отчётливо читалось беспокойство. — Я просто не хотел, чтобы ты пропускала школу из-за страха, — пробормотал он. — Если начать убегать от такого, потом станет только хуже. Снова это неприятное ощущение узнавания. Та же интонация. Та же злость, внутри которой на самом деле пряталось беспокойство. Джунхёк, считает что дети ненавидят его. Или по меньшей мере - терпят (кроме Ю Мии разумеется). Но они все больше проникаются чувствами, который проявляет их "отчим". Или как говорит Суен - мама. Докча медленно выдохнул. — И что было дальше? — Спросил он тихо. — Он начал читать мне лекцию, как Джунхёк-аджосси. — Юсон фыркнула. — Потому что ты собиралась соврать! — Потому что ты смотрел на меня так, будто я преступница! — Потому что ты вообще меня не слушала! Последняя фраза прозвучала неожиданно громко, и после неё повисла тишина. Докча почувствовал, как внутри что-то неприятно сжимается. Теперь сходство с его собственной ссорой с Джунхёком стало почти невыносимо очевидным. Не сколько сами слова, сколько ощущение. Когда один человек пытается удержать, а второй слышит в этом только контроль. Юсон первой отвела взгляд. — Я просто хотела, чтобы кто-нибудь сказал "ладно, можешь сегодня остаться дома", — пробормотала она. — А он сразу начал злиться. — Потому что ты выглядела так, будто собираешься исчезнуть! — Гильён насупился ещё сильнее. На секунду ему показалось, что воздух в комнате стал тяжелее. Он уже открыл рот, собираясь что-то сказать, но раньше него заговорила Ю Мия: — Вы оба глупые. До этого она вообще не вмешивалась, спокойно делая домашнюю работу за столом, и потому все автоматически повернулись к ней. — Эй! — одновременно возмутились Юсон и Гильён. Мия наконец посмотрела на них поверх учебника, совершенно серьёзная, с тем выражением лица, которое слишком сильно напоминало её брата. — Вы всё время спорите о причине ссоры, — сказала она так, будто объясняла очевидную вещь маленьким детям, хотя так оно и было. Вот только, Мия сама ребенок. — Но ни разу не спросили, что вы почувствовали из-за неё. — Мия пожала плечами и снова опустила взгляд в тетрадь. — Если бы спросили сразу, давно бы помирились. — Слова были по-детски простыми и потому болезненно точными. После слов Мии, дети молча смотрели друг на друга, хотя продержались ровно несколько секунд. Потом Юсон нахмурилась и ткнула Гильёна пальцем в плечо. — Ты всё равно был слишком злым. — А ты слишком упрямая, — немедленно буркнул он в ответ, но уже без прежнего запала. Это было хорошим знаком. Докча слишком давно знал этих детей, чтобы не замечать, как меняется тон их ссор. Настоящая обида у них обычно звучала гораздо тише. Юсон недовольно надула щёки. — Ты смотрел так, будто я сделала что-то ужасное. Гильён замялся. Совсем немного, но этого хватило. — Потому что испугался, — пробормотал он, явно чувствуя себя неловко от собственной честности. — Ты иногда говоришь такие вещи, будто можешь просто взять и уйти, хотя мы все ещё дети. Я хочу веселиться со всеми, но мне не нужно это без тебя. Юсон заметно растерялась после этих слов. А потом медленно придвинулась ближе и уткнулась лбом Гильёну в плечо. Неловко, почти агрессивно, как делала всегда, когда смущалась от собственных чувств. — Ладно, — пробурчала она. — Прости. Гильён тут же выпрямился, явно довольный, но пытаясь сделать вид, что держится достойно. — Я тоже был слишком грубым. — Очень грубым. — Но всё ещё правым. — Эй! Докча невольно фыркнул, чувствуя, как напряжение в комнате наконец начинает растворяться. Даже Мия тихо хмыкнула над своей тетрадью, не поднимая головы. И, конечно же, мир не мог оставить всё на такой нормальной ноте. Потому что уже через десять секунд Юсон внезапно прищурилась и подозрительно посмотрела