На языке лжи

Она не пошла на следующий урок. Не смогла. Амелия провела это время в библиотеке, но это не было поиском информации. Это была тщетная, отчаянная попытка заткнуть фонтан мыслей, бивший в её черепе изнутри с силой артериального кровотечения. Она укрылась в самом дальнем углу читального зала, заваленном пыльными фолиантами по локальной истории, которые, казалось, никто не открывал с прошлого века. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое запылённое окно, резал полумрак, выхватывая из воздуха мириады кружащихся пылинок — таких же хаотичных и бесполезных, как и её мысли. Она сидела, сгорбившись над маленьким чёрным блокнотом, её пальцы с белым от напряжения костяшками сжимали дешёвую красную ручку. На разлинованной странице, испещрённой стрелками, вопросительными знаками и подчёркиваниями, слово «СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ» было выведено крупно, а затем с такой яростной, сокрушительной силой обведено по контуру, что бумага порвалась в трёх местах. Красные круги накладывались друг на друга — круг за кругом, петля за петлёй, — превращаясь в абстрактную гильотину, готовую обрушиться на последние оплоты её собственного здравомыслия. В ушах стоял оглушительный гул. Это кричала её собственная логика, голос, похожий на отцовский — жёсткий, не терпящий возражений. «Не бывает оборотней, Амелия. Не бывает. Это антинаучно. Это примитивный фольклор, психоз, массовая истерия. Ты читаешь слишком много глупых книг. Посмотри на факты: стресс, подростковые гормоны, травма развода, давление в новой среде. У Скотта нервный срыв. У Стайлза — созависимость. У Арджентов — фамильная паранойя и склад оружия, что само по себе криминально, но не мистично. Ты сходишь с ума, конструируя бред, потому что не можешь принять простой, уродливой человеческой правды». Её внутренний скептик, взлелеянный годами жизни с агентом ФБР, метался в клетке из рёбер, требуя доказательств, которые нельзя потрогать. И всё же… Факты. Они лежали перед ней, холодные и неоспоримые, как камни. 1. Раны. Она видела их. Не смутные синяки в полутьме, а рваные, влажные полосы на его плече, от которых в воздухе стоял медный запах крови. Тактильная память её пальцев всё ещё помнила шероховатость разорванной ткани. А утром — гладкая, бледная, новая кожа. Ни рубца, ни красноты. Нарушение всех законов биологии, зазубренных ею к экзаменам. 2. Скорость. Рывок на скалодроме был не спортивным прорывом. Это было движение чего-то иного — мощное, взрывное, почти нечеловечески грациозное в своей животной силе. Астматик, который с детства носил с собой ингалятор как часть себя, теперь взлетал по стене, не переводя дыхания. 3. Ардженты. Не просто строгие родители. Охотники. Семейный бизнес, отлитый в стали полированных арбалетов и застывший в ледяных глазах на портрете. Они не «не одобряли» Скотта. Они классифицировали его. Маркировали. К чему готовились? 4. Шёпоты города. «Несчастный случай» в автомастерской, о котором в столовой говорили с придыханием и страхом, опуская голоса на слове «убийство». И Эрика. Всегда тихая, замкнутая Эрика с её приступом, который совпал со взглядом невыносимой боли, и ледяным, пронзительным шёпотом в коридоре на днях: «Они охотятся. Ты знаешь. На дичь. На твоего брата». Мир раскалывался прямо по шву её сознания, с сухим, болезненным треском. С одной стороны — ясный, плоский, понятный ландшафт здравого смысла. С другой — зияющая, тёмная пропасть кошмара, который не просто существовал где-то там, а настойчиво лез во все щели её реальности, просачивался сквозь ложь в глазах брата, сквозь страх в голосе Стайлза, сквозь холод стали в доме Арджентов. С глухим стуком она захлопнула блокнот. Звук был