На языке лжи

Кошмар, пульсирующий за закрытыми веками, рассеялся, уступая место другой реальности — стерильной, бездушной и от этого ещё более чужой. Пробуждение было болезненным возвращением. Сознание, тяжелое и неповоротливое, поднималось со дна, как водолаз в свинцовых сапогах. Первым пришел звук — ровный, навязчивый писк кардиомонитора, отбивающий такт не ее, а какой-то чужой, уцелевшей жизни. Потом запах — едкий, всепроникающий дух антисептика, въедающийся в ноздри и оставляющий горьковатый привкус на языке. И наконец, ощущение — давящая, тупая тяжесть во всем теле, словно ее залили бетоном. Отдельно горела раскаленная докрасна наковальня в висках. Амелия медленно, преодолевая сопротивление мышц, открыла глаза. Ослепительно белый потолок плыл в поле зрения. Мозг, еще вязкий и затуманенный, отказывался мыслить, зато исправно, с безжалостной четкостью аппарата, принялся раскладывать по полочкам вчерашний вечер. Не эмоции — их не было и в помине, будто кто-то выжег дотла все центры, отвечающие за чувства. Только факты. Четкие, резкие, как вспышки фотоаппарата в кромешной тьме. Вспышка. Пистолет, холодная сталь в руке ее одноклассника. Вспышка. Алая, влажная роза, распустившаяся на серой футболке Скотта. Вспышка. Искаженные ужасом лица и неподвижные тела в полумраке школьного коридора. Вспышка. Глаза Дерека Хейла — не человеческие, а волчьи, светящиеся адским багровым светом из глубоких теней. Вспышка. Чешуйчатая, переливающаяся синевой кожа Джексона, его неестественный, змеиный изгиб. Вспышка. И последнее, самое страшное. Взгляд брата. Знакомые карие глаза, ставшие пронзительно-желтыми. Слайды в ужасной, абсурдной презентации складывались в единую, немыслимую, но от того не менее неоспоримую картину. Это был не бред. Не галлюцинация на почве шока. Это была правда, вломившаяся в ее мир грубо и бесповоротно. Сверхъестественное существовало. Оборотни — были. И ее старший брат, Скотт, парень с доброй улыбкой и вечно вихляющей походкой, был одним из них. Головная боль нарастала, пульсируя в такт писку монитора. Но эта боль была почти благодатной. Она заполняла собой все внутреннее пространство, не оставляя места ничему другому, заглушая первые, еще робкие толчки подступающего ужаса, горя, отрицания. Она давала передышку. Время просто дышать и осознавать. В палату впорхнула медсестра — цветущая, улыбчивая, пахнущая дешевым цветочным парфюмом, который не мог перебить больничный дух. — О, вы с нами! — ее голос звучал слишком громко и жизнерадостно для этого места. — Ну-ка, как наше давление? Она надела манжету, щебетала о хороших анализах и быстром восстановлении. Амелия отвечала автоматом, односложно, ее голос звучал чужим и плоским. Мир словно разделился на два слоя: яркая, пластиковая обыденность с вопросами о головокружении и улыбками, и тот, настоящий — черный, кровавый, пахнущий страхом и шерстью. Когда дверь закрылась за медсестрой, тишина обрушилась на палату, став вдруг оглушительной, плотной, как вата. Амелия лежала неподвижно, уставясь в потолок, и позволила фактам наконец прорасти. Сквозь трещины в душевном онемении пробились эмоции. Но это был не страх, как она ожидала. Страх был бы понятен, почти облегчающ. Это было опустошение. Тяжелое, леденящее, бесконечно далекое чувство, будто все внутри выскоблили дочиста и заполнили свинцом. И горечь. Острая, едкая, подступающая к горлу комом, точь-в-точь как запах антисептика, который теперь казался запахом самой потери, самого предательства реальности. Дверь открылась снова, без стука. На пороге стояла Мелисса. Мать выглядела так, словно ее вырезали из серого картона. Лицо было странно гладким, бесстрастным, маска, под которой, однако, угадывалась пульсация невысказанной муки. Все обычные, живые эмоции — тревога, любовь, испуг — казалось, были выжжены дотла одним страшным вечером, оставив после себя лишь пепелище. Амелия внутренне сжалась, готовясь к вопросам, к истерике, к слезам, к чему угодно. Но Мелисса молча прошла в палату, молча опустилась на пластиковый стул у кровати. Ее пальцы сплелись в тугой, белый от напряжения узел на коленях. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. — Как ты? — наконец прошептала Амелия. Ее голос прозвучал хрипло, будто она не пила несколько дней. Мелисса лишь медленно, с большим усилием покачала головой, не глядя на дочь. Ее взгляд был прикован к какой-то точке на кафельном полу, за стерильной белизной которого она, казалось, видела совсем другую картину. — Что было… — Амелия сглотнула, заставила себя продолжить. — После того как я отключилась? Мелисса начала говорить. Ее голос был ровным, монотонным, лишенным каких бы то ни было интонаций, как у человека, зачитывающего сводку погоды после личной трагедии. Слова падали одно за другим, сухие и безжизненные. Ной Стилински, его лицо пепельно-серое от пережитого, высвободился из наручников. Он, не говоря ни слова, подхватил обессиленное тело Амелии на руки — легко, как перышко. Вывел их, Мелиссу и ее, на прохладную, напитанную запахом дождя и крови улицу. Там, под мерцающими фонарями, их уже ждали. Крис Арджент, напряженный и бдительный, с рукой у кобуры. Эллисон, с глазами, полными слез и немого вопроса. Стайлз, мечущийся, с трясущимися руками. И… Скотт. Ее сын. Увидев Амелию, безвольную и бледную в руках шерифа, Скотт сделал шаг вперед. Один-единственный шаг. И в этот момент Мелисса, не думая, на чистом инстинкте, встала между ним и дочерью. Просто встала. Без крика, без слов. Телом, как щитом. Ной увез их в больницу. Скотт пришел позже, он ждал в коридоре, но Мелисса… не смогла. Не смогла заставить себя выйти к нему. Не смогла найти слов. Рассказ замолк. В палате снова воцарилась тишина, которую теперь нарушал лишь тот самый проклятый писк монитора. Амелия видела, как в горле матери двигается комок, как дрожат ее плотно сжатые губы. — Ами, я… — голос Мелиссы вдруг дрогнул, в нем появилась глубокая, болезненная трещина. Она подняла на дочь глаза, и в них наконец прорвалось все сокрытое — море растерянности, боли и страха. — Он мой сын. Я это знаю. Я чувствую это здесь, — она прижала кулак к груди. — Но одновременно… нет. Я уже не знаю, кто он. Не знаю, что смотрит на меня его глазами. — Она замолчала, и в паузе повис самый страшный вопрос, который Амелия читала в ее взгляде. Не знаю, кто мой сын. И боюсь это узнать. Амелия медленно протянула руку, накрыв ладонью холодные, цепкие пальцы матери. Кожа Мелиссы была сухой, почти бумажной, и казалось, дрожала мелкой, невидимой глазу дрожью. — Это всё ещё он, мама, — сказала Амелия, и в ее голосе прозвучала несвойственная ей, тихая, но твердая убежденность. — Это всегда будет он. Просто… надо научиться правильно видеть. Не смотреть на оболочку, на клыки или на эти… жуткие глаза. А внутрь. Видеть, что он делает. И, главное, зачем. В его поступках всё ещё живет Скотт. Наш Скотт. Мелисса подняла на дочь взгляд, в котором плескалась беспомощность, а на дне теплился крошечный огонек надежды — на то, что хоть кто-то в этом мире сохранил рассудок и может стать опорой. — Ты… ты знала? — выдохнула она, и вопрос этот был не просто любопытством. Это был спасательный круг, брошенный в бурлящее море ее собственного смятения. — Нет. Не знала. Они скрывали от меня. Очень старательно, — Амелия слабо, беззвучно усмехнулась, и в уголке ее рта мелькнула горьковатая тень. — Но недостаточно хорошо для дочери агента ФБР, знаешь ли. Папа… он был мастером. Он умел преподать урок. Научить тому, в чём сам силён. В наблюдении. В анализе. В поиске информации, которую от тебя пытаются утаить. — Она закрыла глаза на секунду, отдаваясь потоку воспоминаний, уже не таких острых, но оттого не менее значимых. — Я стала вести записи. Сначала это была просто… попытка понять, что происходит с моим братом. Почему он стал таким отчужденным, резким, почему у него эти странные вспышки