на Гильёна. — Кстати… Докча-хён всё равно любит меня больше. — Чего?! — Гильён аж подскочил. — Это вообще неправда! Я был с ним раньше тебя. — Это не считается! — Считается! — Почему вы каждый раз возвращаетесь к этому. — Докча устало закрыл лицо ладонью. — Потому что это важно — Совершенно серьёзно ответила Юсон. — Очень важно — Поддержал Гильён. Мия снова подняла взгляд от домашней работы. — Вы ведёте себя как щенки. — Мы не щенки! — возмутились оба одновременно. — Тогда перестаньте делить человека. — Невозмутимо закончила она и снова вернулась к тетради. Докча уже собирался вмешаться, пока спор не перешёл в полноценную катастрофу, когда вдруг с лестницы послышался знакомый голос: — Мия права. — Все четверо одновременно обернулись. Ю Джунхёк стоял на лестнице с абсолютно спокойным лицом. Судя по всему, он пришёл уже какое-то время назад и теперь наблюдал за происходящим, даже не пытаясь скрывать этого. — Как давно ты здесь стоишь? — Докча медленно сощурился. — Достаточно давно. — Это прозвучало подозрительно невинно. Юсон ахнула: — Джунхёк-аджосси подслушивал! — Нет, — спокойно возразил он, поднимаясь выше. — Я пытался понять, почему в гостиной шумят четверо детей. — Почему четверо? — Докча мгновенно вскинул голову. — Потому что ты тоже здесь. — Джунхёк посмотрел прямо на него. А потом Юсон и Гильён одновременно расхохотались. — Он назвал тебя ребёнком! — Докча-хён теперь официально в нашей возрастной категории! — Поздравляю. — Добавила Мия. Докча уставился на Джунхёка с выражением глубочайшего предательства. — Ты буквально младше меня. — Это уже вопрос, кто из нас на самом деле старше. Слишком много нулей, у нашего реального возраста. И даже, если так. Ты при этом ведёшь себя хуже всех присутствующих. — Это клевета. — Джунхёк посмотрел прямо в глаза Докче, явно пытаясь доставить телепатически какую-то мысль. И самое странное в этом, что Докча, кажется понял намек. — Так что да, — спокойно закончил Джунхёк, проходя мимо него на кухню. — Четверо детей. Юсон уже почти лежала на Гильёне от смеха, а сам Гильён выглядел так, будто это лучший момент в его жизни. Докча медленно повернулся к Мии, надеясь хотя бы на каплю поддержки. Она посмотрела на него поверх учебника и совершенно серьёзно сказала: — Не переживай. Ты всё ещё самый умный ребёнок здесь. И это добило его окончательно. Мудрые наследуют славу, а глупцы, возвышая себя, будут посрамлены С момента той ночи, когда Джунхёк молча забрал Докчу из его стерильно-белой комнаты и уложил спать у себя, прошёл почти месяц. За это время многое изменилось так незаметно, что Докча осознал это только сейчас. Сначала он просто начал чаще засыпать в комнате Джунхека. Потому что Докча пытался отрицать, что чувствует себя лучше, когда он не своей комнате. Потом оставаться после ужина. Потом оказалось, что его зарядка лежит в ящике стола Джунхёка уже вторую неделю, а кружка, из которой он обычно пил кофе, каким-то образом перекочевала на чужой рабочий стол. Жизнь медленно складывалась вокруг их привычки быть рядом. И, возможно, именно это пугало Докчу сильнее всего. Всё стало напоминать, что это по-настоящему. Сегодня вечером они снова лежали на одной кровати. Джунхёк устроился у изголовья с ноутбуком на коленях, периодически отвечая на какие-то сообщения, а Докча валялся рядом поперёк матраса, занимая почти всё свободное пространство и время от времени лениво задевая его бедром или локтем. В комнате было тепло, спокойно и до болезненного по-домашнему. Докча лежал на животе, листая распечатку нового романа Хан Суён, и с каждой страницей выглядел всё более лично оскорблённым. — Она чудовище. — Мм. — Джунхёк даже не поднял глаз. — Нет, я серьёзно. Это уже не творческий кризис. Это уголовно