Из Колдовстворца с любовью (и самогоном)

Десять лет — это много и нисколько. Для леса вокруг Колдовстворца — миг. Для людей — целая жизнь. Но для некоторых жизней время текло по-особенному, вращаясь вокруг одной и той же оси. Дом у старой сосны. Недалеко от школы, на пригорке с видом на озеро и бескрайний лес, стоял крепкий, двухэтажный сруб с резными наличниками и дымящейся трубой. Это был дом Марии и Джорджа. Построенный их руками (и, конечно, с помощью дяди Гриши, который ворчал, но светился от счастья). Во дворе гонялись две рыжие, веснушчатые вспышки — семилетние двойняшки, Лев и Любава. Лев с упоением разбирал какую-то хитрую железяку, очевидно, полученную от отца, а Любава, с серьёзным видом мини-Марии, пыталась уговорить семейного домового-кота Басика принести ей лягушку «для опытов». Мария, чуть полнее, с той же спокойной силой в зелёных глазах, вышла на веранду, неся поднос с чаем и ещё тёплыми, пахнущими корицей булочками — её коронным блюдом. Она преподавала уже не только зоологию, но и курс «Основы межвидовой дипломатии», став непререкаемым авторитетом. Джордж, слегка поседевший у висков, но с тем же озорным огнём во взгляде, что и в шестнадцать, что-то паял у себя в мастерской в сарае. Его филиал «Всевозможных волшебных вредилок.» теперь был полноценным цехом, поставлявшим хитрые устройства по всей округе и даже на экспорт. А тот самый, первый «русский уголок» в Хогсмиде успешно работал под управлением Фреда, который наведывался раз в год, неизменно устраивая небольшой хаос. Кабинет начальника безопасности и главного травника. В самой школе, в бывшем кладке деда Пахома, теперь располагалось два смежных кабинета. На дверях — таблички. «В. Смирнов. Начальник безопасности и физической подготовки». «К. Соловьёва. Главный травник и специалист по связям с местными духами». В кабинете Витьки, на самом видном месте, в специальной стеклянной витрине, лежал на бархатной подушке Его Величество Стул. Легендарный. С выжженной надписью. Раз в год, на традиционных «Проводах зимы», Витька снимал его с полки, и они с Ксюхой (теперь уже Ксенией, но для всех по-прежнему Ксюхой) устраивали показательную дуэль на стульях для всех желающих. Это было главное шоу сезона. Сами они почти не изменились. Витька подрос, стал широкоплечим, но сохранил ту же взрывную энергию. Ксюха вытянулась, её движения стали ещё более точными и экономичными. Они не поженились. Их связь никогда не укладывалась в обычные рамки. Они были партнёрами, соратниками, двумя половинками одного механизма под названием «Хозяйство». Жили в соседних избах, делили все работы и всю ответственность. И когда Витька, бывало, говорил: «Ксюх, пойдём, медведя в дальнем урочище проверим, там он что-то буянит», она просто кивала и брала рогатку. Всё было как всегда. Только масштаб стал больше. Ежегодный ужин. Раз в год, в самую короткую летнюю ночь, на поляну у дома Марии и Джорджа съезжались все. Приезжал Артём со своей маглорождённой женой и двумя детьми, тащившими с собой какой-то вечно дымящийся прибор. Прилетала из Москвы Лиза — теперь успешный артефактор, работавшая с государственными заказами, но сбрасывавшая с себя лоск при виде костра. Обязательно был Фред, неизменно пытавшийся что-нибудь усовершенствовать в бане (что обычно заканчивалось её временным выводом из строя). Приходили и другие — те, кто когда-то был здесь учеником, а теперь разъехался по свету, но душой оставался тут. Собирались за длинным, сколоченным на скорую руку столом. Говорили громко, смеялись ещё громче. Вспоминали. Первую прорубь. Грязевую битву. Тот день, когда Леший проиграл им в карты право собирать грибы в его чащобе. Историй хватало на всю ночь. Дети, свои и приезжие, носились вокруг, играя в свою, уже новую версию «защиты огорода» от выдуманных монстров. Иногда к ним присоединялись взрослые. Джордж мог вдруг сорваться с места и, оравь «Уиии!», потащить на плече визжащих от восторга двойняшек в «атаку» на банку с солёными огурцами. Мария, улыбаясь, наблюдала за этим, поправляя платок на плечах. А ближе к полуночи, когда костёр начинал угасать и дети засыпали в палатках или на руках у родителей, разговор становился тише. – Помнишь, как ты мне сказал, что я твоя точка отсчёта? – спрашивала Мария Джорджа, положив голову ему на плечо. – Помню. И ни капли не жалею. Ты ею и осталась. Навсегда. – А помнишь, как ты хотел сделать из меня стрелка? – Витька говорил это Ксюхе, сидя с ней на бревне чуть поодаль. – Получилось, – сухо отвечала она, но в темноте было видно, как она улыбается. – Лучше меня теперь только домовой Кузьмич из рогатки бьёт. Они смотрели на звёзды, на тёмный силуэт родной школы вдалеке, на угли костра. Они были другими. Взрослыми. С ответственностью, с сединой, с делами. Но внутри, в самой сердцевине, они оставались теми самыми шестнадцатилетними безумцами, которые прыгали через костёр на Масленицу, дрались стульями от скуки и верили, что с лешим можно договориться, если знать, что предложить. И знали, что так будет всегда. Потому что Колдовстворец был не просто школой. Он был живым существом. И они были его кровью, его костями, его душой. Они уходили и возвращались. Они взрослели и рожали новых безумцев, которые уже завтра будут выбивать окна в пустом классе и учиться договариваться с кикиморами. Цикл продолжался. Бесконечный, шумный, пахнущий дымом и хлебом, горькой полынью и сладкой земляникой. А на веранде дома у старой сосны, на резной полке, рядом с детскими рисунками и дипломом Марии, стояла простая белая кружка. Надпись «I ❤ HOGWARTS» почти полностью облезла. Но из неё до сих пор пили чай. Самый вкусный чай на свете. Потому что он был заварен на воде из родного колодца, с мёдом с их пасеки, и с той самой, непередаваемой примесью — любви, прошедшей через ледяные проруби, грязевые бои, частушки у костра и один-единственный, навсегда замерший в полёте стул. Дома.