ярости, почему он так странно… чует всё. Скрещивала факты, искала зацепки, строила теории. Сначала думала — криминальная банда. Потом — мелькнула мысль про наркотики, но я быстро ее отбросила, вернувшись к первому варианту. Потом… потом картина начала вырисовываться совершенно в других, невозможных тонах. Было страшно. Очень. В первую очередь — за него. Я не могла в это поверить. Отказывалась. Но мозг, натренированный отцом, продолжал работать. Она открыла глаза, глядя прямо на мать. — А потом появились подсказки. От других. Неясные, обрывочные, но… реальные. Случайно оброненные фразы знакомых. Странное поведение некоторых… личностей. Взгляды, полные понимания чего-то, о чем я не знала. Это только подтверждало мои самые безумные теории. И снова стало страшно. Но не из-за Скотта. Боже, мама, это же Скотт. Как бы он ни менялся, какие бы стены вокруг себя ни выстраивал — он мой брат. Я его люблю. И я… я просто знаю, всем нутром, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не причинит мне вреда. Я в этом уверена на все сто. Я боялась другого. Боялась, что мой мир, такой прочный, логичный, выстроенный на законах физики и химии, рухнет. Я выстраивала его по кирпичику всю свою жизнь. А его существование… оно противоречило всему. Всему, во что я верила, — Амелия вздохнула, и в ее взгляде появилось что-то вроде удивленного облегчения. — И знаешь что? Сейчас, когда этот мир вроде как рухнул… я чувствую, что я в порядке. Может, я просто ещё не осознала до конца. Может, шок ещё не прошел. Но внутри… нет паники. Есть понимание. Она сделала паузу, давая матери впитать её слова, давая им просочиться сквозь толщу страха. — Я знаю, что ты чувствуешь, мам. Этот страх… он самый ужасный. Он отнимает воздух. Но попробуй. Попробуй в следующий раз, когда увидишь его, не вспоминать эти золотые глаза. Посмотри сквозь тот образ. Увидь того, кто в десять лет разбил стеклянный журнальный столик, пытаясь изобразить супергероя. Кто ненавидит брокколи до дрожи и тайком выкидывает её в мусорку. Кто ужасен в математике и звонит мне в чуть ли не в слезах перед каждым экзаменом. Уголки губ Мелиссы дрогнули, по лицу пробежала тень — не улыбки еще, но её призрака, воспоминания о ней. — Твоего сына. Да, он изменился. Сильно. Но разве мы все не меняемся? Внутри, в самом главном… он тот же. Просто ему теперь приходится нести груз, который мы даже представить не можем. — И ты… ты его не боишься? — спросила Мелисса, и её голос сорвался на шепоте. — Его? Ни капли. Других… этих существ… возможно. Да. Но Скотт всегда будет рядом. Я просто… я просто в ярости, мама. — В ярости? — Мелисса удивленно подняла бровь, отстранившись на сантиметр, будто пытаясь рассмотреть дочь заново. — Да, — ответила Амелия, и её голос, до этого мягкий и убеждающий, зазвенел сталью. В её глазах вспыхнул тот самый холодный, аналитический огонь, унаследованный от отца. — Ему было невыносимо тяжело, он еле справлялся — это было видно невооруженным глазом. И вместо того, чтобы… я не знаю, протянуть руку, найти хоть какую-то опору в семье, он всё скрывал. Он пытался оттолкнуть меня. Не общался. Игнорировал. Смотрел сквозь меня, будто я невидимка. Чёрт возьми, даже Стайлз, этот ходячий клубок нервов и тайн, иногда находил в себе силы поговорить со мной. По-настоящему. Она сжала руку матери еще крепче, будто ища в этом жесте точку опоры для своего нарастающего гнева. — Я не просила, чтобы он сразу по приезде выложил всё на стол: «Привет, сестрёнка, я оборотень, вот мои когти, не пугайся». Нет, — Мелисса вздрогнула при этом слове, но Амелия не отпустила её руку. — Я просто хотела, чтобы он всё ещё был моим братом. Хоть в чём-то. Чтобы он доверил мне хоть крупицу той боли, что его глодала. Хоть намёк. Я хотела доверия. Самого простого человеческого доверия. А получила… ледяную стену. И пустоту. И вот за это — да, я зла. Очень. Тишину, повисшую после ее слов, нарушил едва слышный, прерывистый