На языке лжи

Холодный, шершавый бетон тротуара впивался в тонкие подошвы её кроссовок, пока Амелия стояла, замершая, напротив полицейского участка. Такси давно умчалось, оставив её один на один с низким, утилитарным зданием из тусклого серого кирпича, которое в обычные дни выглядело просто скучной муниципальной постройкой. Сейчас оно казалось неестественным, затаившимся. Из узких, зарешеченных окон лился не ровный, рабочий свет флуоресцентных ламп, а неровное, судорожное мерцание — будто внутри мигали аварийные огни или падали, разбиваясь, настольные лампы. Сквозь двойные стеклопакеты доносились не крики или чёткие команды, а какие-то приглушённые, булькающие, нечленораздельные звуки, больше похожие на шум из перевернутого аквариума, чем на голоса в государственном учреждении. Это же полицейский участок, Бейкон-Хиллс, Калифорния, двадцать первый век, — упрямо, как мантру, твердил ей внутренний голос, воспитанный на отцовских рассказах о порядке и процедуре, — Наверное, просто суета. Какая-то бумажная волокита, срочное задержание, все бегают. Возможно, проблемы с электроснабжением. — Но её нутро, всё её существо, сжималось в тугой, ледяной ком от предчувствия, которое было острее и страшнее любой логики. Воздух вокруг здания был мёртвым, тишина на улице — зловещей. Даже ветер, казалось, обтекал это место стороной. Резкий, пронзительный скрип тормозов разорвал этот морок. Машина Мелиссы, старая, надёжная «Хонда», резко затормозила у обочины, едва не врезавшись в бордюр. Дверь распахнулась прежде, чем двигатель заглох, и мать выскочила наружу. Её лицо, обычно такое живое и тёплое, сейчас было землистым, пепельным, изрезанным новыми морщинами бессонницы и того всепоглощающего, животного страха, который знаком только родителям, чей ребёнок в беде. Волосы были хаотично собраны в конский хвост, на ней была старая больничная толстовка поверх пижамы — она примчалась прямиком с работы, не думая о внешности. — Ами! — её голос сорвался, хриплый. — Ты… ты приехала раньше. Как? Такси? — Да, — коротко кивнула Амелия, её собственный голос прозвучал чужим, плоским, как из динамика автоответчика. — Папа периодически отсылает деньги. На обеды, на книги. Накопилось. Это была возможность. Пошли? — Последнее слово вырвалось скорее движением губ, чем звуком. Они вошли. Тяжёлая стеклянная дверь, обычно туго пружинящая, сейчас поддалась слишком легко, с тихим шипением уходящего уплотнителя. И их встретила не привычная казённая атмосфера — гул голосов, лязг факсов, запах кофе. Их встретила гулкая, абсолютная, давящая пустота. Стойка регистрации, за которой обычно сидел дежурный офицер, была пуста. На её поверхности валялись разбросанные бумаги, опрокинутая кружка с кофе, тёмная лужица которой растеклась и уже засохла. Тишина была настолько плотной, что в ушах звенело. — Мама… Ами…? — неуверенно, почти шёпотом позвал Скотт, его голос был поглощён тишиной, не дав эха. Мелисса сделала шаг вперёд, к проходу, ведущему в служебные коридоры. — Ох, Скотт, ты меня напугал. Где остальные? — вырвалось у неё, и в её тоне мелькнуло мимолётное, безумное облегчение. А потом она резко напряглась. Амелия тоже увидела. И у неё перехватило дыхание. В проёме, ведущем в глубь здания, стоял её брат. Скотт. Её чертов, упрямый, любимый брат, за которого её сердце сжималось в комок каждую секунду последних недель, каждую ночь, когда она прислушивалась к его шагам за дверью. Он был бледен как мел, его лицо было мокрым от пота, а глаза, огромные и тёмные, были прикованы к ним, полные немой, отчаянной агонии. И к его виску, плотно прижимаясь к коже, был приставлен ствол пистолета. Чёрный, холодный, безжалостный металл, отбрасывавший блик от аварийной лампы. — Мам, Амелия, — его голос был хриплым, но на удивление ровным, будто он выдавливал из себя каждое слово через силу воли. — Просто… делайте, что он говорит. Медленно. Спокойно. И вы не пострадаете. — Он прав, — раздался другой голос из-за его плеча. Спокойный, почти вежливый, но от этого в тысячу раз более чудовищный. И прозвучал выстрел. Не громкий, оглушительный взрыв, а сухой, приглушённый хлопок, похожий на лопнувший воздушный шарик или резко хлопнувшую дверь. Скотт вздрогнул всем телом, его глаза на миг закатились, губы разомкнулись в беззвучном «ах». Он схватился за живот, чуть ниже солнечного сплетения, его пальцы впились в ткань серой футболки. И почти сразу же, с ужасающей, неизбежной скоростью, сквозь ткань начало проступать алое, влажное, быстро растущее пятно. Оно расползалось, как ядовитый цветок, становясь всё темнее, всё гуще. Время для Амелии остановилось. Звуки приглушились, свет поплыл. Весь мир сузился