наказуемая слежка за человеком. — Что на этот раз? — Во-первых, почему она вообще начала писать гейские веб-романы? — Докча резко сел, начав трясти распечаткой. — "Гейские веб-романы"? — Теперь Джунхёк всё-таки посмотрел на него поверх ноутбука. — Не делай вид, будто не понимаешь. Тут буквально мы. Только с изменёнными именами и минимальной попыткой спрятаться за фразой "все совпадения случайны". — Он ткнул пальцем в текст. — Персонаж, похожий на тебя - высокий эмоционально закрытый социопат с мечом. Персонаж, похожий на меня - невротик с саморазрушительными наклонностями и кофеиновой зависимостью. Очень тонкая маскировка. — Возможно, она просто пишет о том, что знает. — Тогда писала бы про себя и Сану. Её лесбийский кризис тоже достоин внимания. — Ты называешь это кризисом уже второй месяц. — Потому что она смотрит на Сану так, будто одновременно хочет подраться с ней и жениться. — Похоже на Суён. — Спасибо, что подтвердил мою теорию. — Докча снова рухнул на кровать и продолжил читать, всё сильнее мрачнея. — О нет. Она опять описывает мои привычки. — Какие именно? Докча прочистил горло и начал зачитывать: — "Главный герой пил дешёвый растворимый кофе с таким видом, будто добровольно участвовал в испытаниях химических отходов на человеке". — Он возмущённо опустил листы. — Что значит "с таким видом"? — Ты вчера пил кофе без сахара и смотрел в стену пятнадцать минут. — Предатель. Я размышлял. — Ты забыл, что держишь кружку. — Почему ты вообще замечаешь такие вещи? — Докча уставился на него с искренним возмущением. — Потому что ты делаешь их постоянно. — Ответ прозвучал настолько естественно, что Докча на секунду замолчал. И это тоже было проблемой. Иногда он до сих пор не понимал, что делать с тем, каким Джунхёк стал рядом с ним. Когда-то Докча был уверен, что Ю Джунхёк, это человек, существующий исключительно из злости, упрямства и угроз физической расправы. Тот Джунхёк, которого он читал подростком, мог молча убить монстра, человека или созвездие, а потом с тем же лицом сказать кому-нибудь поесть нормально. Теперь же этот человек замечал, сколько сахара Докча кладёт в чай, следил за тем, когда у него начиналась бессонница, запоминал, какие продукты тот переставал есть в плохие периоды, и среди ночи мог молча подвинуть к нему стакан воды, даже не спрашивая, почему Докча снова проснулся от кошмара. Иногда от этой внимательности становилось почти не по себе. Словно Джунхёк видел слишком много и обращался с Докчей осторожнее, чем тот заслуживал. И хуже всего было то, что сам Докча каждый раз начинал таять от таких вещей как полный идиот. Он уже почти успел окончательно утонуть в этих мыслях, когда Джунхёк спокойно произнёс: — Если продолжишь так пялиться, я решу, что ты опять задумал какую-нибудь глупость. Докча, с вероятно очень тупым лицом - моргнул. А потом почти физически почувствовал облегчение. Вот это уже был его раздражающий Джунхёк, от которого поднимается давление. — Спасибо, — искренне сказал Докча, снова падая лицом в подушку. — За что? — За то, что ты всё ещё иногда разговариваешь как социально неадаптированный психопат. — Ты сейчас буквально благодаришь меня за оскорбления? — Да. Они успокаивают. Джунхёк тихо хмыкнул и вернулся к ноутбуку, а Докча продолжил читать. И почти сразу снова пожалел об этом. Потому что Суён, видимо, окончательно потеряла совесть. — Она начала флиртовать тобой, — обречённо сообщил Докча. — В каком смысле? — Персонажами. Господи. Теперь Джунхёк выглядел уже откровенно заинтересованным. — Почему тебя это так радует? — Докча смерил его подозрительным взглядом — У тебя лицо человека, который сейчас попросит продолжение. — Продолжение. — Ненавижу тебя. Но всё равно начал читать: — "Он вошёл на