Слепой безрукий

      В последний раз, когда Уилл приезжал в Сайлент Хилл с матерью и братом, город выглядел ярче. Голоса людей дополняли гул природы, оставаясь хоть и тихими — можно сказать, уважительными к окружающему умиротворению, — но слышимыми. Сейчас же Уилл всматривался целым глазом в табличку с крупными буквами сложенного из них приветствия для прибывших и чувствовал её опустошённость.       Словно надпись, подобно ему, была опечалена собственной ненужностью и забытостью. Казалось, краска выцвела и покрылась грибком не от времени и влажности, а от одиночества, как бы отражая тем состояние всего города. Уилл, единственный посетитель некогда живого места, не мог заполнить собой чёрную дыру, раскрывшуюся на этом месте.       И всё же он здесь, сам не знающий, для чего приехал. Или обманывающий себя, чтобы избежать внутреннего допроса.       Дорожная сумка оттягивала плечо, подгоняя скорее пройти дальше и не застаиваться, и Уилл послушно оставил машину позади, заступая на территорию кладбища. В детстве это нисколько не смущало и не вызывало подозрительности, но теперь, спустя годы, ему виделось в этом некоторое откровение о прошлом курортного городка. Напоминание о том, что не всегда здесь светило солнце, а жители улыбались.       Теперь не осталось даже солнца. Всё вернулось к первоначалу.       Проходя мимо надгробных плит и считывая имена на тех, что помнил, Уилл размышлял, от чего закончилась жизнь лежащих под землёй. Вот имя сына владельца музыкального магазина, в который они с Джонатаном заглядывали, — погибшего от туберкулёза совсем молодым. Уилл даже видел его фотографию рядом с пластинками на стене за стойкой продавца.       Следом расположилось надгробие с той же фамилией, но женским именем, появившееся уже после того, как Уилл был здесь в последний раз. Он видел его впервые, хотя ясно помнил, что это место пустовало. Судя по возрасту, мать мальчика — может, повторившая судьбу собственного ребёнка, а может, наложившая на себя руки от горя. А отца не было. Успел уехать из напоминающего о потере города куда подальше?       За неполной семьёй, через пять крестов, — могила без фамилии и даты рождения, лишь имя «Пэтти» и рядом с ним год смерти. Её Уилл выучил наизусть вплоть до каждой трещинки, отчего возникло ощущение, будто он знал неизвестную — абсурд во всех смыслах, умерла-то она задолго до его рождения. У него не находилось ни одной догадки о кончине Пэтти, о том, сколько ей было и почему никто не знал о ней больше имени.       Воображение давало сбой, фантазия блокировалась напрочь, а горожане разводили руками на подозрительные вопросы странного мальчика. Уилл думал о ней время от времени даже за пределами Сайлент Хилла, однако вряд ли это имело смысл и значение сейчас.       — Здравствуй, Пэтти, — оставляя могилу позади, сказал он, как обычно привык, приезжая сюда.       Уилл воспринимал последующее дуновение ветра, щебет птиц, которых сейчас почему-то не было, или же просто предчувствие за ответное приветствие. Пускай он совсем не имел о ней чётких представлений, Пэтти о нём известно всё.       Войдя-таки в город, Уилл старался высмотреть знакомые детали, заменяющие ему бумажную карту, сквозь туман, но сумел различить лишь размытые очертания зданий. Ну, ничего страшного, ему не впервой быть ограниченным в видимости. Если Сайлент Хилл хотел спрятать своё нынешнее уродство, не в его власти принуждать не делать этого.       Листва засыпала дороги, шелестя под его ногами, и Уилл не выискивал под ней трещин в асфальте. Читая надписи на витринах, игнорировал разводы на грязном стекле и не уделял внимания разбросанным всюду листовкам — разве что подобрал одну, чтобы изучить чуть позже. Уилл отплачивал таким же принятием, какое чувствовал в безлюдной округе.       Возле маленькой чайной, втиснутой между бутиком и цветочным, он замедлился. Прошло уже больше семи лет, а Уилл всё ещё слышал звучание колокольчика, подвешенного над дверью, будто это было вчера. Воспоминание о маме и брате, неизменно выбирающих кофе, пока Уилл просил исключительно чай — чайная ведь, — сжались комом в глотке, не желая ни бежать прочь из головы, ни возвращаться наверх обратно.       Он обязательно должен зайти туда, когда оставит вещи. Может, хоть в месте, где Уилл только и делал, что рисовал, вновь получится?..       