похож на захлопывающейся крышку гроба. В этот момент она хоронила что-то важное внутри себя — наивную веру в то, что все загадки этого мира имеют рациональный ключ. Глотала ком беспомощности. «Надо отвлечься. Просто пережить следующий урок, — приказала она себе, втискивая блокнот в переполненный рюкзак. — Один урок. Химия. Формулы, уравнения, ничего больше. Просто пережить». Но она забыла простое, железное правило параноика и следователя: чтобы отвлечься, нужно избегать триггеров. А в Бейкон-Хиллс, как она уже начинала понимать, всё было триггером. И самые острые из них, все до единого, уже ждали её в кабинете номер 204. Когда она толкнула тяжёлую дверь, пропитанную запахом старого дерева и едкой химической чистоты, воздух внутри будто физически сгустился, стал вязким, как сироп. Он ударил в нос знакомой смесью — запах серы, спирта, мела и подспудного страха перед контрольной работой. Но сегодня поверх этого накладывалось что-то ещё. Её взгляд, против её воли, сделал моментальный снимок помещения, и каждый элемент на нём нёс заряд высокого напряжения. За первой партой у окна: Скотт. Он сидел, ссутулившись, его взгляд был прикован к пустой поверхности стола, но каждое мышечное волокно в его шее и плечах было натянуто до предела, как тросы. Рядом, вплотную наклонившись, — Стайлз. Его пальцы судорожно теребили край собственной тетради, а губы, почти не двигаясь, выстреливали в ухо Скотта быстрым, отрывистым шёпотом. На лице Стайлза читалась не привычная тревожная болтовня, а сфокусированная, почти отчаянная настойчивость. Через два ряда: Эллисон. Она сидела неестественно прямо, словно у неё за спиной был стальной прут. Её пальцы с идеально ухоженными ногтями не просто лежали на учебнике — они методично, с лёгким дрожанием, перебирали его верхний угол, загибая и разгибая тонкую бумагу. Взгляд её, обычно тёплый, был устремлён в окно, но Амелия видела: она ничего не видела. Она была внутри своего собственного шторма. У окна, в сторонке: Эрика. Она восседала на стуле с вызывающей, почти театральной непринужденностью, положив ногу на ногу. Но её глаза, холодные и слишком блестящие, были прикованы к Амелии. В них не было любопытства. Был холодный, аналитический интерес, как у энтомолога, наблюдающего за редким насекомым. И, наконец, через два ряда от неё, почти загороженный спинами других учеников: Айзек Лейхи. Он сидел, сгорбленный, его голова была опущена так низко, что лицо почти терялось в падающих на лоб чёрных волосах. Но Амелия успела заметить — его руки, сжатые в кулаки на коленях, были в царапинах. Свежих. А главное — его взгляд из-под этой завесы волн не был потухшим. Он был острым, бдительным, животным. Он сканировал комнату, и на секунду его глаза встретились с её глазами. В них не было ни вины, ни страха. Была усталая, дикая ярость загнанного зверя. И тогда, будто по незримой, но отточенной команде, произошло невозможное. Скотт оторвал взгляд от стола. Стайлз замолк на полуслове и резко выпрямился. Эллисон перестала мять страницу. Эрика медленно, как кошка, повернула голову. Айзек замер. Пять пар глаз, пять фокусов скрытой боли, страха, знания и предупреждения, синхронно нашли её в дверном проёме. В груди у Амелии что-то ёкнуло и сжалось в ледяной ком. Её охватила острая, почти удушающая клаустрофобия. Этот класс, всегда бывший для нейтральной территорией формул и реакций, вдруг превратился в аквариум, где она была на виду у хищников разных мастей, каждый из которых знал часть страшной правды, недоступной ей. Она заставила ноги двигаться, быстрым, чётким шагом прошла между рядами и рухнула на стул рядом с Лидией Мартин, как тонущий хватается за единственный видимый плот. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Лидия, до этого с лёгким презрением разглядывавшая свой безупречный маникюр, боковым зрением уловила её состояние. Не поворачивая головы, она наклонилась к Амелии, и её голос, тихий и отточенный, прорезал гул предурочного шума: — Эми, дорогая, ты выглядишь так, будто только что встретила в дамской комнате собственного призрака. Причём крайне недовольного и требующего назад свою фамильную драгоценность. Что случилось? На тебе лица нет. Амелия уставилась перед собой на ещё не открытый учебник, пытаясь совладать с дрожью в руках. Она сделала короткий, прерывистый вдох и выдавила сквозь почти не разомкнутые губы, так тихо, что это было скорее движением воздуха, чем звуком: — Почти… Почти что так и есть. Её собственный голос прозвучал чужим и разбитым. И она поняла, что «просто пережить урок» не получится. Урок химии мистера Харриса всегда был испытанием на прочность. В лучшие дни — из-за его саркастических замечаний, летящих, как брызги кислоты, и лабораторных работ, где всё могло взорваться от неправильного взгляда. Сегодня же урок превратился в настоящий полигон психологической войны, где вместо реактивов смешивались страх, агрессия и немые угрозы. Садистское нововведение Харриса — ротация партнёров каждые пять минут — должно было «стимулировать командную работу». На деле же это была идеальная схема для создания токсичных, взрывоопасных комбинаций. Каждый звонок таймера отдавался в висках Амелии ударом маленького молоточка, возвещая о новом раунде этой принудительной игры в музыкальные стулья, где сесть не рядом с врагом было роскошью. Во время первой же ротации её бросило в эпицентр тихого шторма. Она замерла у своего стола, наблюдая, как Эрика, с холодной, кошачьей грацией, занимает место рядом с её братом. Мистер Харрис что-то бубнил о соблюдении мер безопасности, но его голос тонул в нарастающем гуле в её ушах. Эрика наклонилась к Скотту. Её губы, подкрашенные тёмной, почти чёрной помадой, почти не двигались, но Амелия, настроившаяся на частоту лжи, увидела, как они складываются в отрывистые, шипящие слова. Лицо Эрики было искажено не улыбкой, а жестокой, самодовольной усмешкой, которая касалась только одного уголка рта. Скотт сидел, вцепившись пальцами в край стола так, что его костяшки побелели. Он отвечал односложно, резкими кивками, и каждый из них казался ударом головой о невидимую стену. И тогда Амелия увидела это. Рука Эрики, скользнувшая со стола, исчезла под его крышкой. Движение было настолько естественным, будто она поправляла рюкзак. Но Амелия видела угол, тень, напряжение. Рука легла на бедро Скотта. Не поглаживая, не небрежно. Её пальцы — длинные, с коротко остриженными ногтями — впились в плотную ткань его джинсов с такой угрожающей силой, что, казалось, вот-вот пробьют её насквозь и вонзятся в мышцу. Это не был флирт. Это был акт маркировки. Заявление о праве собственности. Немая, но кричащая угроза, произнесённая на языке прикосновений, который не спутать ни с чем. Скотт вздрогнул всем телом, как от разряда электрошока. Мускулы на его шее напряглись, челюсть сжалась. Но он не отшвырнул её руку. Не отпрянул. Он замер в этой скованной, яростной неподвижности, будто понимая, что любая резкая реакция — взрыв, который привлечёт внимание всего класса и обнажит его уязвимость. Его покорность в этот момент была страшнее любого протеста. Амелия инстинктивно, как за глотком воздуха, поискала взгляд Эллисон. Та формально работала с другим партнёром — тихим парнем из футбольной команды, — но её глаза, широкие и тёмные, были прикованы к сцене у окна. В них бушевала буря: ревность, острая как лезвие, ужас и бессильная ярость. Увидев, что Амелия наблюдает, Эллисон медленно, почти