кухню босиком и молча остановился рядом. Между ними не было прикосновений - только привычная близость людей, давно переставших замечать, насколько интимно делить одно пространство на двоих". — Докча перевернул страницу. Потом медленно пробормотал: — О нет. — Что? — Дальше хуже. — Читай. Докча посмотрел на него почти обвиняюще, но всё-таки продолжил: — "Другой мужчина слишком долго смотрел на его шею. Туда, где под тёплым светом медленно двигался кадык во время глотка кофе. И в этот момент ему стало почти невозможно притворяться, что между ними всё ещё существует безопасная дистанция". Докча почувствовал, что температура в комнате повысилась раньше, чем поднял взгляд. А потом всё-таки посмотрел на Джунхёка и тут же пожалел. Потому что тот действительно смотрел на него. Докча ощущал, как начинает теплеть лицо. — Это отвратительно — Пробормотал он слабее, чем хотел. — Ещё недавно я боялся, что меня заставят читать это, но Суён хорошо пишет. — Ты сейчас звучишь как человек, которому понравилось. — А тебе нет? — Докча открыл рот и тут же закрыл, пытаясь спрятаться за страницами. Джунхёк медленно скользнул взглядом по его шее, именно туда, о чём только что шла речь. — Нет. Нет, не смотри так. — Докча мгновенно сел ровнее. — Как? — Как персонаж из её дурацкого романа, который сейчас либо полезет целоваться, либо скажет что-то эмоционально разрушительное. На этот раз Джунхёк всё-таки усмехнулся. Совсем немного, но этого оказалось достаточно, чтобы у Докчи внутри снова неприятно перевернулось всё сразу. — И что хуже? — спокойно спросил Джунхёк. Докча уставился на него с видом человека, переживающего тяжелейшее испытание в жизни. — Ты ужасен. — Это ты продолжаешь читать. — Потому что Суён - манипулятивная ведьма и слишком хорошо знает людей. А ещё это моя работа, к сожалению. — Докча рухнул обратно на кровать. Он слишком остро чувствовал чужое присутствие рядом, движение матраса, когда Джунхёк менял позу, тихий звук клавиш, случайное касание колена о его бок. И именно поэтому мысли снова опасно свернули к тому разговору с детьми, а точнее к его анализу слов Мии. К тому, как легко они с Джунхёком прятались за спорами о причинах, лишь бы не говорить о настоящем. — Юсон сегодня боялась не школы, — тихо сказал он. — А того, что опять почувствует себя чужой. На что Джунхёк слегка кивнул. — Гильён поэтому и разозлился. Потому что решил, что не сможет её удержать. — Потому что испугался, что она снова начнёт избегать людей? У вас с ним пугающе похожие методы общения. — Докча невольно усмехнулся. — И у вас с Юсон тоже. — Мне не нравится, когда меня сравнивают с детьми. — Докча поморщился, это прозвучало слишком прямо. — Тогда перестань вести себя как один из них. — Ты сегодня удивительно стабилен в своих оскорблениях. — Это не оскорбление. — Джунхёк наконец закрыл ноутбук и отложил его в сторону. И вот тогда Докча окончательно понял, что разговор уходит туда, куда он не хотел. Потому что теперь всё внимание Джунхёка было направлено только на него. — Прошёл почти месяц, — спокойно сказал он. — И за всё это время ты, почти ни разу не попытался уйти из моей комнаты. Но каждый раз, когда между нами происходит что-то более очевидное, ты начинаешь паниковать. — Не начинай. — Докча отвёл взгляд первым. — Тогда сам объясни. Повисла долгая пауза. Которая заставляла быть откровенным, он ненавидит это. Разговаривать и честно признавать свои ошибки, это тяжелее, чем молчать и перемалывать все мысли в одиночестве. Наверное, это досталось ему от Ли Сукен, она всё-таки его мать. — Ненавижу, когда ты разговариваешь так, будто уже всё понял. — Докча раздражённо провёл рукой по волосам. — Обычно так и есть. — Очень скромно. — Привычная ирония не помогла. Джунхёк