Тряхнув головой и настойчиво отгоняя лишние переживания, Уилл продолжил идти вперёд, слушая многослойный гул, доносящийся из подворотен. Спустя ещё один квартал ему начало казаться, что приехать в город, до каждой улочки напоминающий о них, было чересчур необдуманным поступком. На что он вообще рассчитывал, добровольно возвращаясь в сплошное прошлое.       Неужели надеялся отпустить безболезненно, наивный.       Однако тяга вновь насладиться видом грифеля на бумаге, тянущегося плавными линиями от края до края и формирующего объёмный образ, подбивала идти на риск. Вернуть тот контроль над собой, позволяющий переносить на холст нечто помимо бездыханного объекта. Изображать то, что люди прячут за кожей и даже за сердцем.       Вдох.       Выдох.       Уилл добрался до отеля со смутной тоской в груди, не заметив, как ранне утро сменилось полуднем. Входная дверь была подпёрта стоппером и, если приглядеться немного внимательнее, можно заметить полосы пыли и мусора, сдвинутых при открытии. Отложив эту деталь на потом, он приблизился к стойке регистрации, отмечая, что практически ничего не изменилось с того времени, когда они останавливались здесь с семьёй.       Те же вазы, за исключением одной посередине, лежащей осклоками на полу; разве что цветы в них теперь увядшие и иссохшие, потерявшие всякие краски. Уилл зашёл за стойку и печально улыбнулся пачке крекеров, раньше не вылезающей из рук администратора. Как доскональна может быть человеческая память, если он не забывал подобные мелочи.       Ключница была полна за исключением некоторых номерков, и Уилл облегчённо выдохнул, когда увидел ключ от номера, в который они из раза в раз заселялись с Джонатаном. Сняв его с ржавого гвоздика, Уилл задумался, стоил ли брать ещё и от маминого, но отказался от идеи. Возможно, он не готов, или считал, что не настолько сильно привязан к комнате, где практически не находился.       Напоследок проскользнув взглядом по ресепшену, Уилл отправился на второй этаж, считая ступеньки. Одна, вторая, третья. На пятой он как-то подхватил чемодан беременной женщины, помогая ей подняться до третьего этажа. Десятилетний Уилл сам был размером с него, но исправно тащил ношу наверх, умудряясь отнекиваться от переживаний добросердечной дамы. Интересно, в порядке ли она спустя годы.       «Когда вам нужно будет уезжать?» — спросил он тогда.       «Через неделю. Маловато, но мне хотелось в последний раз перед родами отдохнуть», — улыбалась ему осунувшаяся женщина.       «Тогда позовите меня, чтобы я помог вам спустить его обратно. Мне несложно», — уверенно предложил он, хотя задыхался от усталости.       «Хорошо», — по-доброму рассмеялась та в ответ.       Помочь вновь так и не получилось: маму срочно вызвали по работе, поэтому Уилл извинился перед женщиной, купив ей на скопленные для новых карандашей деньги кассету с колыбельными. Вряд ли бы она обратилась к нему за помощью, понимал сейчас Уилл — он ведь был для неё всего лишь слабым ребёнком. Но улыбку её он тоже не забыл, как и всё, что происходило с ним в Сайлент Хилле.       Распрощавшись с двадцатью четырьмя ступенями, Уилл подошёл к двести первому номеру, утыкаясь в дверь лбом. Невообразимое количество заученных чисел и цифр спасали его, отвлекая то и дело выскакивающими образами безобидных воспоминаний, но считать больше нечего. Разве что секунды до заветного момента, который вытряхнет из него весь воздух.       Если в комнате всё расположено как и прежде, Уилл не знает, будет ли он благодарить бога за сохранённый глаз или проклинать за то, что не лишил его зрения вовсе. Дом так не будоражил его в первые дни, как заброшенный двуспальный номер в Лейквью. В стенах родных пенат всё заморозилось год назад шестого ноября, здесь же… словно что-то оставлено.       Эдакая капсула времени на будущее, чтобы выросшие дети выпотрошили своё счастье, знакомясь с ним по новой. Хранилищем света и тепла для Уилла всегда являлся маленький чудаковатый городишко, отчаянно прячущий внутри жестокость и прорывающееся наружу эхо молитв. Прижимаясь голой кожей к лакированному дереву, Уилл слышал его, смиренно принимая неизбежность.       Зубцы ключа скрежетали, входя в замочную скважину, и так же туго смещали давно не используемые штифты. Щелчок. Дверь отперта, оставалось лишь провернуть ручку и толкнуть вперёд, что Уилл скрепя сердце сделал.       