незаметно, но невероятно выразительно покачала головой. Никаких слов. Только чёткий, отточенный жест. Предупреждение: Не лезь. Не вмешивайся. Отвернись. Это не твоя битва. Это ловушка. Резкий, пронзительный звонок таймера разрезал воздух. Амелия, двигаясь на автомате, с дрожащими руками стала собирать свои пробирки, стараясь не смотреть в сторону брата. Мимо неё, притворяясь, что поправляет рукав блузки, стремительно и бесшумно прошла Эллисон. Наклонясь будто за упавшей ручкой, она шепнула Амелии прямо в ухо, горячо и отрывисто: — Не разговаривай с Айзеком. Ни о чём. Даже о погоде. И с Эрикой — тем более. Держись меня или Лидии. Это не игра. И, не дав опомниться, растворилась в хаосе передвигающихся стульев и грохочущих рюкзаков, оставив после себя лишь тонкий шлейф дорогих духов и ощущение ледяного жала страха. После того кошмара в столовой и собственных мыслей, с Эрикой взаимодействовать Амелии и правда не хотелось. Та девушка излучала опасность, как радиацию — невидимо, но неотвратимо. А Айзек… Айзек был ходячим, дышащим напоминанием. О трупе в переулке. Об отце-тиране. О том, как в этом городе кровь на руках может быть как уликой, так и маскировкой, а правда настолько крива, что её уже не отличить от самой изощрённой лжи. Она молча кивнула про себя, приняв решение, и, как заключённая, ищущая тихую камеру, направилась к единственной свободной парте у дальнего окна. Пять минут. Всего пять минут тишины, без этих взглядов, шёпотов, прикосновений. Но покоя в Бейкон-Хиллс не существовало по определению. Краем глаза она заметила, как Стайлз, увидев её манёвр, резко рванулся через класс, натыкаясь на стулья и бормоча извинения. Но он опоздал. Айзек Лейхи, двигавшийся до этого с апатичной медлительностью, вдруг проявил змеиную проворность. Он бесшумно подсел к ней на соседний табурет, заняв место партнёра, и теперь сидел, слегка развернувшись к ней, его тёмные, неотрывные глаза изучали её профиль. — Сестра МакКолла, верно? — его голос был тихим, приглушённым шумом класса, но в нём не осталось и следа прежней, затравленной застенчивости. В нём появилась новая, обволакивающая и скользкая уверенность, как у человека, обнаружившего у себя внутри неожиданную, тёмную силу. — Скучаешь по большому городу? По огням, шуму… нормальным людям? Здесь, знаешь ли, свои… диковины. Местный колорит. Очень своеобразный. — Я как-нибудь переживу, — сухо парировала Амелия, уставившись в раскрытый учебник, где формулы плавали перед глазами бессмысленными значками. Она сосредоточилась на дыхании, пытаясь сделать его ровным. — О, я уверен, — Айзек потянулся за колбой, его движение было нарочито медленным. — Особенно под такой… бдительной защитой. — Он лениво кивнул через три ряда, туда, где сидел Скотт. Тот, будто уловив сам звук своего имени на губах Айзека, буквально обернулся всем телом. Не просто повернул голову — развернул плечи, корпус, как будто его дёрнули за невидимую нить. Его глаза, широко раскрытые, нашли Айзека, а затем Амелию. И в этот миг свет из высокого окна упал в них под странным углом — и Амелии показалось, что в глубине зрачков, всего на долю секунды, мелькнуло нечто… желтоватое. Не отблеск солнца. Вспышка. Тусклое, дикое свечение, тут же погасшее, оставив после себя только леденящую ярость. Айзек, казалось, только этого и ждал. На его губы наползла улыбка — недобрая, довольная. Он наклонился к Амелии ближе, нарушая её личное пространство. Запах от него был странным: лекарственное мыло, пыль и что-то ещё — сладковато-металлическое, как старые монеты. — Некоторые здесь, — прошептал он, и его шёпот был густым, интимным, но каждый слог в нём был отточен, как лезвие, — вообразили себя альфа-самцами. Воют на