На языке лжи

Джип Стайлза, лязгающий всеми своими старыми болтами, пролетел по улицам Бейкон-Хиллс со скоростью, ненормальной не только для его возраста, но и для здравого смысла. Он не ехал — метался, резко бросаясь из стороны в сторону, минуя главные дороги, петляя по тихим переулкам, где его рёву не было места. Амелию и Лидию на заднем сиденье швыряло из стороны в сторону. Лидия ворчала и цеплялась за подлокотник, Амелия же молча впивалась пальцами в потёртую обивку, глядя в боковое окно на мелькающие тени домов, которые казались ей сейчас не уютными жилищами, а рядами молчаливых, равнодушных свидетелей. С визгом тормозов, от которого заскрежетали все мыслимые и немыслимые детали подвески, джип резко замер у знакомого двухэтажного дома с чуть покосившимся крыльцом — доме Стилински. Пыльное облако догнало их и медленно осело на лакированный капот. Почти одновременно с другого конца улицы с подавляющим, низким рокотом подкатил полированный серебристый «Порше» 911. Он остановился с таким же резким, но куда более дорогим шиком. Дверь открылась, и из машины вышел Джексон Уитмор. Его движения были отточенными, уверенными. Он хлопнул дверцей с такой небрежной силой, что звук, похожий на выстрел, покатился по тихой улице, заставляя пару птиц вспорхнуть с ближайшего дерева. — Что он тут делает? — выдохнула Лидия, не скрывая отвращения и крайнего недоумения, в тот момент, как Скотт буквально втолкнул их с Амелией в приоткрытую дверь дома, даже не дав оглянуться. В гостиной, пахнущей старым деревом, пиццей и пылью, царил привычный творческий хаос: разбросанные бумаги, книги, ноутбук на кофейном столе. И посреди этого хаоса, как инородное, отполированное тело, стоял Джексон. Он уже скинул свою невероятно дорогую кожаную куртку и небрежно перекинул её через спинку кресла. — Прекрасный вечер для импровизированных собраний, не правда ли? — бросил он в пространство, его пронзительный голосок резко контрастировал с общей атмосферой напряжённой тишины. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Амелии, задержался на лице, затем на сведённых от напряжения плечах. — Расширяем состав? Внося свежую струю в нашу… кхм… тусовку? Пока Лидия, оторопев, осматривалась с выражением человека, попавшего в альтернативную реальность, Стайлз бросился к входной двери. Щелчки верхнего и нижнего замков прозвучали в тишине гостиной чётко и громко, как выстрелы. Затем, к всеобщему изумлению, он схватил массивный кухонный стул с виниловым сиденьем и с силой, скрипя ножками по полу, подтащил его к двери, уперев спинку прямо под ручку, создав примитивный, но эффективный заслон. — Стайлз, — голос Эллисон дрогнул от смеси страха и раздражения, — что, чёрт возьми, ты делаешь? — Что делаю? — он обернулся к ним, его глаза горели. — Обеспечиваю нашу с вами физическую неприкосновенность от внешних угроз, которые, между прочим, в последнее время принимают откровенно зловещий и абсолютно не шуточный характер! — его речь, сдавленная в машине, снова вырвалась наружу стремительным, нервным потоком. И тут в Амелии что-то окончательно и бесповоротно сорвалось. Давление последних дней, недель — страх, непонимание, бессильная ярость, чувство предательства и этот постоянный, изматывающий холодок под кожей — всё это взорвалось наружу. Не истерикой, а горьким, ледяным, отточенным сарказмом, который вырвался из её горла, заставив всех обернуться. — О, блестяще! — её голос прозвучал непривычно громко, резко, перерезая нервную тираду Стайлза. — Итак, резюмируем. Мы срываемся с уроков, как преступники, мчимся через полгорода, словно за нами гонятся фурии, и теперь сидим здесь, в этой… крепости-из-хлама, на осадном положении, потому что… потому что, блять, что Стайлз? Потому что в нашем идиллическом городке завёлся особо злобный маньяк-фетишист, который специализируется на краже дверных ручек? Или, прости господи, ваш эксклюзивный «секретный клуб ботанов и принцесс» всерьёз обеспокоен, что у них кто-то спишет домашнее задание по тригонометрии? Это, знаете