продолжал смотреть слишком внимательно, а Докча слишком устал, чтобы снова прятаться за шутками. Он еще долго поддерживал тишину прежде чем всё-таки заговорить: — Когда я был подростком и читал роман... Вы с Сольхва были для меня чем-то вроде родителей. — Слова прозвучали тише, чем он ожидал. Докча нервно усмехнулся. Не хочется говорить, что он человек оторванный от понятия заботливой и любящей семьи. Хотя Джунхек и так это знает. У него не было достойных родительских фигур и взрослых, которые смогли бы ему их заменить. Начав читать "Три пути выживания" и дойдя до второй регрессии Ю Джунхека он нашел родителей. На тот момент Докча был в два раза младше их и видел, как у таких разных людей во время апокалипсиса, получилось не только найти и полюбить друг друга, но и завести ребёнка. Сольхва это сильная, заботливая и очень эмпатичная женщина, которая не боится быть строгой, слабой, проявлять себя как считает нужным. Джунхек это мужчина, который за своих близких убьёт любого, и пусть он плох в проявлении романтической и платонической привязанности, все эти качества, то чего всегда недоставало родителям Докчи. То чего он желал, к чему стремился, и никогда бы не получил. — Не буквально. Но тогда у меня не было никого нормального, а потом появился роман, где существовали люди, которые заботились друг о друге так, будто это естественно. Ты был человеком, который всегда возвращался, а Сольхва безопасной. — Он медленно выдохнул, пусть это будет правда без объяснения всех причинно-следственных связей. — И мой мозг, видимо, решил. Отлично. Вот так выглядит семья, — Докча уставился в потолок. — А теперь я лежу в твоей кровати и хочу тебя поцеловать, и иногда какая-то часть меня начинает паниковать, потому что всё это ощущается странно. Он быстро добавил: — Не потому что я думаю, будто ты делаешь что-то неправильное. Я давно не воспринимаю тебя так. Просто часть моей привязанности к тебе выросла из очень подросткового желания быть замеченным и нужным кому-то. И иногда мне кажется, что мои чувства из-за этого какие-то девиантные. — Наконец он посмотрел на Джунхёка. — Докча, ты был подростком. Разумеется, ты привязался к людям, которые дали тебе ощущение безопасности. Это не делает твои чувства ненастоящими, — он чуть нахмурился. — И я никогда не смотрел на тебя как на ребёнка, которого нужно держать рядом из жалости. Докча почувствовал, как снова начинает теплеть лицо. — А Сольхва? — спросил он раньше, чем успел остановить себя. — Что насчёт неё? — Джунхёк даже не удивился вопросу. — Тебе правда всё равно? — Это прозвучало настолько ревниво, что Докча немедленно закрыл лицо распечаткой. На сегодняшний вечер это его защита. — Забудь, что я спросил. Но Джунхёк всё равно ответил: — Сольхва важна для меня. Но уже давно не так. И она прекрасно знает, что между тобой и мной происходит. — Она что? — Докча резко опустил листы помяв их. — Суён же тоже знает, чему ты удивлен? — Джунхёк состроил очень сложное лицо, ведь он эмоционально запорный. Естественно. — Хан Суён не считается. Хан Суён замечает романтическое напряжение быстрее, чем угрозу конца света! — Значит, проблема всё-таки не во мне. — Уголок рта Джунхёка едва заметно дрогнул. — Не пользуйся моей эмоциональной уязвимостью против меня. И придут спасенные с горы Сион судить гору Исав, и царство будет принадлежать Господу Джунхёк сидел рядом слишком спокойно для человека, который только что безжалостно раскопал чужую эмоциональную катастрофу и теперь наблюдал за её последствиями. В комнате было тихо. За окном давно стемнело, и мягкий жёлтый свет лампы делал всё вокруг очень тёплым и домашним, слишком похожим на жизнь, к которой Докча всё ещё не привык. — Моя трагедия заключается в