луну. Метят территорию. Весь этот примитивный спектакль. — Он кивнул в сторону Скотта, который теперь сидел, напряжённый как струна, готовый сорваться с места. — Но настоящая сила… она тихая. Не рычит — шипит. Как у змеи. И кусает неожиданно. Твой братец, например… он громкий. Очень громкий. Слишком громкий для своей же шкуры. Звук привлекает… внимание. А здесь это непозволительная роскошь. Амелия застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он почти назвал это. Почти произнёс слова вслух. И этот шёпот, этот намёк сочетался с чем-то другим — с тем, как он смотрел на неё. Во взгляде Айзека читался не только расчёт, но и странный, искривлённый интерес. Он протянул руку, будто чтобы поправить её пробирку, стоявшую чуть криво. Его пальцы — длинные, с недавними, уже затянувшимися тонкими царапинами — скользнули по её запястью. Прикосновение было холодным, влажным и намеренно затянутым. В нём не было случайности. Была демонстрация. Со стороны Скотта раздался резкий, оглушительный скрежет — звук ножек его стула, с силой отброшенных по линолеуму. Он встал. Выпрямился во весь свой рост. Весь класс, включая мистера Харриса, чьё бормотание о диссоциации кислот резко оборвалось, обернулся на него. Скотт стоял, его грудная клетка тяжело вздымалась, а взгляд был прикован к точке соприкосновения руки Айзека с кожей Амелии. В его позе, в каждом мускуле, читалась готовая сорваться, дикая ярость. Казалось, он вот-вот перепрыгнет через парты одним немыслимым прыжком, и последствия этого уже никого не волновали. — МакКолл! — прогремел голос мистера Харриса, прорезав гробовую тишину. — К вашей реакции есть какое-то отношение периодическая таблица, или у вас там частный химический терроризм? Успокойте ваши… процессы! Айзек медленно, с явным, почти сладострастным наслаждением, убрал руку. Он даже не взглянул на учителя. Его глаза были прикованы к Амелии. — Видишь? — прошипел он в последний раз, его губы почти касались её уха. — Громкий. Как раненый бык. А громких, новенькая… всегда находят первыми. Охотники слышат за версту. Будь осторожна, с кем связываешься. В наших краях… шерсть клочьями летит. И не только волчья. Он отодвинулся и отошёл к своему столу с преувеличенно невинным видом как раз в тот момент, когда Стайлз, наконец, пробился к ним, запыхавшийся, с глазами, полными немой паники. Он бросил взгляд вслед Айзеку, затем на Амелию, потом снова на Скотта, который всё ещё стоял, сжав кулаки. — Всё… — голос Стайлза сорвался, он сглотнул. — Всё в порядке? Он что… он тебя тронул? Амелия не ответила Стайлзу. Её внимание было разорвано. Она смотрела на Айзека, который, вернувшись к своей парте, погрузился в бесстрастное, методичное заполнение лабораторного журнала, как будто не он только что перечеркнул невидимую границу холодным прикосновением и словами-кинжалами. Затем её взгляд перескакивал на Скотта. Стайлз, бледный и решительный, буквально вдавливал его обратно на стул, наклонившись так близко, что их лбы почти соприкасались. Его шёпот был яростным, быстрым, похожим на шипение перегретого клапана, стравливающего давление перед взрывом. По губам Скотта пробежала судорога, но в его глазах, всё ещё тлеющих тем странным, нечеловеческим отблеском, ярость медленно сдавливалась, превращаясь в беспомощное, тлеющее бешенство. А на другом конце класса она поймала взгляд Лидии. Её зелёные глаза, обычно такие насмешливые и всевидящие, были широко раскрыты от чистого, неподдельного недоумения. Она видела всё: и прикосновение Айзека, и взрывную реакцию Скотта, и этот странный, извращённый флирт. Но пазл не складывался. Для Лидии, чей мир вращался вокруг социальных статусов, скрытых интриг и человеческих мотивов, эта сцена не