до этой одной точки — до алого пятна на футболке её брата. БЛЯТЬ. СКОТТУ. БУКВАЛЬНО. ПРОСТРЕЛИЛИ. ЖИВОТ. Мысль пронеслась раскалённой иглой, прожигая мозг. Весь воздух вокруг неё, во всём здании, во всём мире, казалось, закончился разом. Она не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. Она была статуей, высеченной из чистого, немого ужаса. Где-то на периферии сознания она услышала крик — пронзительный, раздирающий, полный такой материнской муки, что от неё содрогнулась бы сама смерть. Это кричала Мелисса. — Он прав, — повторил тот же спокойный голос, и теперь из-за плеча Скотта вышел молодой парень. Он был в обычной гражданской одежде, лицо его было непримечательным, но глаза были пустыми, как у рыбы. — Но я не обещал, что не пострадает именно Скотт. Мелисса, забыв обо всём, рванулась вперёд, к сыну, её руки были протянуты, чтобы остановить кровь, обнять, защитить. Но пистолет, всё ещё дымящийся, тут же сменил цель. Дуло, чёрное и круглое, как зрачок змеи, навелось прямо в центр её лба. — Я СКАЗАЛ НАЗАД! — голос парня впервые сорвался на резкую, металлическую ноту. Мелисса замерла на полпути, её тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы текли по её лицу ручьями, но звука не было. Амелия всё ещё стояла, как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от кровавого пятна, которое теперь уже покрыло пол-живота Скотта. Он стоял, согнувшись, тяжело дыша, но на ногах, его взгляд был туманным, но он упрямо держал голову, глядя на мать и сестру, пытаясь, казалось, передать им что-то — предупреждение, извинение, прощание. Где Стайлз? — пронеслось в оцепеневшем сознании Амелии. Где шериф? Где вообще ВСЕ? Ответ пришёл по дороге в камеру. Парень с пистолетом грубо подтолкнул Скотта вперёд, жестом приказав Мелиссе и Амелии идти за ним. Под дулом, в гробовой тишине, их повели по узкому служебному коридору, мимо пустых кабинетов с распахнутыми дверями. И они прошли мимо того, что раньше было людьми. Сначала Амелия почувствовала запах. Медный, тяжёлый, сладковато-тошнотворный запах свежей крови, смешанный с чем-то ещё — резким, животным, диким, как запах мокрой шерсти и разгорячённого зверя. Потом она увидела. Тела. В полицейской форме. Они лежали в неестественных, вывернутых позах, как сломанные манекены, брошенные в углу коридора и у двери в оружейную комнату. Четверо. Не просто убитые. Они были разорваны. У одного грудная клетка была вдавлена внутрь, как картонная коробка, осколки белой кости торчали из разодранной рубашки. У другого живот был вспорот от горла до паха, и внутренности, тёмно-багровые и блестящие, вывалились наружу, образуя жуткую лужу на линолеуме. У третьего голова была повёрнута на неестественный угол, шея явно сломана, а на лице застыла маска немого ужаса. Кровь. Её было везде. На стенах, брызгами, на полу, липкими лужами и размазанными следами. Амелия сглотнула, ощутив во рту вкус железа. Она стиснула зубы так, что челюсти свело судорогой. Её желудок сжался в узел, подкатила тошнота, но она подавила её, вцепившись взглядом в спину идущего впереди брата, в его окровавленную футболку. И тогда её мозг, вопреки всепоглощающей панике, шоку и ужасу, вопреки всему, начал работать. Со странной, ледяной, почти бесчувственной чёткостью. Как сканер. Она видела не просто раны. Она видела характер ран. Раны от пуль были бы аккуратными, круглыми входными и рваными выходными отверстиями. Здесь же… здесь были глубокие, параллельные борозды, рваные лоскуты плоти. Следы, оставленные не лезвием, а чем-то загнутым, мощным. Следы, которые оставляют не ножи. Следы когтей, — беззвучно щёлкнуло в её голове, завершая ужасную логическую цепь. Больших, очень сильных когтей. Не человека. Их грубо втолкнули в камеру предварительного заключения. Стальная дверь из перекрещенных прутьев с оглушительным лязгом захлопнулась, и тяжёлый ригель замка щёлкнул, звуча как приговор. Камера была крошечной, холодной и пропитанной многолетними наслоениями человеческого горя. Воздух в ней стоял спёртый, густой от запаха дешёвого дезинфектанта, пота, рвоты и чего-то невыразимо тёмного — самого страха, впитавшегося в пористый бетон стен. На грязно-зелёной поверхности были выцарапаны инициалы, даты, отчаянные признания. В углу зиял без крышки цементированный унитаз. И пока тело онемело прижималось к шершавой, холодной стене камеры, её внутренний взор лихорадочно рылся в архивах памяти. Тот парень. Парень с пистолетом и пустым, мёртвым взглядом. Главная опасность сейчас. Имя всплыло из глубин, как обломок кораблекрушения: Мэтт Деллер. Ученик старшей школы. Они пересекались на уроках — кажется, английский и литература. Он был