проблемах с отцом и матерью. Ты ведь понимаешь, что это всё звучит очень жалко? — Докча медленно перевернулся на спину и уставился в потолок. — Нет. — Врёшь. — Не вижу смысла. Докча тихо фыркнул. Иногда Джунхёк становился таким внимательным, терпеливым и осторожным, что Докча начинал всерьёз подозревать подмену личности. А потом тот выдавал какую-нибудь абсолютно джунхёковскую фразу - грубую, прямую, лишённую любых социальных смягчений. Становилось легче дышать. Этот человек всё ещё был собой. Просто теперь откровенно заботился о нём. И от осознания этого у Докчи по-прежнему немного кружилась голова. — Ты не понимаешь, — тихо сказал он спустя паузу. — Иногда мне кажется, что я просто хорошо притворяюсь человеком, которого можно любить. — Это опять та хрень про то, что ты не настоящий? — Джунхёк нахмурился. — Видишь? Вот такие фразы я от тебя и жду. — Докча невесело усмехнулся. — Я серьёзно. — А я нет? — Он повернул голову к Джунхёку и впервые за весь вечер выглядел по-настоящему уставшим. — Ты не представляешь, каково это просыпаться каждый день и чувствовать, будто все вокруг уже научились жить дальше, а ты застрял где-то посередине. Будто все остальные снова стали людьми, а ты так и остался чем-то неправильным. Джунхёк молчал, а его лицо не выражало ничего. Возможно, он понимает о чем речь, просто Докча слишком эгоист, чтобы разглядеть правду. — Иногда мне кажется, что я умею только разрушать всё, к чему привязываюсь. И если подпущу тебя слишком близко, однажды ты тоже поймёшь, насколько это утомительно. — Докча. — Нет, дай договорить. Я знаю, что нравлюсь тебе. Знаю. И проблема даже не в том, что я не верю тебе. Я верю и не понимаю почему, и это хуже. — Он дышал через раз, сжимая пальцами край одеяла. Последние слова прозвучали почти сердито, он злился на сам факт чужой любви. Матрас чуть прогнулся, когда Джунхек придвинулся ближе. — Ты закончил? — Спокойно спросил он. — Нет, вообще-то у меня ещё много психологических проблем в запасе. — Я заметил. Докча закатил глаза, но не отодвинулся, даже когда Джунхёк оказался совсем рядом. Он чувствовал тепло его тела даже сквозь одежду. — Ты слишком много думаешь. — Тихо сказал Джунхёк. — А ты слишком мало. — Зато один из нас не пытается превратить собственные чувства в философскую трагедию. — Докча хотел съязвить в ответ, но не успел. Потому что Джунхёк вдруг поднял руку и медленно убрал волосы с его лица. Это давно стало нормальным жестом, но Докчи дыхание мгновенно сбилось так, будто его коснулись прямо под рёбрами. Он ненавидел это. Ненавидел то, как легко Джунхёк научился влиять на него. И боялся. Потому что был уверен, что давно научился избегать этого. — Ты сейчас опять смотришь так, будто собираешься исчезнуть прямо у меня на глазах. — А ты сейчас опять разговариваешь как герой романа Суён. — Значит, она всё-таки хорошо пишет. — Докча нервно рассмеялся. Джунхёк всё ещё держал ладонь у его лица, а расстояние между ними вдруг стало совсем маленьким. Потому что Докча слишком остро чувствовал чужое дыхание. И потому что в какой-то момент стало невозможно продолжать делать вид, будто они оба не знают, к чему всё идёт. Докча поцеловал его первым. Снова. Слишком жадно для человека, который последние полчаса убеждал себя, что не достоин любви. Бог дихотомии, который думает за двоих и его последователь, который не думает. Но Джунхёк ответил сразу. Его ладонь медленно скользнула с лица Докчи к затылку, удерживая бережно и крепко одновременно. Поцелуй почти сразу стал глубже, голодным в какой-то тихой, терпеливой манере, от которой у Докчи начинала кружиться голова. Он чувствовал, как Джунхёк дышит ему в губы, как иногда коротко выдыхает через нос, когда Докча сам подаётся ближе. От этого