имела смысла. И это её непонимание было для Амелии почти утешительным — значит, она не одна сошла с ума. Оставшееся время урока прошло в оглушительной, ватной тишине, заглушавшей даже монотонный голос мистера Харриса. Каждое движение Айзека, каждый скрип стула, каждый вздох отдавался в её сознании гулким эхом. Она была напряжена, как струна, ожидая нового вторжения, нового намёка, нового взгляда. Когда звонок наконец прозвенел, пронзительный и долгожданный, она вздрогнула, как от выстрела. Механически собрав вещи, она ожидала. Ждала, что к ней подскочит Стайлз с потоком оправданий и нервных шуток. Ждала, что Скотт подойдёт и попытается, пусть неуклюже, что-то сказать. Ждала, что Эллисон прошепчет ещё одно предупреждение. Но ничего этого не произошло. Она наблюдала, как они трое — Скотт, Эллисон, Стайлз — сошлись у двери в плотную, замкнутую группу. Обменялись не взглядами, а какими-то краткими, резкими жестами — кивок, движение бровей, сжатая челюсть. Весь их диалог уместился в две секунды молчаливого напряжения. Затем, не оглянувшись, не бросив ей ни единого слова, они разом вышли в коридор, растворившись в толпе. Это был не сговор. Это было синхронное действие, отточенное в условиях постоянной угрозы. Они снова что-то знали. Что-то новое, срочное, опасное. И снова дверь в их мир захлопнулась прямо перед её носом. — Что, чёрт возьми, только что произошло? — Лидия материализовалась рядом, её голос был сдавленным шепотом, полным возмущённого любопытства. — Это что, новый уровень школьного безумия, который я пропустила? Айзек Лейхи? Подозреваемый в отцеубийстве Айзек? Он флиртовал? С тобой? А Скотт… я думала, он сейчас пройдётся по классу, круша всё на своём пути. У него лицо было, как у… — она запнулась, не найдя сравнения. — Я не знаю, — выдохнула Амелия, и её голос прозвучал хрипло и устало. Она сжала сумку, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Но это… это не флирт, Лидия. Это было послание. Закодированное и злое. Предупреждение, вырезанное на коже. Или… предложение, от которого мороз по коже. Она подняла взгляд и увидела, как у выхода задержались двое. Эрика и Айзек. Они не уходили. Они стояли, прислонившись к косякам двери, и смотрели на них. Не со злобой. Не с насмешкой. Их взгляды были холодными, оценивающими, невероятно сосредоточенными. Как у коллекционеров редких бабочек, разглядывающих новый, незнакомый экземпляр, решая, где ему место в коллекции — на булавке под стеклом или в банке с формалином. Этот взгляд заставил кровь Амелии похолодеть. Им срочно нужно было убежище. Место, где стены не смотрят, а воздух не вибрирует от скрытых угроз. — Пойдём в библиотеку, — резко предложила Лидия, уловив её состояние. — Сейчас там никого. Тихо. И, ради всего святого, ты мне всё подробно расскажешь. Потому что я, кажется, единственная адекватная в этой комнате, и мне нужна доза здравого смысла. Или, на худой конец, внятное объяснение этого бреда. Библиотека встретила их благословенной, глухой тишиной. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, лежали на длинных дубовых столах неподвижными золотыми плитками. Они уселись в самом дальнем, затенённом углу, заваленном стопками непереплетённых журналов. Амелия опустила голову на сложенные руки, пытаясь заглушить гул в ушах и привести в порядок обломки мыслей. Лидия сидела напротив, её пальцы отстукивали нервную дробь по столу. — Итак, начинай, — приказала она тихо. — С самого начала. Что сказал Айзек? Дословно. Но Амелия не успела открыть рот. Дверь в дальний конец зала с грохотом распахнулась, ударившись о стену с таким звуком, что обе девушки вздрогнули. В проёме, запыхавшиеся, с лицами, от которых веяло ледяным ветром тревоги, стояли