тенью: спокойный, тихий, не из тех, кто привлекает внимание. Всплыла обрывочная деталь, услышанная от Эллисон: он увлекался фотографией. Тихий, вежливый юноша с фотокамерой. Кто бы мог подумать? — пронеслось в голове с горькой, почти истерической иронией. Хотя, если вдуматься, именно такие, неприметные тихони, с их кипящими под спудом мирами, и создают самые чудовищные проблемы. В памяти тут же, как грозное эхо, всплыли имена: Айзек и Эрика. Да, тишина часто бывает обманчива. Мелисса, не обращая внимания на ужас вокруг, бросилась к решётке, вцепившись в холодные прутья. — Мэтт! Я прошу тебя, дай мне осмотреть рану! Он истекает кровью! Я прошу… — её голос, полный материнской паники, эхом разнёсся по пустому коридору. Ответом было молчание. Мэтт, тот самый парень с пустыми глазами и дымящимся пистолетом, лишь грубо потянул Скотта за локоть. Он не стал заводить его в камеру. Вместо этого он направился к открытой двери соседнего помещения — похоже, пустующего кабинета следователя или комнаты для допросов. Дверь осталась распахнутой настежь. Скотт, согнувшись над своей кровавой раной, шагнул за порог, и его силуэт скрылся из прямого вида. Но звуки… звуки теперь доносились оттуда абсолютно чётко. И тут Амелия заметила Ноя. Он сидел не в камере с ними, а прямо в коридоре, спиной к стене, в нескольких метрах от их решётки. Его массивные запястья были стянуты наручниками, которые, в свою очередь, были пристёгнуты к толстой водопроводной трубе, идущей вдоль стены. Он был в сознании, но его состояние было ужасным. Лицо представляло собой месиво из сине-багровых кровоподтёков; один глаз заплыл полностью, губы были распухшими и напоминали сырое мясо. На рубашке темнели пятна, и не все они были от его крови. Его взгляд, мутный от боли и, возможно, сотрясения, встретился с Амелией, и в нём вспыхнула немедленная, жгучая тревога. Амелия прильнула к холодным, шершавым прутьям решётки, вытянув шею, чтобы лучше видеть в проём той открытой двери. Она видела только часть комнаты: край стола, тень, отбрасываемую телом Мэтта, и край ноги Скотта, стоящей в луже его собственной крови на линолеуме. Но её уши были направлены туда, как локаторы. Всё её существо сосредоточилось на слухе. — Лейхи! — громко, отчётливо произнёс Мэтт за стеной, и это имя, как нож, вонзилось в тишину. Амелия резко подняла палец к губам, шикнув не только матери, но и бросив этот беззвучный приказ в сторону Ноя. Тише. Молчите. Слушайте. Мелисса, задыхаясь от слёз, прикусила кулак. Ной, с трудом фокусируя взгляд, медленно, почти незаметно кивнул. Он понял. Амелия замерла. Сердце колотилось где-то в горле, но разум леденел, настраиваясь на приём. — Зря он разрешил им напиться, — продолжил Мэтт, и в его голосе вдруг появилась какая-то странная, почти задушевная интонация, как будто он начинал давно заученную исповедь. Из комнаты донёсся слабый, прерывистый звук — попытка Скотта что-то сказать, перехваченная болью. — Кому? — наконец выдохнул он. — Команде по плаванию! — Мэтт почти оживился. — Я не знал, что происходит! Они выиграли соревнования, и Лейхи разрешил им напиться. Ну и что, что им 17? Амелия впилась взглядом в тень в дверном проёме, будто могла увидеть выражение его лица. Воздух в камере стал ещё холоднее. — Ты зашёл к Айзеку? — снова спросил Мэтт, ведущий этот чудовищный диалог сам с собой. Пауза. Потом его голос изменился, стал глубже, монотоннее, погружаясь в воспоминание. — За первым изданием «Человека-паука» или «Бэтмена», не помню… Мы хотели поменяться, и тут я услышал музыку. Там все были уже на веселе. И тут я увидел Шона, он бросает Джессику в бассейн, а потом Беннет туда прыгает, и потом Кеннен… А потом брат Айзека хватает меня. Он думал, это смешно. — Он бросил тебя в воду. Тишина за дверью стала тягучей, густой. Когда Мэтт заговорил снова, его слова текли медленно, будто он вытаскивал их из самой тёмной глубины. — Я кричал, что не умею плавать, но никто не слушал… Я пошёл на дно, глотая воду, а всем было плевать… И я видел их под водой. Видел, как Джессика обнимает Шона, а Такер лапает Кару. А я тонул… Я умирал, а они смеялись! А потом я оказался возле бассейна, а надо мной Лейхи, и он кричит: «Ты никому не скажешь! Ты сам виноват! Ты мерзавец! Ты не умеешь плавать!» И я не сказал. Никому. Я видел их в школе, а они даже не смотрели. Я просыпался по ночам и задыхался. Родители решили, что я астматик. А я тонул! Амелия слышала, как Мелисса за её спиной подавила рыдание. Сама она чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Это было не просто воспоминание. Это была незаживающая рана, ставшая источником яда. И тогда тон Мэтта снова переменился. В нём появилась лихорадочная, восторженная нотка. — Но потом были похороны Арджентов, и всё изменилось. Я сделал пару снимков и случайно на один из кадров попал Лейхи. Меня охватила такая ярость. Я смотрел и хотел его смерти. И на следующий день — он погиб... — Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как девиз, как откровение: — Воображение важнее знаний, понимаешь? Амелия не разобрала сдавленный ответ Скотта. Её собственные мысли гудели, пытаясь осмыслить услышанное. Но Мэтт уже продолжал, его голос сначала стал тише, и она уловила лишь обрывки, прорывавшиеся сквозь пульсацию в висках: — Идиот!