внутри всё становилось мягким, горячим и опасно пустым одновременно. Докча сам не заметил, как оказался у него на коленях. Одна рука Джунхёка лежала у него на талии, удерживая так естественно, будто это давно стало привычкой. Вторая медленно скользила вдоль позвоночника, иногда задерживаясь между лопаток. От этих неторопливых прикосновений по коже расходилось тепло, заставляя Докчу вздрагивать каждый раз, когда пальцы чуть сильнее сжимались через ткань футболки. Джунхёк целовал его так, будто вообще никуда не спешил, словно хотел почувствовать каждую реакцию Докчи, каждое дрогнувшее дыхание, каждый момент, когда тот начинал теряться в ощущениях. Когда сам Докча переживал и торопился, будто дальше они растворятся в небытие. Докча потянулся ближе, почти бессознательно, и почувствовал, как ладонь на его талии тут же скользнула выше, под ткань футболки. Тёплые пальцы коснулись кожи живота, медленно, осторожно, будто спрашивая разрешение даже сейчас. От этого Докча тихо выдохнул прямо в поцелуй. Джунхёк тут же поймал этот звук губами. И вот тогда всё окончательно поплыло. Докча чувствовал чужое тепло под ладонями, тяжёлое спокойное дыхание у своего рта, медленные прикосновения, от которых тело реагировало быстрее головы. По коже бежали мурашки каждый раз, когда Джунхёк проводил пальцами чуть выше или когда его губы задерживались слишком долго у уголка рта, на челюсти, у шеи. Докча запрокинул голову, когда Джунхёк коротко поцеловал его под ухом. Возможно, это стало ошибкой. Потому что удовольствие внезапно сменилось страхом так резко, будто внутри что-то оборвалось. Дыхание сбилось уже не от поцелуя, а сам Докча замер. Паника накрыла его быстрее, чем он успел понять почему. Он отстранился, почти болезненно. — Докча? Тот сразу отвернулся, тяжело дыша. Грудную клетку будто снова сдавило изнутри. Нет. Нет-нет-нет. Он не должен был заходить так далеко. Не должен был позволять себе привыкать к этому ощущению. К мысли, что его действительно могут хотеть рядом не из чувства долга. — Я не могу, — выдохнул он, прижимая ладонь ко рту. — Чёрт… я не могу. Джунхёк больше не пытался его трогать. И это почему-то сделало только хуже. — Посмотри на меня. Докча замотал головой. — Я серьёзно сломан, — тихо сказал он. — Ты просто ещё не понял насколько. — Докча. Я ни к чему тебя не принуждаю. Нет значит нет. Всё. — Он говорил ровно, без раздражения или давления. Докча несколько секунд молчал, пытаясь восстановить дыхание. А потом нервно усмехнулся: — Хорошо бы ты помнил это и в следующий раз, когда я попытаюсь героически исчезнуть из вашей жизни. Джунхёк смотрел на него прямо и совершенно без тени веселья. — Мои суицидальные шутки снова не получили оваций. Какая неблагодарная публика. — Докча драматично фыркнул и рухнул с коленей Джунхека, обратно на кровать. Он тут же схватил распечатку романа Суён и открыл её с самым страдальческим видом, на который был способен. — Ладно, вернёмся к действительно важным проблемам. Почему её версия тебя опять смотрит на главного героя так, будто хочет либо съесть, либо убить? Это вообще законно? После паники, тяжёлого разговора и попытки Докчи спрятаться обратно за сарказмом и романом Суён. Комната постепенно снова успокоилась. Докча ещё минут десять демонстративно жаловался на сюжет, на "необоснованное сексуальное напряжение" и на то, что Суён, вероятно, окончательно потеряла право писать о человеческих отношениях. Джунхёк слушал молча, иногда коротко отвечая, а иногда просто смотря на него тем самым взглядом, от которого Докче хотелось одновременно заткнуться и продолжать говорить бесконечно. Потом роман сполз Докче на грудь. Джунхёк забрал у него распечатку и положил на тумбочку, явно не собираясь слушать ещё