звук. Сначала Амелия не поняла, что это. Потом увидела. По неподвижному, словно окаменевшему лицу Мелиссы медленно, одна за другой, скатывались слезы. Они текли беззвучно, без судорожных всхлипов, без попыток их смахнуть — просто переполняя и выливаясь наружу, как вода из треснувшей чаши. Это были слезы абсолютного истощения, тихой, бездонной скорби, перед которой слова были бессильны. Она плакала за сына, которого увидела вчера чужим, с горящими глазами и когтями, и которого теперь боялась не узнать никогда. Она плакала за дочь, которая в один миг превратилась из подростка в этого странного, холодновато-аналитичного, не по годам взрослого человека — и Мелисса с ужасом осознавала, что это взросление прошло мимо неё, в Сан-Франциско, с отцом. Но больше всего в этих слезах был страх — леденящий, парализующий. Страх, что своим инстинктивным шагом вперед, этим барьером из собственного тела между ней и Скоттом, она навсегда оттолкнула его. Закрепила в его сознании, что мать видит в нем теперь чудовище. И она отчаянно не знала, как это исправить, потому что дрожь этого ужаса все еще жила у нее глубоко в костях, под самой кожей, мешая дышать. Амелия смотрела на мать, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Её острый ум, всегда готовый к анализу и выводам, вдруг опустел. Все правильные, умные слова испарились, оставив после себя беспомощную пустоту. Что можно сказать, когда реальность разломилась пополам? Она просто крепче сжала холодную руку матери, пытаясь передать хоть каплю тепла, которого не было в ней самой. — Мы семья, — прошептала она, и голос её звучал чужим, заученным. — Мы как-нибудь справимся. Всё… всё будет в порядке. Фразы повисли в воздухе, плоские и безжизненные, как газетная шапка после катастрофы. Они звучали фальшиво даже в её собственных ушах — пустое, бесполезное утешение. Но это было всё, что она могла предложить. Всё, что оставалось, когда мир переставал подчиняться логике. К обеду Мелисса, окончательно сломленная и вымотанная до последней нервной нити, собралась уходить. Она двигалась механически, будто на автопилоте, избегая смотреть Амелии в глаза. Её уход оставил после себя не просто пустую палату, а особого рода вакуум, где слишком громко звучали собственные мысли. Амелия осталась одна. Она отвернулась к окну, уставившись на серое, низкое небо за стеклом — такое же безликое и безучастное, как больничные стены. Время растягивалось, липкое и тягучее. Дверь открылась бесшумно, настолько тихо, что это можно было принять за играющий разум. Выдал присутствие лишь мягкий, но отчетливый щелчок защёлки, врезающийся в больничную тишину. Амелия не обернулась. Она знала. Знакомое, почти неосязаемое присутствие на пороге, та особенная тишина, что возникает, когда в комнате появляется кто-то, кто умеет двигаться бесшумно, но не хочет этого скрывать до конца. — Как ты? — спросил голос. Он был тихим, приглушенным, лишенным привычной Скотту мягкой интонации. В нём была лишь усталость и какая-то настороженная готовность. Амелия не спешила поворачиваться. Она продолжала смотреть в серое окно, и когда заговорила, её голос прозвучал ровно, почти плохо, как отточенное лезвие. — Из нас двоих, — сказала она, — не меня вчера подстрелил псих с питомцем в виде человекообразной змеи. За её спиной воцарилась напряженная пауза. — Это не смешно, Амс, — наконец ответил Скотт. В его голосе не было упрека. Была тяжесть. И смутная, едва уловимая боль. Медленно, преодолевая сопротивление мышц шеи и какое-то более глубокое внутреннее сопротивление, Амелия повернула голову. Её взгляд, холодный и не дрогнувший ни на миг, встретился с его. — Похоже на то, что я смеюсь? — спросила она просто. Они смотрели друг на друга через всю палату. Это был не просто взгляд. Это был целый диалог, написанный на языке, давно забытом. В детстве они могли понимать друг друга без слов, угадывать мысли по малейшему изменению дыхания. Сейчас Амелия видела