… Фурии это… Джексон — моя фурия… связь прочнее… знал, что он убил Лейхи для меня…— Потом, чуть отчётливее —…и я пошёл в гараж Такера. Этот придурок меня даже не узнал. Я украдкой его сфотографировал… и через пару часов он был мёртв. Я сделал ещё снимки. И ещё, и ещё… Нужно было только сфотографировать… и Джексон делал своё дело… Вот она. Разгадка. Ужасная, кристально ясная механика. Мэтт — заказчик. Джексон — исполнитель. Амелия знала, что Джексон Уитмор — ключ. Но эта связь, описанная словом «фурия»… Хозяин и идеальное, сверхъестественное орудие. Мысль висела в воздухе камеры, тяжелая и неоспоримая, как приговор. Существует. Сверхъестественное существует. Не гипотеза, не плод больного воображения, не метафора. Конкретный, чудовищный механизм, описанный спокойным голосом за стеной: камера, фотография, смерть. Магия, замешанная на детской травме и выросшая в кровавую геометрию убийств. Её рациональный мир, построенный отцом по лекалам логики и фактов, рухнул окончательно. Не с грохотом, а с тихим, леденящим щелчком в самой глубине сознания, словно последний замок на последней двери, за которой скрывалась тьма. И эта тьма теперь была здесь. Дышала одним с ними спёртым воздухом, впитывалась в поры кожи. Она метнула взгляд на Ноя. Шериф, прикованный к трубе, казалось, не слышал ничего после слов «…и Джексон делал своё дело…». Его взгляд, мутный от боли, был устремлён в пустоту где-то над её головой. Он не пытался осмыслить. Его мозг, отточенный на расследованиях и земных преступлениях, наткнулся на абсолютный тупик, на стену из чистого, немыслимого абсурда, и отступил, оставив только животную, физическую боль и базовое желание выжить. Он просто сидел, тяжело дыша, и тёмная струйка крови сползала с его разбитого виска на воротник рубашки. Мелисса же… Мелисса представляла собой воплощение тихого, абсолютного шока. Она не плакала больше. Слёзы высохли на её щеках, оставив солёные дорожки. Она сидела на холодном бетонном полу, обхватив колени руками, и качалась вперёд-назад, едва заметно, как метроном безумия. Её взгляд был прикован к полу, но Амелия знала — она не видела ни грязного линолеума, ни царапин. Она видела алый цветок на футболке сына. Видела его, идущего под дулом пистолета. Слышала тот сухой, чудовищный хлопок. Разум матери, привыкший бороться с болезнями, спасать, зашивать и лечить, столкнулся с реальностью, где раны наносились не по неосторожности, а по чьей-то извращённой воле, подкреплённой силой, против которой медицина бессильна. Её мир сузился до одной точки: Скотт. Всё остальное — слова о фуриях, фотографиях, воображении — провалилось в белую, звенящую пустоту. Надо выбираться. Мысль прорезала паралич, острым, холодным лезвием. Не думать. Действовать. Двигаться. Пока эта мысль не утонула в паническом месиве. Её глаза, привыкшие сканировать окружение на предмет угроз и возможностей, упали на голову матери. На тот самый небрежный, сбившийся пучок волос, собранный наспех, когда та мчалась из больницы. И в нём — простая, чёрная шпилька для волос, один конец которой тускло блестел в свете аварийной лампы. Память нахлынула, внезапная и яркая, как вспышка. Воскресный вечер. Кухня их с отцом квартиры. Она, подросток, вертела в руках небольшую проволоку, взятую Рафаэлем из какой-то части его инструментов. Папа, отложив газету, с серьёзным, деловым видом взял её. «На всякий случай, солнышко. Мир — непредсказуемое место. Лучшее оружие — то, которого от тебя не ждут. И знание, которое никто не думает тебе давать». И он показал. Не на настоящем замке, а на дешёвом навесном с тумбочки. Как чувствовать штифты, как создать напряжение, как ловить тот едва уловимый щелчок. Она тогда смеялась, считала это очередной странностью отца-агента, его паранойей, просачивающейся в быт. Забавной игрой. Неизвестно зачем, но теперь это ахуеть как пригодилось. Горькая, истерическая усмешка подкатила к горлу. Спасибо, пап. Спасибо за уроки в мире, который оказался куда более «непредсказуемым», чем ты мог себе представить. Взломать замок. Это был ясный, технологичный шаг в этом хаосе. Алгоритм. Последовательность действий. Это её мозг мог обработать. Но что потом? Боже, что потом? Следующий шаг расплывался в тумане. Они в центре полицейского участка, превращённого в скотобойню. За дверью — психопат с пистолетом и его личный демон-убийца. Где-то рядом, истекая кровью — Скотт. Где остальные? Стайлз? Эллисон? Мёртвы? Скрываются? Охотятся? Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, бьющиеся о стены черепа. — Ами… Амелия, дыши, — голос Мелиссы пробился сквозь её внутренний шторм. Он был тихим, надтреснутым, но в нём зазвучала знакомая, медсестринская твердость, автоматизм профессионала, берущего верх над личным ужасом. — Дыши, девочка. Посмотри на меня. Амелия механически подняла голову. Встретилась взглядом с матерью. В глазах Мелиссы, помимо бездонной боли, теперь горела крошечная, тлеющая искра — инстинкт защиты. Не себя. Её. Дочки. Это был тот самый якорь, который не давал ей полностью погрузиться в небытие шока. Амелия кивнула, коротко, резко, чувствуя, как её собственное дыхание выравнивается, а пальцы перестают дрожать. Она снова была здесь. В этой вонючей, ледяной клетке. С задачей. И в этот миг свет — тусклый, мерцающий свет аварийных ламп — погас. Не с плавным затуханием, а резко, абсолютно, словно кто-то перерезал горло самой тьме. Одновременно с этим оглушительный, пронзительный вой сирены гражданской обороны разорвал гробовую тишину участка, заполнив собой всё пространство, вдавливаясь в барабанные перепонки, в кости, в мозг. И тут же, как контрапункт этому вою, из глубин здания вырвалась канонада. Вспышки. Отрывистые, яростные вспышки, на мгновение выхватывающие из кромешной тьмы коридоры: искрящиеся осколки летящего стекла, искривлённые тени, мелькающие силуэты. Хлопки. Не сухие щелчки пистолета Мэтта, а тяжёлые, глухие удары, от которых содрогнулся бетонный пол под ногами. Взрывы? Выстрелы из крупнокалиберного оружия? Звон падающих рам, треск ломающейся мебели, дикий, нечеловеческий рёв, вплетённый в этот адский оркестр. Мелисса, не раздумывая, рванулась к дочери. Её руки схватили Амелию за плечи, оттащили от решётки, прижали к самой дальней, относительно безопасной стене, и накрыли её своим телом, согнувшись над ней живым, дрожащим щитом. Амелия, прижатая лицом к грубой ткани больничной толстовки, чувствовала бешеный стук материнского сердца, слышала её прерывистое, горячее дыхание у себя над ухом. Она не сопротивлялась. Застыла, вжавшись в стену, в этот единственный островок тепла и защиты посреди ледяного ада. Время потеряло смысл. Это длилось вечность. Или несколько секунд. Каждая вспышка была ударом молота по наковальне её нервов, каждый взрыв — обещанием неминуемого конца. И так же внезапно, как началось, всё прекратилось. Вспышки угасли. Взрывы не повторились. Наступила тишина. Но не прежняя, давящая тишина пустоты. Новая. Глухая, густая, звенящая отзвуками только что отгремевшего кошмара. И тьма. Кромешная, абсолютная, слепая. Такую темноту можно было потрогать, она давила на веки, затекала в лёгкие. Первым пришёл в себя Ной Стилински. Сквозь шум в ушах Амелия услышала нечеловеческое, хриплое напряжение — звук рвущихся сухожилий и мышц. Он, забыв о боли, о сломанных, возможно, рёбрах, упирался ногами в пол, напрягал спину, пытаясь разорвать стальные браслеты наручников или вырвать с корнем ту самую трубу, к которой был прикован. Металл скрипел, лязгал, но держался. Этот звук вернул Амелию к действию. Адреналин, горький и острый, снова залил жилы. Она осторожно вывернулась из-под материнского тела. — Тихо, — прошептала она в абсолютной темноте, не зная, обращается ли к Мелиссе, Ною или самой себе. — Тише. Её пальцы, холодные и липкие, нашли в темноте руку матери, затем — её волосы, тот самый небрежный пучок. Она нащупала шпильку. Вытащила её, стараясь не дернуть за пряди. Потом, на ощупь, начала разгибать её, придавая форму импровизированной отмычки. Простые движения. Механика. Папины уроки. «Чувствуй штифты, солнышко. Они как маленькие пружинки. Ты должна их услышать кожей пальцев». Она прильнула к холодным прутьям решётки, нащупала замочную скважину — грубую, большую. Вставила конец шпильки, другой её конец, загнутый крючком, уперла в ладонь, создавая напряжение. В ушах всё ещё гудело от сирены, но внутренний слух обострился до предела. Она водила шпилькой, пытаясь нащупать… — Что ты делаешь?! — голос Мелиссы вырвался из темноты сдавленным, полным ужаса шёпотом. В нём не было осуждения. Была плохо скрываемая паника. — Пытаюсь выбраться отсюда, — так же тихо, но твёрдо ответила Амелия, не прекращая движений. Её пальцы скользили по