ли, новый, запредельный уровень паранойи. Даже для тебя. Её слова, острые и тяжёлые, как обломки стекла, повисли в напряжённом воздухе комнаты. Даже Скотт, до этого мрачно созерцавший пол, поднял на неё взгляд, в котором мелькнуло что-то — шок? Упрек? Джексон Уитмор медленно, как хищник, повернул голову в её сторону. Впервые за весь вечер его лицо потеряло выражение скучающей язвительности. Взгляд стал изучающим, пристальным, сканирующим. Он оценивал не её внешность, а сам факт её присутствия, её взрыв, её позицию. — А это кто у нас? — протянул он, и в его бархатном тоне появилась новая, искренняя заинтересованность. — Живое, дышащее воплощение здравого смысла, забредшее в наш скромный сумасшедший дом? Для протокола, — он слегка склонил голову, — Джексон Уитмор. — Амелия МакКолл, — отрезала она, не отводя взгляда. Её собственное имя прозвучало как вызов. — Сестра. И можешь сохранить свои светские представления для более подходящей аудитории. Я о тебе знаю ровно две вещи: ты когда-то бросил мою подругу довольно подлым образом, и твоё присутствие здесь, в этой… компании, — она жестом очертила комнату, — заставляет меня думать, что ты либо являешься непосредственной частью этой «проблемы», либо настолько глуп и самонадеян, что сам не понимаешь, в какую помойную яму вляпался. На лице Джексона, вместо ожидаемой злости, медленно расползлась усмешка. Не добрая. Скорее, удивлённо-оскорбительная, но в ней был и оттенок странного уважения. Один уголок его рта криво пополз вверх. — Прямолинейно. Без реверансов. Мне нравится, — произнёс он, и в его голосе впервые не было фальши. — В нашем тесном, уютном кругу обычно предпочитают ходить вокруг да около, строить глазки и вздыхать, пока мир не рухнет на голову, придавив всех этой самой политкорректностью и невысказанностью. Свежо. Напряжение в комнате могло резать стекло. Воздух стал густым, как сироп, пропитанный страхом, злостью, старыми обидами и новыми, ещё не названными угрозами. Лидия, наконец пришедшая в себя после шока от появления бывшего парня, фыркнула — звук был полон презрения и накопившегося гнева. — О, Боже всемогущий, Джексон, правда? Ты? Это уже слишком даже для твоего запредельного, вселенского эго. Ладно, — она резко шагнула к нему, её каблуки отчётливо стучали по деревянному полу. — Ты. Мне. Сейчас. Же. Объясняешь. Что. Здесь. Происходит. — Каждое слово было отчеканено из стали. — Или я достаю телефон, звоню отцу и говорю ему, что его бывший будущий зять, любитель дорогих машин и дешёвых эффектов, похитил меня из школы под дулом пистолета, сделанного исключительно из его раздутого самолюбия и папиных денег! К всеобщему удивлению, особенно Амелии, Джексон не огрызнулся. Он лишь бросил на ходу многозначительный, тяжёлый взгляд в сторону Скотта — взгляд, в котором читалось нечто вроде «ты притащил эту бурю, теперь расхлёбывай» — и позволил Лидии схватить себя за рукав дорогой рубашки и потащить в сторону кухни, в полумрак, где слышалось тиканье старых часов. Как только они вышли, едва прикрыв за собой дверь на кухню, Амелия повернулась к Эллисон. Не физически — всем телом, всей накопившейся тяжестью взгляда. Это было не вопросом. Это было требованием, выкованным из стали и боли. — Эллисон. Хватит. — Каждое слово падало, как капля ледяной воды в гробовой тишине гостиной. — Говори. Что это за цирк? Почему мы здесь, а не где-нибудь в полицейском участке, учитывая твой вид и баррикады у дверей? И что вы все, боже правый, скрываете? — Ами, я не могу… — начала Эллисон, её голос был тонким, надтреснутым, словно фарфоровая чашка, которую вот-вот раздавят. — Не можешь или не хочешь? — перебила её Амелия, делая шаг вперёд. Она не кричала. Она говорила тихо, но с такой плотной, сконцентрированной яростью, что Скотт инстинктивно прикрыл её, встал между ними. — Потому что я вижу! Я вижу, как мой брат разваливается на части прямо у меня на глазах, как будто его кто-то вывернул наизнанку и забыл собрать! Я вижу, как ты ходишь по школе как самое настоящее