в его глазах лишь высокую, непроницаемую стену, возведённую из страха и лжи. А за этой стеной, в глубине знакомых карих глаз, плескалась целая буря: горы вины, океан боли и безмолвная, отчаянная мольба о прощении, которую он не смел озвучить. Она не выдержала этого взгляда. Слишком больно. Слишком откровенно. Амелия отвернулась обратно к окну, где серое небо было проще и честнее. Она заговорила ровно, методично, как будто докладывала о результатах расследования. Но каждое предложение было кинжалом, отточенным месяцами одиночества и страха. — Я не понимала очень долго, что именно изменилось. Думала, тебе просто больше нет до меня дела. Новый год, новые друзья, Эллисон… Ты просто перестал разговаривать. А я думала, что сойду с ума. Ты мой брат. Мой лучший друг. Мой самый близкий человек на этой планете. А в ответ — ледяное молчание. Я начала верить, что проблема во мне. Что я сделала что-то не так. Потом решила, что ты ввязался во что-то ужасное. Папина командировка подвернулась очень кстати, да? Чтобы приехать, увидеть тебя вживую. Думала, разговор лицом к лицу даст какие-то ответы. И каково же было моё «удивление», когда даже просто поговорить со мной по-человечески ты уже не мог. Простое «привет, как дела?». Нет. Ничего. Абсолютный ноль. — Амс, я… — его голос сорвался, хриплый от бессонных ночей и непролитых слёз. — Нет, — её голос стал твёрдым, как лёд на стали, перекрывая его. — Сейчас я говорю, МакКолл. Я терпела. Я плакала в подушку. Устраивала истерики в пустой комнате. Пила эти дурацкие таблетки, чтобы просто, блять, уснуть и не думать о том, почему мой же брат смотрит на меня как на пустое место. О чём ты думал? Чем ты вообще думал, когда строил эту стену? — Я хотел защитить тебя! И маму! Ото всего этого дерьма! — вырвалось у него, голос наконец сорвался с тихих, сдавленных нот, в нём зазвенела собственная, копившаяся месяцами боль. — Ах, и как же неудачно у тебя это вышло! — она резко, болезненно повернулась к нему, и ледяной тон сменился жаром ярости, прорывающейся наружу. — Всё это дерьмо, Скотт, оно СВЯЗАНО С ТОБОЙ! Не с кем-то там, а с тобой! А ты — мой брат! Значит, оно на автомате связано и со мной! Даже если бы я сидела, сложа руки, и верила в единорогов, угрозы со стороны это бы не уменьшило! Ты не отгородил меня от опасности. Ты отгородил меня от себя! — Значит, надо было тебе сидеть в своём ебучем Сан-Франциско, а не приезжать сюда и не играть в следователя ФБР ради меня! — выпалил он в ответ, задетый за живое. — Не весь мир крутится вокруг тебя, Скотт! — крикнула она, и её голос впервые сорвался. — У меня здесь есть мать! Я по ней скучала! Я хотела быть ближе к семье! К той, что у меня осталась вне Сан-Франциско! Или это тоже было ошибкой? Они замерли, оба тяжело дыша, грудь вздымалась в такт нестройному, яростному ритму. Воздух между ними звенел от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть. — И что теперь? — наконец выдохнул он, и в его вопросе звучала вся неизбывная усталость мира. — Ты… ты боишься меня теперь? Амелия смерила его долгим, пристальным взглядом, в котором не было и тени лжи. — Я никогда тебя не боялась, Скотт. И начинать не планирую. Но я чертовски зла. Ты мог доверить мне хоть крупицу правды. Самую маленькую часть. Не всю эту… вселенную ужаса — её и без того тяжело переварить. Просто показать, что ты мне доверяешь. Что я всё ещё твоя сестра. А ты не сделал ничего. Я сама, по крупицам, откапывала правду. Даже когда у меня уже всё сложилось в голове, когда я уже почти всё понимала… ты, наверняка, знал об этом. Чувствовал. Но продолжал молчать. Вместо того чтобы поговорить, дать хоть какие-то объяснения, ты просто игнорировал. Ты даже не понимаешь, что, рассказав мне, ты мог бы обезопасить меня по-настоящему. Или позволить помочь. Если бы попросил — я бы не лезла напролом. Я бы помогала со стороны. Анализировала, думала, искала решения. Ты же знаешь, я в этом хороша. Папа