два часа литературной критики. — Спи — Спокойно сказал он. — Я не люблю авторитаризм. — Докча. — Ладно-ладно. Они устроились под одеялом в неловкой тишине людей, которые уже целовались, почти развалились эмоционально друг перед другом, но всё ещё не знают, куда теперь деть руки. А ведь это длится уже месяц. Именно поэтому момент, когда Джунхёк вдруг повернулся к нему спиной, оказался для Докчи неожиданным. — Ты сейчас серьёзно стал маленькой ложкой? — Докча моргнул. Потом ещё раз. — Ты жаловался, что тебе некомфортно, когда тебя "защищают". — Я не говорил это таким драматичным тоном. — Докча немедленно возмущённо нахмурился — Смысл был тот же. И прежде чем Докча успел придумать очередную глупую отговорку, Джунхёк уже устроился ближе, спокойно укладываясь спиной к его груди, будто это вообще самая естественная вещь в мире. Докча пытался успокоить чувства, которые хотели вырваться из его рта наружу, неукротимым потопом. А потом медленно, очень осторожно обнял его со спины. И вот тогда стало по-настоящему тяжело дышать. Ю Джунхёк, человек, который проходил регрессии в одиночку, убивал созвездия и нёс мир на плечах так долго, что сам стал похож на оружие, сейчас спокойно засыпал в его руках. И позволял держать себя. Докча уткнулся носом куда-то между его шеей и затылком, медленно выдыхая. Он понимал, почему ему так важно именно это положение. Если бы маленькой ложкой был он сам, всё внутри снова начало бы болезненно скручиваться. Потому что тогда пришлось бы признать слишком многое. Что после комы и поезда внутри него осталось слишком много пятнадцатилетнего Ким Докчи. Того самого подростка, который лежал ночью без сна и всерьёз думал, переживёт ли следующую неделю. Того, кому отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал: "Ладно, можешь сегодня остаться дома". Но нынешний Докча не мог позволить себе быть таким человеком рядом с Джунхёком. Поэтому сейчас, пока его руки лежали поперёк чужой груди, а тёплая спина прижималась к нему сквозь ткань футболки, он мог хотя бы ненадолго притвориться, будто именно он здесь защита. Будто именно он держит Джунхёка, а не наоборот. Постепенно дыхание впереди стало глубже. Джунхёк засыпал удивительно быстро для человека с настолько чудовищным уровнем паранойи. Хотя, возможно, дело было именно в том, что это Докча. Эта мысль неприятно кольнула где-то под рёбрами. Докча смотрел в темноту комнаты и не двигался. Он чувствовал вес чужого тела, тепло под ладонями, размеренное дыхание, и от всего этого реальность постепенно начинала плыть по краям. Сон не приходил, хотя есть вероятность, что Докча уже по привычке боролся с сонливостью. Вместо него приходило знакомое ощущение дереализации. Будто комната чуть отдалилась, а воздух стал плотнее. Потом начало казаться, что если он сейчас моргнёт слишком надолго, то снова окажется в поезде. В этой бесконечной белой пустоте между вагонами. Докча медленно перевёл взгляд на потолок. Иногда ему казалось, что после комы какая-то часть его так и не проснулась до конца. Словно тело вернулось, а сознание всё ещё частично осталось там, в бесконечном движении через пустоту, где не существовало ни утра, ни вечера, ни человеческого тепла. Он осторожно сильнее прижал к себе Джунхёка. Настоящий. Спереди послышался тихий, совершенно несолидный храп. Легендарный регрессор. Храпел. Причём совсем чуть-чуть, едва слышно, но теперь Докча уже не мог перестать это замечать. Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться вслух. И почему-то именно это окончательно удержало его в настоящем. Докча прикрыл глаза. И продолжил лежать без сна, охраняя человека, который, вероятно, всё это время охранял его самого. Ибо ноги их бегут ко злу и скоры на пролитие крови