металлу, искали зацепку. — Мам, тише. Нам не нужно внимание. Ничье. — Откуда ты… — начало Мелисса, и голос её снова задрожал. — У папы были специфические понятия о воскресных вечерах, — бросила Амелия сквозь зубы, и в её голосе прозвучала та самая горькая, истерическая нотка. — «Навыки выживания в городских джунглях», называл он это. Смешно, да? Из темноты коридора доносились звуки. Не взрывы уже. Отдалённые. Глухие удары. Приглушённые крики. Лязг металла по металлу. Кто-то боролся. Кто-то умирал. Она не могла это анализировать. Всё её существо было сконцентрировано на кончиках пальцев, на тонком металле в её руке, на крошечной замочной скважине. Щёлк. Один штифт. Щёлк. Второй. Сердце заколотилось чаще. Почти. Ещё чуть-чуть. И тогда она услышала шаги. Быстрые, лёгкие, целенаправленные. Не хаотичные, как отзвуки боя. Они приближались. Прямо к их камере. Чёрт. Почти. Почти получилось! Она инстинктивно отпрянула от двери, вжавшись в ту же стену, где секунду назад укрывалась с матерью. Мелисса снова потянулась к ней в темноте, но Амелия отстранила её руку, затаив дыхание. В проёме коридора, на фоне чуть менее чёрной темноты, возникла фигура. Неясная, без деталей. Но они все узнали его по силуэту, по самой энергетике холодной, пустой угрозы. Мэтт. Он остановился, прислушался. Потом, не говоря ни слова, повернулся и сделал несколько шагов к тому месту, где сидел Ной. Амелия видела только смутное движение его руки, поднятой и резко опущенной. Раздался глухой, мягкий звук удара по плоти. Напряжённое хрипение Ноя оборвалось. Тело тяжело рухнуло на пол, наручники звякнули о трубу. Мэтт даже не проверил пульс. Просто вырубил. Эффективно. Без эмоций. Затем он развернулся и подошёл к самой решётке. Его дыхание было ровным, спокойным. Слишком спокойным для только что творившегося вокруг ада. — Мэтт, — голос Мелиссы сорвался, хриплый от слёз и ужаса. Она поползла к решётке на коленях, протягивая руки в темноту, словно могла достучаться. — Мэтт, прошу тебя, послушай… Мой сын ранен. Он истекает кровью. Дай… дай мне шанс спасти его. Всё, что угодно. Деньги, что угодно. Но прошу, дай мне к нему подойти… Хоть на минуту… Его лицо было неразличимо в темноте, но они услышали усмешку. Короткую, сухую, лишённую всякого человеческого тепла. — А вы все ещё не поняли, да? — его голос прозвучал тихо, почти с сожалением. И тут он, казалось, повернул голову прямо к Амелии. Она почувствовала его взгляд на своей коже, как прикосновение слизняка. — А, нет. Посмотрите-ка. На нашу маленькую принцессу. Ту самую, что так осторожно оберегал Скотт от всего этого… грязного мира. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Ты ведь всё знаешь, дорогуша? Ярость. Чистая, белая, ослепляющая ярость поднялась в ней волной, смывая остатки страха. Адреналин ударил в голову. И слова сорвались сами, на чистом, неконтролируемом импульсе, голосом, который прозвучал чужим, низким и злым: — Ещё раз назови меня «дорогуша», и я тебе твою пушку запихну туда, где ей и место. Глубоко и безвозвратно. В темноте воцарилась шоковая тишина. Даже Мелисса замерла, её рыдания прервались на полуслове. Амелия чувствовала, как по её спине пробежал ледяной пот, но назад пути не было. Мэтт затих. Потом раздался тихий, почти восхищённый выдох. — Что ты сказала, маленькая твар… Он не успел договорить. Позади него, из густой, непроглядной темноты коридора, донёсся звук. Не крик, не выстрел. Рык. Низкий, идущий, казалось, не из гортани, а из самой глотки, из грудной клетки, наполненной дикой, хищной силой. Он был тихим, но от него задрожал воздух, и каждый нерв в теле Амелии взвыл в унисон. Это был звук, не оставляющий сомнений. Что-то большое. Что-то сильное. И оно было здесь. Совсем близко. И оно явно не было на стороне Мэтта. Тьма за спиной у парня с пистолетом вдруг сгустилась, приобрела плотность, форму. Там, в кромешной тьме, сгустившейся за спиной Мэтта, стоял он. Силуэт, знакомый по мимолётной встрече в школе, по тем историям, что за ним шёпотом водились, по тому, как его имя произносили с опаской даже те, кто ничего не знал наверняка. Но сейчас это был не просто Дерек Хейл. Это было нечто. Амелия узнала его — по квадратным очертаниям плеч, по манере держать голову, по самому контуру, врезавшемуся в чуть более светлый фон тьмы. Но черты... черты исказились, сместились, стали грубее, мощнее, лишенными человеческой мягкости. Скулы выступили резче, линия челюсти казалась тяжелее, и в её очертаниях угадывалась нечеловеческая сила. Но самое ужасное — это были глаза. Два горящих угля в темноте. Не отражение, не блеск. Адское, самодостаточное красное свечение, исходившее из самых глубин