научил. Но нет. Лучше пусть будет как будет, да? Пусть сестра сходит с ума от непонимания и страха. Его плечи сгорбились под невыносимой тяжестью её слов, словно на них давила невидимая гиря. — Я боялся, — прошептал он, и его голос стал тихим, детским, потерянным. — Что ты… будешь смотреть на меня с отвращением. Будешь ненавидеть. За то, кем я стал. Амелия медленно, преодолевая слабость в ногах и лёгкое головокружение, спустила ноги с кровати и встала. Её тело качнулось — Скотт инстинктивно дёрнулся вперёд, рука протянулась, но она удержала равновесие, и он замер, застыв в нерешительности. Она сделала шаг. Ещё один. Подошла вплотную, так близко, что могла бы почувствовать его дыхание, если бы оно было обычным. Ему пришлось склонить голову, чтобы встретиться с её взглядом, и в этой позе было что-то беззащитное. — Я смотрю на тебя, — сказала она тихо, но чётко, — и вижу всё ещё тебя. Ты всё ещё мой брат. Мой Скотт. Да, прибавилось парочка когтей, иногда глаза светятся, и обмен веществ у тебя теперь, наверное, как у гоночного болида… но внутри ты всё тот же парень, который плакал, когда Тор поднял молот. Который тайком слушает поп-музыку и стесняется этого. — Уголок его рта дёрнулся в слабой, почти неуловимой попытке улыбки. — Я никогда не смогу тебя ненавидеть, Скотт. Даже если очень постараюсь. Злиться — да. Обижаться — ещё как. Но не ненавидеть. Ненависть — это не про нас. Она отступила назад, к окну, и опустилась на холодный пластиковый подоконник. Повернулась к стеклу, отрезав себя от него этим жестом. Её отражение в тёмном стекле было бледным и размытым. — А теперь, — произнесла она, глядя уже не на него, а на это призрачное отражение, — уходи. Пожалуйста. Я действительно не хочу тебя сейчас видеть. Он постоял ещё мгновение, будто надеясь, что она одумается, повернётся. Но она оставалась неподвижной, высеченной из камня. Тогда он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив её наедине с гулкой тишиной, собственным гневом и щемящей, невыносимой болью в груди, которая наконец прорвалась наружу, как только он ушёл. Амелия больше не могла дышать этим воздухом – стерильным, мёртвым, пахнущим отчаянием и хлоркой. Четыре больничные стены давили на неё, как крышка гроба, и каждый равномерный писк монитора впивался в виски новой иглой. Ей нужно было наружу. Сейчас. Она нашла медсестру – уже другую, не ту утреннюю весельчанку, а усталую женщину с потухшим взглядом. Прошла последний, формальный осмотр, отвечая односложно, её пальцы сами затягивали шнурки на кроссовках, всё ещё пахнущих дымом и пылью с арены вчерашнего кошмара. Она добилась выписки с настойчивостью, которая, должно быть, светилась в её глазах холодным стальным блеском, потому что медсестра лишь кивнула, не споря. Выйти на улицу было как нырнуть в ледяную воду. Вечерний воздух, прохладный и влажный, ударил по лицу, заставив вздрогнуть. Идти домой? Невозможно. Там была Мелисса – хрупкая, разбитая, нуждающаяся в утешении, которого Амелия не могла дать. Там мог быть Скотт. Мысль об этом вызывала не страх, а новую волну сжатого, беспощадного гнева, который пульсировал где-то под рёбрами. Телефон в кармане джинсов, чудом уцелевший, завибрировал, заставив её вздрогнуть. Мама. — Милая, мне только что позвонили из больницы, сказали, тебя выписали. — Голос Мелиссы был тонким, прошитым трещинами. — Почему ты не позвонила? Я сейчас выеду, заберу тебя, или… или попрошу брата. «Брата». Не «Скотта». Брата. Как будто это было теперь отдельное, отстранённое понятие. — Не стоит, — голос Амелии прозвучал ровно, глухо. — Я хочу побыть одна. — Но, Ами, ты буквально вчера… ты в шоке, нельзя… — Мам, со мной всё в порядке, — она перебила, и в её тоне появилась сталь. — Просто хочу пройтись. Подышать. Всё. Пока. Она сбросила вызов, не дослушав материнских протестов. В груди кольнуло чувство вины – острое и неприятное. Но сегодня она имела право быть жестокой. Имела право на свой