привидение, и твои глаза… твои глаза, Элли, они кричат о таком ужасе, что мне по ночам снится! А вокруг нас творятся вещи, от которых кровь стынет в жилах не в переносном, а в самом прямом смысле! И ты — со всеми ними! Ты же всё видишь! Ты в этом варишься! Ты знаешь! — Это не так просто! — вырвалось у Эллисон, и её голос наконец дрогнул, в нём послышались слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — Есть вещи, которые нельзя просто… взять и вывалить! Есть правила! Опасность! — Да что там нельзя-то?! — голос Амелии сорвался, в нём зазвенела хрустальная, горькая обида. — Нельзя говорить правду? Нельзя перестать врать в глаза тому, кто тебе не враг? Нельзя просто быть человеком, а не этой… этой ходячей тайной с арбалетом за спиной? Она увидела, как Эллисон сжалась, будто от удара, как её глаза наполнились такой мукой, что на секунду стало стыдно. Но стыд тут же был сметён новой волной гнева — гнева на всех них, на этот круг молчания, на это предательство под маской заботы. Она не выдержала. Резко развернувшись, она бросилась к лестнице, ведущей наверх. Наугад, с силой толкнула первую попавшуюся дверь и ворвалась внутрь, с грохотом захлопнув её за собой, словно пытаясь отсечь весь этот безумный мир. Комната была хаосом, воплощённым в четырёх стенах. Не бытовым беспорядком, а взрывом живого, гиперактивного интеллекта, который не успевал себя организовать. Книги громоздились не только на полках, но и на полу, образуя хрупкие башни: труды по квантовой физике соседствовали с фолиантами по мифологии, учебники по химии лежали поверх детективов. Стены, где не было полок, были увешаны схемами, распечатками, картами, испещрёнными пометками. Между некоторыми фотографиями и вырезками из газет были натянуты красные шерстяные нити, создавая паутину, которую мог понять только её создатель. Воздух был густым, насыщенным запахом старой бумаги, пыли, сладковатой электроники и — да, его одеколона, лёгкого и неожиданно свежего аромата в этом море информации. Это была не комната. Это была материализовавшаяся нейронная сеть Стайлза Стилински. Дверь тихо открылась. Он вошёл, не спрашивая разрешения, и так же тихо, осторожно прикрыл её за собой, оставив щель для звуков извне, но создав иллюзию уединения. — Ами… прости, что я просто… — начал он, но голос его был лишён привычной прыти. — Что, никогда не думал, что в этой комнате-помойке, этой священной свалке гениального мусора, окажется хоть кто-то женского пола? — она оборвала его, резко обернувшись от окна, за которым уже сгущались вечерние сумерки. Её руки дрожали, и она сцепила их за спиной, но голос старался держаться на привычной, саркастичной ноте. — Небось, замер как олень в свете фар, когда увидел, что я тут топчу твои драгоценные схемы мирового заговора и боюсь чихнуть, чтобы не вызвать лавину из твоих трудов по парапсихологии. Он прислонился к косяку, долго и устало протёр лицо ладонью, оставив кожу покрасневшей. — Олень — это сильно. Лестно, но неточно. Я бы сказал, скорее как хакер, у которого внезапно, в самый разгар работы над сверхсекретным проектом, попросили пароль от всех его зашифрованных архивов. И далёкий рациональный голос кричит «Ни за что!», но на глазах у него стоит человек, который… который имеет право спросить. И в панике, но с диким, идиотским желанием всё объяснить, потому что молчать уже невыносимо, хотя прекрасно понимаешь, что это худшая из всех возможных идей. — Поздравляю, аналогия потрясающая. И так же бесполезна, как и твои замки на двери внизу, — она махнула рукой. — Так что, твоя эксклюзивная «экскурсия по стратегическим архивам библиотеки» не светит, зато я получила полноценный тур по твоей личной крепости паранойи. Считай, культурную программу на день выполнена с лихвой. Он сделал шаг вперёд, осторожный, будто подбираясь к дикому зверю. — Призрак библиотекаря 1978 года выпуска, увы, всё ещё в разработке. Не хватает исторических данных. Но приватная беседа… она, кажется, уже началась. Просто пошла не совсем по тому сценарию, который