глазниц. Оно не освещало, оно пожирало тьму вокруг. Доказательство было перед ней. Физическое, дышащее, пахнущее дикостью и сталью. Больше никаких теорий, никаких логических цепочек, сомнительных догадок. Леденящая, ужасающая, абсолютная правда, смотревшая на неё горящим алым взглядом. Вот оно. Вот они. Оборотень. Настоящий. Стоит в пяти метрах. Рядом с ней Мелисса издала короткий, задыхающийся звук — не крик, а скорее стон, выдавленный из самой диафрагмы. Она отшатнулась от решётки, спина её ударилась о противоположную стену камеры. Её рука инстинктивно потянулась к Амелии, чтобы оттащить её, спрятать, но пальцы лишь судорожно сжали воздух. Мать смотрела на горящие глаза в темноте, и её разум, уже и так надломленный, казалось, треснул по последней, самой важной линии, разделяющей возможное и невозможное. Врач, видевший на своём веку всякое, столкнулась с тем, что отрицала сама основа её профессии — биологию, физиологию, законы природы. Амелия же застыла. Не от страха перед монстром, а от вопроса, застывшего ледяной иглой в мозгу: На чьей он стороне? Этот красный взгляд был устремлён на Мэтта. Но что это? Гнев? Ярость? Или голод? Он был частью этого хаоса. И он был здесь. Он спас их от Мэтта? Или он просто пришёл за своей долей? И тут движение привлекло её внимание с другого конца пространства, из провала чёрного проёма, ведущего, возможно, в сломанную оружейку. Выползло существо. Оно двигалось не как человек — плавно, волнообразно, с низко пригнанным к земле центром тяжести. Света не было, но её глаза, уже привыкшие к темноте, выхватывали ужасающие детали. Не человеческая кожа, а что-то чешуйчатое, тёмное, с тусклым, маслянистым отливом, местами приподнятое костяными пластинами. Длинные, изогнутые когти, царапавшие линолеум с тихим, отвратительным скрежетом. Мощный, мускулистый хвост, который волочился за ним, как второе позвоночное существо. И лицо... лицо, утратившее всякую человечность. Вытянутая морда, полная острых зубов, и глаза — змеиные, с холодными, жёлтыми вертикальными зрачками, которые в темноте светились своим собственным, хищным фосфоресцирующим светом. Оно на секунду мелькнуло в их сторону, холодный, бездушный взгляд скользнул по камере, по двум женщинам. Но его внимание, вся его чудовищная сущность, была прикована к Мэтту. И Амелия увидела эту связь. Невидимую нить, натянутую до предела. В этих змеиных глазах не было своей воли. Была слепая, яростная преданность, смешанная с ненавистью и готовностью разорвать. Это был Джексон. Его фурия. Без малейших сомнений. Тот самый красавчик-мажор, усмехавшийся в гостиной у Стайлза, теперь был этим... этим воплощением кошмарной легенды. Драка вспыхнула мгновенно, без звука, без вызова. Просто два потока тьмы, слившихся в одном яростном порыве. Джексон двинулся первым — неожиданно быстро для своей массы, змеиным броском. Дерек встретил его ударом, который прозвучал в тишине как глухой удар мяса о камень. Воздух завизжал, рассекаемый когтями — невидимыми в темноте, но слышимыми по свисту, резкому и опасному. Глухие удары тел о стены, о пол. Хриплые, звериные вздохи, рычание, переходящее в короткие, яростные вопли. Это был не поединок людей. Это была борьба двух природных сил, двух разных видов ужаса: первозданной, волчьей мощи и извилистой, хладнокровной ящерной смертоносности. Каждый удар отдавался в груди Амелии сотрясением, каждый звук впивался в память когтями. Она действовала на автомате. Рванулась к матери, всё ещё прижавшейся к стене в оцепенении, обхватила её за плечи и потащила в самый дальний угол камеры, подальше от решётки, от этого вихря когтей и ярости. Её пальцы впились в толстую ткань толстовки Мелиссы. «Сиди, мама, сиди тут, не смотри», — бормотала она бессвязно, но Мелисса, казалось, её не слышала. И тут её взгляд, скользнув по полу за пределами камеры, упал на другую фигуру. Она лежала в проходе, у самого края света, отбрасываемого дверью кабинета, где, наверное, всё ещё находился Скотт. Стайлз. Неподвижный. Слишком неподвижный. Паника — острая, знакомая, горькая — снова сжала ей горло ледяной рукой. Он ранен? Почему не шевелится? Боже, только не он. Только не Стайлз. Не этот нервный, болтливый, живой гений-параноик. Она впилась в него взглядом, пытаясь мысленно заставить его посмотреть на нее. И в этот миг его глаза открылись. Не широко, не в панике. Медленно. Он лежал на животике, и его взгляд, бледный и ясный в темноте, нашёл её через всю комнату, через решётку, сквозь пляшущие тени боя. В его глазах не было страха. Не было даже боли. Была абсолютная, кристальная ясность и неоспоримый приказ, отлитый в тигле отчаяния и расчёта: Сиди. Не двигайся. Не