трое: Скотт, Эллисон и Стайлз. Они выглядели так, будто бежали через всю школу, не разбирая дороги. Скотт шагнул вперёд, его взгляд сразу же нашел Амелию. — Девочки, — его голос был низким, хриплым и не оставлял места для вопросов. — Собирайте вещи. Вы едете с нами. Сейчас же. — Что? — Лидия вскочила, её брови взлетели к волосам. — Куда? Объясни хоть что-нибудь, МакКолл, или я никуда не сдвинусь с места! — Некогда объяснять, — вмешался Стайлз. Он уже был рядом, его глаза, широкие и безумные, метались по рядам стеллажей, выискивая в полумраке невидимые угрозы. — Это важно. Жизненно важно. Просто… — он умоляюще посмотрел на них, и в его взгляде была такая голая, неподдельная паника, что даже Лидия на секунду замялась. — Пожалуйста, просто доверьтесь нам. Хоть раз. Без сарказма и миллиона вопросов. Эллисон мягко, но с невероятной, железной решимостью обхватила локоть Амелии. Её пальцы были холодными, но хватка — твёрдой. — Ами, пожалуйста, — её голос звучал тихо, но в нём дрожала стальная струна. — Это не шутка и не преувеличение. Здесь… вам обеим сейчас небезопасно. Особенно после того, что было на химии. Мы не можем рисковать. Идёмте. Пожалуйста. Амелия смотрела с одного лица на другое. На Скотта, с его сведёнными от напряжения бровями и губами, поджатыми в тонкую белую полосу. На Стайлза, который, казалось, готов был схватить их и вынести на руках, лишь бы побыстрее. На Эллисон, в чьих глазах читался знакомый, леденящий ужас, помноженный на новую, свежую срочность. Это была не просьба. Это был приказ, отлитый в тигле страха и отчаяния. После всего, что случилось сегодня — после намёков Айзека, после властного прикосновения Эрики, после этого всепроникающего чувства, что за ней наблюдают, — у Амелии не осталось ни сил, ни желания сопротивляться. В её голове роились вопросы, но один звучал громче всех, заглушая рациональные доводы: «Что они знают такого, что заставляет их бежать? И насколько это опасно для меня… для нас?» Она встретилась взглядом с Лидией. Та, фыркнув и покачав головой, но уловив нечто настоящее в этой всеобщей панике, с недовольным видом кивнула. — Ладно. Но объяснения будут. Очень подробные. И я требую компенсацию в виде, как минимум, годового запаса карамельного латте, — буркнула она, хватая свою дизайнерскую сумку. Амелия молча поднялась, её движения были замедленными, как у человека во сне. Она взяла рюкзак, чувствуя его неожиданную тяжесть. Их быстро, почти бегом, вывели через чёрный ход библиотеки, ведущий в заброшенный внутренний двор, а оттуда — к задней парковке, где на раскалённом асфальте ждал потрёпанный синий джип Стайлза. Никаких объяснений. Никаких «куда» или «зачем». Только спешка, отрывистые команды («Садитесь на задние сиденья, быстро!») и всепоглощающее ощущение срочности, которое висело в воздухе, густое, как смог. И в этой лихорадочной суете, в этом немом, единодушном страхе, исходившем от её брата и его другов, Амелию наконец осенило. Её тихое, упорное расследование, её попытки выстроить логические цепочки и осторожные теории — всё это закончилось. Прямо сейчас. Реальность, та самая, тёмная и зубастая, которую она так старательно пыталась разглядеть и осмыслить, не стала дожидаться. Она ворвалась в её жизнь не через щель в дверце, а вырвала ту самую дверь с корнем. Хватательной лапой, грубой и безоговорочной, она втягивала её прямо в эпицентр бури, о существовании которой Амелия лишь догадывалась. Добровольно или нет, осознанно или по воле чужого страха — она только что переступила черту. Она стала частью этого. И обратного пути, судя по бледным, решительным лицам вокруг и по тому, как настойчиво Стайлз завёл мотор, глохнущий на первых оборотах, похоже, уже не было.