я… э-э… грубо набросал в голове. Я хотел показать тебе тот самый тихий уголок у окна на втором этаже, где пахнет старыми книгами и заходящим солнцем. А не… всё это. — Он махнул рукой, смущённо указывая на окружающий их хаос, на висящие над кроватью схемы с пометкой «ТЕОРИИ» жирным красным маркером. — Ага, уголок у окна. Для приватных бесед. О чём, Стайлз? — она склонила голову набок, и её взгляд стал острым, пронзительным. — О погоде? О модных тенденциях в параноидальном декоре? Или, может, о том, как мой брат научился за ночь регенерировать кожу, будто он ящерица, а не человек? Или о том, почему от вашей тесной компании иногда пахнет животным, неподдельным страхом? Он вздрогнул всем телом, будто её слова были не звуками, а физическими ударами маленьких, острых игл. Наступила тяжёлая, густая пауза, в которой слышалось только тиканье каких-то часов и их собственное неровное дыхание. И в этой комнате, пропитанной им — его запахом, его мыслями, его безумными, отчаянными попытками всё осмыслить и систематизировать, — Амелии вдруг стало чуть легче дышать. Здесь он был не щитом, не нервной системой группы, не лжецом, прикрывающим чужие секреты. Он был просто Стайлзом. Заблудшим, напуганным до смерти, но… настоящим. Таким, каким она начала его помнить с тех давних, простых дней. Она медленно обвела комнату взглядом, останавливаясь на странных диаграммах, на фотографии Скотта и Эллисон, приколотой рядом со статьёй о редких генетических мутациях, на карте Бейкон-Хиллс с помеченными красным участками леса. Потом её взгляд вернулся к нему. Голос, когда она заговорила снова, стал тихим, почти исповедальным, но в нём всё ещё звенели осколки иронии, как броня на раненом солдате. — Знаешь, я тут, в этой моей воспалённой голове, пазл почти собрала. Арбалеты в гостиной и слово «охота», сказанное без тени сомнения. Раны, которые затягиваются за часы. Скорость и сила, недоступная человеку, тем более — астматику. Этот… звериный взгляд, который проскакивает у Скотта, Айзека, Эрики. Ваши ночные вылазки, шепотки, паника. — Она сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — Мой мозг, воспитанный на логике и фактах, выдал единственный логичный с точки зрения всего этого глобального, тотального бреда вывод. Я всё поняла. В смысле, я вижу картинку, которая складывается. Она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе, тяжёлыми и невыносимыми. Он замер, не дыша. Вся его бравада, весь его словесный щит испарились, оставив только голого, уставшего, напуганного юношу. Он смотрел на неё, и в его широко раскрытых карих глазах бушевала мучительная внутренняя борьба — желание защитить её (даже от правды), долг, страх, и что-то ещё… глухое облегчение от того, что кто-то наконец видит. Он открыл рот, губы дрогнули, пытаясь сформировать шутку, отмахнуться, солгать в последний раз. Но звук не вырвался. Вместо этого из его горла вырвался сдавленный, хриплый шёпот, больше похожий на стон: — Ами… — Что? — её голос снова сорвался, в нём уже не было сарказма, только голая, отчаянная мольба. — Скажи, что я сошла с ума. Скажи, что у меня стресс, невроз, и я всё выдумала. Скажи, что у Скотта просто доступ к какой-то секретной, передовой медицине, о которой не знает никто! Скажи, что Эрика просто соскочила с катушек, а Айзек — психопат! Скажи что-нибудь, что можно уложить в голове без того, чтобы она взорвалась! Он лишь медленно, с бесконечной усталостью и печалью, покачал головой. Беззвучно. Его губы сжались в тонкую белую полоску. Но его глаза… его глаза сказали всё. Они не врали. В них не было спасительной лжи. В них была только страшная, невыносимая правда, которую он не смел озвучить. Я не могу. Я не могу тебе солгать сейчас. И я не могу сказать тебе правду. Прости. И в этот момент, когда в комнате висела лишь гулкая тишина, пропитанная всем несказанным между ними, снаружи, под самым окном, раздался шорох. Не случайный, не ветра. Это был осторожный, скребущий звук — будто кто-то крупный и тяжёлый мягко ступил на влажную