Из Колдовстворца с любовью (и самогоном)

Последний месяц перед отъездом Марии сжался, как пружина. Каждый день был на вес золота, а каждая ночь казалась бесконечно короткой. Знойный июльский воздух был густым, словно мёд, и в нём их чувства стали ещё более плотными, осязаемыми. Они не искали уединения специально. Оно находило их само — в тени старой яблони после полуденной жары, на сеновале, куда они забрались, чтобы проверить, не завелась ли там сова, у тихой заводи на реке, где вода была тёплой, как парное молоко. Их прикосновения изменились. Раньше это были случайные касания плеч, поддержка под руку на скользкой тропе. Теперь Джордж, проходя мимо, часто проводил рукой по её спине, чувствуя под ладонью тонкую ткань рубахи и тепло кожи. Мария, смеясь, могла запросто обвить его шею руками, когда он рассказывал что-то смешное, и висеть так, глядя ему в глаза. А потом были поцелуи. Первый, у куста бузины, был больше обещанием, чем страстью. А дальше... они просто стали частью их языка. Нежный, быстрый поцелуй, когда она приносила ему обед в мастерскую и он был весь в стружках. Долгий, неторопливый, когда они сидели на брёвнах у потухающего костра, и все уже разошлись по спальням. Её губы пахли лесными ягодами и чабрецом. Его — дымом, деревом и чем-то острым, пряным, что он пробовал в новом зелье. Однажды, после внезапного летнего ливня, который застал их вдалеке от школы, они укрылись под нависающей скалой. Было тесно, мокро и весело. Они стояли, прижавшись друг к другу, слушая грохот грома и шум воды. Капли стекали с её волос по его щеке. Он поймал одну губами, и она засмеялась. А потом они целовались под раскаты грома, и мир сузился до тёплой скалы за спиной, запаха мокрой земли и её тела, прижатого к его груди. Вечерами, в его маленькой избушке, стало появляться новое, тихое, домашнее счастье. Она могла читать учебник по уходу за драконами, сидя на табуретке и закинув ноги на его колени, пока он что-то паял. Или они просто лежали на широкой деревянной лавке у окна, она — прислонившись спиной к его груди, он — обняв её за плечи, и смотрели, как за лесом гаснет заря. Его губы касались её виска, её шеи, и она прикрывала глаза, погружаясь в это спокойное, бездонное чувство защищённости. – Я буду скучать по этому, – как-то прошептала она в одну из таких тихих ночей. – По запаху этой избы. По звуку твоих шагов по полу. По тому, как ты мурлычешь что-то себе под нос, когда работаешь. – Я пришлю тебе баночку с этим запахом, – пообещал он, целуя её в макушку. – Смесь смолы, старого дерева и моей потной тельняшки. – Идиот, – она рассмеялась и повернулась к нему, чтобы поцеловать уже по-настоящему, долго и сладко, пока у них не перехватило дыхание. Они не строили планов на эти вечера. Просто жили. Он учил её танцевать под странные английские песни с магловского радио, которое Артур Уизли прислал в подарок. Она учила его плести венки из полевых цветов, и он, к своему удивлению, обнаружил в этом невероятное умиротворение. Иногда они даже не разговаривали. Просто сидели на крыльце, и он перебирал струны на старой гитаре дяди Гриши, а она вязала что-то тёплое для его будущей английской зимы. Их любовь в этот последний месяц стала не огнём, а чем-то вроде тёплого, глубокого озера. В нём было отражение всего, что они пережили вместе — и ледяных прорубей, и грязевых боёв, и тихих разговоров у костра. И в этой глубине не было страха перед разлукой. Была лишь уверенность, что это озеро никуда не денется. Оно будет ждать. А они — вернутся к нему, и оно станет ещё глубже. В одну из последних ночей, когда до отъезда оставалось три дня, они не спали. Сидели на крыше его избушки, куда можно было забраться по приставной лестнице, и смотрели на море звёзд, таких ярких вдали от всяких огней. – Я тебя люблю, – сказал Джордж внезапно, не глядя на неё. Слова вырвались сами, тихо и естественно, как вздох. Мария повернула к нему лицо. В лунном свете её глаза были тёмными, бездонными. – Я знаю, – ответила она так же тихо. – Я тоже. С того самого дня, когда ты вылез из проруби синий, но улыбающийся. Или даже раньше. Он обнял её, и они целовались под холодным августовским небом, а внизу, в Колдовстворце, спали все — и первокурсники, и старожилы, и даже домовые. И только они двое бодрствовали, впитывая последние капли этого лета, этой любви, этого места, которое стало для них одним целым. Утро было уже другим. Начинался обратный отсчёт. Но внутри у них была тихая, непоколебимая крепость, которую они построили вместе. Из табуреток и обещаний, из поцелуев под дождём и молчаливых вечеров. И её не могли поколебать никакие расстояния.