собственный, частный ад, без попыток его потушить. Телефон снова задрожал в руке, осыпаясь уведомлениями. Сообщения сыпались одно за другим: новые тревожные от матери, скупые и виноватые от Скотта, полные сочувствия и беспокойства от Эллисон. И одно – от Стайлза. Просто значок, без текста предпросмотра. Она не открыла ни одного. Поставила на беззвучный режим и сунула в самый дальний карман, как заговорённый артефакт, несущий проклятие. Включился режим автопилота. Ноги понесли её сами, будто чувствуя магнитное отталкивание от всех точек, связанных с её прежней жизнью. Она шла, не разбирая дороги, вглубь Бейкон-Хиллс, подальше от аккуратных кварталов, в сторону более диких, неосвещённых окраин, где лес уже начинал отвоёвывать пространство у асфальта. День медленно угас, сменившись лиловыми, а затем и чёрными сумерками. Идти по ночному городу после вчерашнего было чистейшим безумием. Где-то в глубине сознания этот факт тикал, как минёрский таймер. Но ей было всё равно. Всё внутри было заполнено густым, непрерывным белым шумом, сквозь который, как обломки кораблекрушения, медленно всплывали и тонули факты. Без связок, без анализа. Просто голые, чудовищные кирпичи новой реальности: Оборотень. Убийца. Связь. Предательство. Брат. Чудовище. Любовь. Боль. Резкий свет фар выхватил её из темноты, разрезав предрассветную мглу. Она не обернулась, только инстинктивно съёжилась. Рычащий звук старого двигателя, скрип тормозов. Синий джип притормозил рядом, колесо вползло на обочину. Стекло пассажирской двери опустилось с сухим скрежетом. — Садись, — сказал Стайлз. Его голос был хриплым, пропахшим кофе, бессонницей и немым укором самому себе. В нём не было нажима, слащавой жалости или попытки утешить. Был лишь простой, усталый факт. Амелия остановилась и медленно повернула голову. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось измождённым, с тёмными кругами под глазами, которые говорили о том, что он не спал с той самой минуты. На его скуле красовался свежий синяк, а в уголке рта – запёкшаяся царапина. Он не спрашивал, не уговаривал. Он просто ждал, положив руку на руль, его пальцы барабанили по ободу нервной, неосознанной дробью. Она посмотрела на него – на этого парня, который, как выяснилось, знал её тайны лучше, чем она сама. И который сейчас, кажется, был единственным, кто не пытался что-то от неё получить – ни прощения, ни понимания, ни ответа. Он просто был тут. Молча, без единого слова, Амелия потянула ручку и открыла тяжёлую дверь. Забралась внутрь. Запах в салоне был знакомым – старая ткань, пыль, чистящее средство и подгоревшая проводка. Стайлз не спросил «куда». Он просто тронулся с места, и джип плавно покатился по пустынной дороге. Они ехали в густой, почти осязаемой тишине, нарушаемой только рокотом мотора и шуршанием колёс по асфальту. Он не включал музыку. Не пытался заполнить пустоту словами. Эта тишина не была неловкой; она была общей, разделённой ношей. Он повёз её на ту самую старую смотровую площадку на самой окраине города, куда обычно приезжали старшеклассники, чтобы выпить или уединиться. Сейчас она была пуста. Стайлз заглушил двигатель, и на них обрушилась абсолютная тишина, лишь изредка нарушаемая далёким воем поезда или криком ночной птицы. Внизу, в чаше долины, лежал Бейкон-Хиллс, усыпанный россыпью жёлтых и белых огней – тихий, сонный, красивый. Немой свидетель. Отсюда не было видно ни крови на асфальте, ни страха в окнах, ни чудовищ, прячущихся в лесной чаще. Отсюда город казался просто городом. Спящим. Невинным. Это был совершенный обман зрения, и в этом была своя, горькая правда. Амелия уставилась на это море огней, и впервые за весь день что-то в её сжатой грудной клетке дрогнуло – не расслабилось, а просто… перестало сжиматься с такой убийственной силой. Она просто сидела и смотрела, а Стайлз сидел рядом, молча предлагая лишь своё присутствие – простое, ненавязчивое и не требующее ничего взамен.