землю под окном. А за ним — низкий, приглушённый, идущий из самой глотки рык. Не собачий. Стайлз преобразился мгновенно. Весь его страх, вся растерянность испарились, уступив место чистой, животной реакции. Он метнулся к окну не как человек, а как пружина. Одним резким движением он отодвинул пыльную ткань занавески, заглянув в щель между рамой и шторой. Амелия, сердце которого колотилось где-то в горле, подошла сзади, заглядывая ему через плечо. То, что она увидела в сгущающихся сумерках, заставило её кровь буквально остановиться и похолодеть. На лужайке перед домом, в сизом предвечернем тумане, стояли четыре фигуры. Не двигались. Неподвижные, как изваяния, вырезанные из самой темноты. Они не прятались. Они стояли в открытом поле обзора, и их было чётко видно. Дерек Хейл — в центре, чуть впереди. Его массивный силуэт в чёрной кожаной куртке был подобен скале. Рядом с ним — Эрика. На её лице играла та же жестокая, полуулыбка, что и в классе, но теперь в ней не было игры. Была плотоядная усмешка хищницы, которая знает, что добыча в ловушке. С другой стороны — Айзек Лейхи. Он стоял, слегка сгорбившись, его плечи был напряжены, а руки висели вдоль тела, пальцы слегка согнуты, будто готовые в любой момент превратиться в когти. Его взгляд, тёмный и неотрывный, был направлен прямо на её окно. На неё. И четвёртый — высокий, широкоплечий незнакомец, которого Амелия не узнавала. Его поза была такой же неестественно замершей, лицо скрывала тень. Они не рычали. Не двигались. Они просто стояли. Но от этой коллективной неподвижности, от их синхронного, безмолвного присутствия исходила такая плотная, удушающая аура хищничества, что воздух за окном казался вязким от угрозы. Это была не засада. Это была демонстрация. Показ силы. Немое заявление: Мы здесь. Мы видим вас. Вы окружены. Низкое, едва уловимое ворчание, больше похожее на вибрацию, исходило не от одного, а будто от всех сразу, наполняя пространство между ними и домом первобытным, животным звуком. — Сиди тут. Тихо. Не подходи к окну, — прошипел Стайлз, не оборачиваясь. Его лицо в полумраке стало резкой маской абсолютной, беспощадной решимости. — Что бы ты ни услышала потом. Это. Не. Шутки. — Куда ты? — вырвалось у Амелии, её собственный голос показался ей писком. — Туда, — он бросил короткий взгляд в сторону двери, за которой был его дом, его друзья, — где мне сейчас должны быть. И, не дав ей опомниться, он выскользнул из комнаты, затянув дверь так тихо, что это было страшнее любого хлопка. Амелия не осталась. Не могла. Адреналин, острый и солёный, выгнал её из комнаты. Она вышла на тёмную лестничную площадку и нашла там Лидию. Та стояла, прижавшись спиной к стене у узкого окна, выходящего на передний двор. Она не плакала. Она просто смотрела вниз, в стекло, и её лицо, освещённое голубоватым светом уличного фонаря, было абсолютно белым, как мрамор. В её глазах, всегда таких уверенных и насмешливых, плавал чистый, немой ужас. — Лидия… — прошептала Амелия. — Я… — голос Лидии был хриплым шёпотом, она не отрывала взгляда от происходящего за окном. — Я не знаю, что это. Я не знаю. И я не хочу знать. Но это… Ами, это не люди. То, что я видела… они двигались не как люди. Со двора, сквозь стены, донеслись звуки. Сначала — ещё один протяжный, яростный рык. Потом — глухие удары, будто тела сталкивались с огромной силой. Чей-то крик — короткий, отрывистый, в нём мелькнул знакомый тембр. Звонкий, сухой треск — звук ломающейся ветки или, что страшнее, кости. Затем — быстрые, тяжёлые шаги, топот отступления по гравию. И наступила тишина. Густая, давящая, звенящая. Не выдержав, они обе, словно на невидимой нити, спустились вниз и вышли на крыльцо. Воздух ударил в лицо — холодный, влажный и густой. Густой от запахов: едкой, медной крови, взбитой пыли, и чего-то ещё — дикого, мускусного, звериного, что впивалось в ноздри и оставалось на языке. Всё кончилось так же быстро, как началось. Посреди двора, тяжело дыша, словно пробежали марафон, стояли трое: Скотт, его футболка