Открывшееся пространство встретило его спёртым запахом хозяйственного мыла и сырости, пропитавшей всё здание, на которую Уилл не обращал до этого внимания. Кровати ровно стояли на своих местах, а каждая поверхность была запылённой и нетронутой, отчего стало понятно, что никто не заселялся сюда, когда Сайлент Хилл погибал, стремительно теряя жителей.       Он неуверенно помялся на пороге, прежде чем ступить внутрь, нарушая своим присутствием устоявшийся порядок одиночества залежавшегося текстиля и плесневелого в углах потолка. На ослабших ногах Уилл дошёл до ближайшей кровати — на ней спал Джонатан — и тяжело опустился на серо-кофейный плед, такой до боли знакомый. Сумка свалилась на пол, и пускай.       Переносицу обожгло подступающими слезами, а горло судорожно сжималось в попытке сдержать рвущийся наружу скулёж. Уилл чувствовал себя собакой, добровольно влезшей в капкан для зверя покрупнее, из которого не удастся выбраться самостоятельно. Он бросил взгляд на прикроватную тумбочку, ища утешения в чём угодно, но сразу же пожалел.       В безвкусной рамке, спрятавшись за стеклом, за ним следила фотография раскрывшей винные с лимонной каймой крылья бабочки.       Подпись слева, издеваясь над ним без доли стыда, гласила: «Mourning Cloak».       Руки действовали быстрее, чем он отдавал себе отчёт, переворачивая с глухим хлопком злосчастный снимок изображением вниз. Первая солёная капля должна была вот-вот сорваться с века на бледную щёку, и Уилл вытер её рукавом, после рваным движением залезая дрожащими пальцами под повязку, болезненно растирая набегающую в зияющую глазницу влагу.       В солнечном сплетении что-то начало нестерпимо зудеть и скрестись, прося высвобождения и приводя с собой панику. И то ли Уилл не заметил, как пролетели часы до вечера, то ли у него потемнело в единственном глазу, сейчас разрывающемся болью, но комната медленно погружалась во мрак, пожираемая тенями с краёв, что скоро должны добраться до его ног.       Уилл было хотел забраться на кровать, несмотря на скованность движений, как раздался стук, выдернувший его из агонии и темноты. Слабый солнечный свет, перекрываемый облаками и туманом, вернулся, чтобы выбелить пожелтевшие обои и парящие в воздухе крупицы пыли, которые Уилл жадно вдыхал вместе с кислородом.       Только после того, как Уилл окончательно пришёл в сознание, он разобрал, что звук был из соседнего номера, в котором продолжали еле заметно скрипеть половицы. Там кто-то находился всё это время. Он так погряз в мыслях, что и не обратил внимания на явно недавно подпёртую входную дверь и отсутствующий ключ от двести второй комнаты.       — Идиот, — выдохнул Уилл, обругивая себя.       Недолго думая он потянулся к сумке, расстёгивая молнию и наощупь находя скальпель в свёртке — нужный для всего лишь заточки карандашей, не более, но в эту минуту невероятно полезный остротой. Уилл как можно тише поднялся с кровати и так же вышел в коридор, сетуя на пропавшую бдительность: даже не закрылся, когда заходил внутрь. Ну, хоть не пришлось заморачиваться с гремящим замком.       Вплотную подойдя к соседней двери, Уилл увидел, что та едва заметно приоткрыта — небольшое давление изнутри номера, и защёлка войдёт в паз. Некто хотел, чтобы к нему всё-таки вломились? Или просто надеялся остаться непойманным в присутствии, не выдавая себя звучным лязгом металла. Впрочем, ничего из этого не изменило бы решения Уилла проверить.       Приготовившись, Уилл толкнул дверь плечом и сделал шаг в комнату, тут же натыкаясь взглядом на, очевидно, незнакомого парня, стоящего у шкафа. Весь запал куда-то вмиг испарился. Неожиданный встречный оставался расслаблен — хоть и сутул, видимо, из-за роста, — но смотрел в ответ пристально. Угрозы не источал, выглядел сонно, в ладони сжимал блокнот — попробуй разбери, признаки безвредности это или обманчивое впечатление…       С запозданием Уилл понял, что у того нет правой руки — рукав рубашки довольно неаккуратно подвязан до локтя. Стало неуютно, и он опустил остриё ровно в момент, когда некто заговорил:       — В жизни бы не поверил, что кто-то ещё заявится в эту глушь, кроме меня, если бы не увидел собственными глазами, — слишком неприкрыто язвил тот, как для гипотетической жертвы, но, наверное, позволительно для такого же калеки, чтобы иметь право уколоть. — Призраки прошлого или приехал спрятать труп после неудачной операции?       Вдоль позвоночника побежали мурашки.       — Что? — осоловело переспросил Уилл.       Незнакомец кивнул на скальпель в его руке, ехидно приподнимая кончик губ, и Уиллу полегчало — тот не имел в виду ничего эдакого.       — А. Нет, это… Нет, я художник, — последнее слово далось ему с трудом. — Карандаши натачивать, — и в подтверждение повторил жест, как если бы действительно держал принадлежности.       Безрукий вскинул брови, нисколько не пряча скептицизма, что, в принципе, неудивительно. Уилл и без всего понимал, как выглядит: вторгся сюда с почти что ножом, повязкой на лице как у отъявленного бандюгана и раскрасневшимся от слёз глазом. Только дурак не посчитает его безумцем.       Но и Уилла можно понять — в заброшенном городе навряд ли ошивались бы приличные люди.       «А я ничем и не отличаюсь от неприличных», — осела горьким осадком на корне языка мысль.       — Ну-ну, горе-хирург, верю, — после смешливого хмыка и затянувшейся паузы ему наконец представились: — Я Майк.       — Уилл, — рефлекторно ответил он, следуя заповедям врождённой вежливости.       Совершенно неестественной, когда он чуть не зарезал несчастного — и самодовольного — парня, оказавшегося не в том месте и не в то время. Так и не прекращая пялиться, что уже становилось излишним, Уилл перебирал варианты, кто это, чёрт возьми, такой и почему он здесь очутился. Казалось, перед ним стоит очередной мираж, ведь каков шанс, что именно в следующем номере его отеля будет безрукий, блять.       И это не в обиду Майку, ни в коем разе, однако тот, скорее всего, прекрасно видел абсурдность случившегося. У него-то оба глаза целы.       — Раз не труп, значит, призраки. Ясненько, метафизика снова на коне, — Майк продолжил, как ни в чём не бывало, рассуждать о своём, закрывая шкаф, внутри которого, на верхней полке, Уилл мельком увидел рукоять, подозрительно напоминающую рукоятку пистолета.       Разгадка чужого спокойствия? Точно нет: Уилл всё ещё с импровизированным оружием в руке, а Майк оставил основной гарант безопасности за дубовыми дверцами.       Пока Уилл ломал голову, оценивая положение дел с включением новой фигуры, Майк направился в сторону выхода, из-за чего пришлось спешно вернуться в коридор, чтобы не мешать пройти — или не подпускать ближе дозволенного. Майк одной рукой захлопнул дверь и почти пошёл дальше, но, прикинув что-то в уме, достал ключ и немного неуклюже запер её, поворачиваясь после к Уиллу.       — И что, сильно мешается? — вдруг спросил Майк, махнув культёй в сторону своего правого глаза, намекая на отсутствующий Уилла.       — Не особо, — слукавил он, не желая говорить о ненависти к изъяну, — подмигивать разве что больше не могу.       Майк не ответил, но, обходя его, усмехнулся. Снова.       — До встречи, хирург, — сказал тот, когда уже спускался по лестнице.       — Я не хирург.       — Так и понял.       Уилл остался на этаже один, а чуть погодя и в здании. Майк показался странным своей безмятежностью, будто ему совершенно не мешался новоявленный подселенец, чего нельзя было сказать про Уилла. Разумным решением станет смена остановки — выбирай хоть первый попавшийся мотель, хоть квартиру, всё равно никто в них больше не жил.       Однако Уилл приехал именно ради грёбаных призраков прошлого, как те наименовал Майк, и просто так их оставить не мог.       Нужно быть осторожнее и предусмотрительнее, так подумал Уилл, возвращаясь к себе и вынимая из кармана куртки пачку сигарет. В сумке лежали ещё три на каждый из дней, что он собирался здесь провести, но начинало казаться, что и их не хватит. Он всего несколько часов как в городе, а на его голову уже обрушилась череда непредсказуемостей — от обострения осточертевших эпизодов до безрукого флегматика через стенку.       Фильтр зажался зубами, а зажигалка зашипела, рассыпая искры. Первая затяжка всегда приятнее следующих. И Уилл надеялся, сигаретный дым перебьёт собой гниющую влажность, хозяйничавшую, пожалуй, с того момента, как отопление отключилось. Присев на корточки, он рылся в сумке, ища альбом, чтобы успеть в чайную до темноты, — кусок пепла упал на потёртую некогда голубую обложку, и Уилл небрежно смахнул его пальцами.       Прежде чем застегнуть молнию и затолкать сумку под кровать, он мазнул взглядом по фонарику и решил, что нужно найти в подсобке свечей — всё-таки растрачивать батарейку понапрасну не хотелось.       — Огонек на свечке пляшет, нам во тьме рукою машет, — поднимаясь на ноги, зачитывал Уилл всплывший в памяти детский стишок. — Тает воск, бежит слеза — закрываются глаза.