была порвана у плеча, Эллисон, прижимавшая ладонь к своему боку, и Стайлз, который вытирал окровавленную губу тыльной стороной ладони. Джексона нигде не было видно. Исчезла и та стая. Будто их и не было. Но развороченная земля у забора, сломанный куст сирени и тяжёлая, звериная тишина кричали об обратном. И тогда взорвалась Лидия. — КТО-НИБУДЬ МОЖЕТ НАКОНЕЦ, БЛЯДЬ, ОБЪЯСНИТЬ, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! — её крик, сорвавшийся с самых надорванных связок, пронзил вечернюю тишину, заставив вздрогнуть даже Эллисон. В её голосе не было страха теперь — только шок, бешеная ярость и потребность услышать хоть что-то, что вернёт её в знакомый мир. Ответом было молчание. Скотт опустил глаза. Эллисон сжала губы. Стайлз лишь покачал головой, его взгляд был пустым и уставшим. — Я… я отвезу вас домой, — глухо произнёс Стайлз, наконец оторвав взгляд от своей окровавленной руки и не глядя ни на кого из девушек. И тогда взорвалась Амелия. — Мне нахер не нужно, чтобы ты отвозил меня домой! — её крик, хриплый и раздирающий, эхом отозвался по спящей улице, заставив кого-то в соседнем доме захлопнуть окно. — Вы вломились в нашу жизнь! Вы втащили нас в этот… этот ебаный сумасшедший дом! Тут творится херня, которая не подчиняется ни логике, ни физике, ни чёртовой таблице Менделеева! Люди бегают на четвереньках и рычат, как звери! Раны исчезают за ночь! А вы все… вы все ходите кругами, перешёптываетесь и делаете эти свои многострадальные, умные глаза! Мне не нужна твоя поездка! Мне нужен дом! Мне нужна правда! Но вы всё равно промолчите, да? Как всегда! ВСЕГДА! НЕТ! Она отшатнулась, когда Скотт, лицо которого исказила гримаса боли и вины, попытался взять её за руку, чтобы успокоить. — Не трогай меня! — она вырвалась с такой силой, что он отпрянул, и её голос сорвался до хрипоты, до шёпота, полного ненависти и боли. — С того самого момента, как я сюда приехала, тебе было на меня насрать! Ни одного нормального разговора! Ни одного честного взгляда! А теперь что? Теперь — ой, Ами, сестрёнка, я волнуюсь? Да иди ты к черту, Скотт! Иди ты со всей своей ложью и этой… этой мерзостью, в которую ты впутал свою жизнь! Она резко развернулась и пошла прочь. Быстро, почти побежала по тёмной улице, не разбирая дороги. Но знала — чувствовала кожей спины, — что Скотт идёт за ней. На расстоянии. Не пытаясь догнать, не пытаясь объясниться. Просто идёт. Его взгляд, полный отчаяния и той самой, непонятной ей вины, жёг ей спину, как раскалённое железо. Она шла, и ветер хлестал её по лицу, а в голове, поверх хаоса, чётко и неумолимо складывались в один, окончательный и немыслимый вывод. Картинка сложилась. И самый страшный, самый леденящий момент был даже не в этой картине. Самый страшный был там, в комнате Стайлза, в запахе его страха и бумаги, когда он не стал её отрицать. Он просто смотрел. И его молчание было громче любого признания. Оно было приговором её старой жизни. Дом был пуст. Тёмным, безмолвным, пахнущим одиночеством. Мелисса была на смене. Амелия, дрожащими руками, заперла за собой дверь на все замки, услышав, как на крыльцо, через минуту после неё, осторожно, почти неслышно ступает Скотт. Он не вошёл. Не постучал. Просто остался снаружи. Часовым. Или заключённым. Амелия сидела на краю своей кровати в темноте, и её всю трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самого позвоночника. Мир не просто треснул. Он рассыпался на осколки, и среди них не было ни одного знакомого. Ей нужно было за что-то уцепиться. За голос из другого, простого мира. Слепящий свет экрана выхватил из темноты её дрожащие пальцы. Она нашла номер. Палец дрожал, едва попадая на кнопку вызова. Она поднесла телефон к уху, слушая долгие гудки, каждый из которых отдавался в её виске ударом пульса. Наконец, на том конце подняли трубку. Раздался сонный, но знакомый, такой родной и нормальный голос: — Алё? — Диего? — её собственный голос прозвучал в трубке хрупко, тонко, как стеклышко, которое вот-вот разобьётся. — Это я. Ты… ты не спишь?