высовывайся. Молчи. Он даже не кивнул. Просто смотрел. И она поняла. Поняла всё. Она кивнула ему, едва заметное движение подбородка. Я здесь. Я поняла. Я не сдвинусь. Внезапно Джексон, использовав момент, откинул Дерека в сторону мощным ударом хвоста и — сам, одним резким, пружинистым движением — прыгнул на решётку их камеры. Он повис на ней, его чешуйчатая кожа скрипела по металлу. Его змеиные глаза, холодные и голодные, уставились прямо на них. На Амелию. На Мелиссу. В них не было ярости битвы. Был простой, незамутнённый голод. И интерес. Как у кошки, увидевшей двух перепуганных мышей в хлипкой клетке. Амелия инстинктивно шагнула вперёд, выставив перед собой руку, загораживая собой мать, как будто её тонкая конечность могла что-то остановить. Её разум лихорадочно работал: Дверь закрыта. Замок. Он не войдёт. Он не... БЛЯТЬ, А ЕСЛИ ОН ЕЁ ВЫРВЕТ С ПЕТЕЛЬ? Мысль была ужасной, нелепой и абсолютно возможной. Эти когти, эта сила... решётка могла не устоять. Но мысль не успела оформиться, перерасти в полноценный ужас. Тень — стремительная и яростная — метнулась сбоку. Это был даже не Дерек. Что-то блеснуло в темноте и вонзилось в чешуйчатую спину Джексона. Тот взвыл — звук высокий, пронзительный, полный нечеловеческой боли и ярости. Его сдернули с решётки и отшвырнули в сторону, в темноту, где он с грохотом рухнул на пол. И в этот момент Мелисса вырвалась вперёд, преодолевая паралич. Она не видела деталей, не видела когтей или горящих глаз. Она увидела знакомый крой рваной футболки, знакомый силуэт, сгорбленный от боли, но стоящий между ними и угрозой. — Скотт! — её крик был полон такой материнской муки, надежды и ужаса, что он перекрыл на секунду все остальные звуки. — Скотт, сынок! Амелия медленно, как во сне, сделала шаг к решётке. Она уже знала. Уже приготовилась. И когда тот, кто только что отшвырнул Джексона, обернулся к свету, падающему из кабинета, она увидела то, что ожидала и чего боялась больше всего. Это был Скотт. Её брат. Её двойняшка. Тот самый мальчик, с которым она делила всё с самого рождения: первые шаги, детские страхи, смех над глупыми шутками, молчалиую поддержку в родительских ссорах. Лицо было все еще его — те же знакомые черты, тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок. Но теперь по его скулам, по линии челюсти пробегала лёгкая, едва уловимая тень напряжения, будто под кожей играла стальная пружина. Черты стали более звериными, но… это был он. И его глаза... они светились. Тёплым, золотисто-медовым светом, как два маленьких солнца в кромешной тьме участка. В них не было звериной ярости Дерека. Была боль, дикая усталость, страх за них и та самая, знакомая до слёз решимость — защитить своих любой ценой. Он стоял, тяжело дыша, одна рука прижималась к окровавленному месту на животе, из-под пальцев сочилась тёмная полоса. Другая рука была вытянута, пальцы сжаты, и Амелия увидела — не страшные когти, а скорее утолщённые, заострённые ногти, больше похожие на мощные когти хищной птицы, чем на лапу зверя. Он был не монстром. Он был Скоттом. Её Скоттом. За которого она, не задумываясь, отдала бы душу. Которым дорожила больше, чем собственной жизнью. И этот её мальчик, её двойняшка, сейчас истекал кровью, горел изнутри чуждой ему силой и стоял стеной между ней, их матерью и настоящим чудовищем. Скотт замер на мгновение, разорванный между инстинктом, звавшим его в бой, и немой сценой перед решёткой. Его глаза, светящиеся неестественным, теплым золотом, но с родными, человеческими зрачками, нашли мать. И Мелисса отшатнулась. Не на шаг. Резко, всем телом, как от удара током или от внезапно открывшейся пропасти. Её спина с глухим стуком ударилась о стену камеры. Рука не потянулась к нему, а инстинктивно поднялась, как бы ограждая себя. В её широко раскрытых глазах не было материнской боли или попытки понять. Был чистый, первобытный, животный страх. Страх перед неизвестным. Перед чем-то чужим. Она смотрела не на сына — она смотрела на это. На светящиеся глаза, на напряжённую, слишком мощную осанку, на кровь, которая казалась теперь частью чего-то нечеловеческого. Вся её жизнь — медицина, логика, забота — не оставила в ней места для таких чудес. Её сын, её мальчик, в одночасье стал незнакомцем. Стал неизвестно чем. И этим чем двигала ярость, сила и сверхъестественное свечение. Ею владела не любовь, а паника. Глухая, всепоглощающая паника, вытеснившая всё остальное. Взгляд Скотта переместился на Амелии. В его глазах не было вопроса. Было знание. Прости. Теперь ты видишь. Теперь ты знаешь, во что я превратился. — Скотт, — выдохнула она, и это имя прозвучало как спасательный круг, брошенный ему из мира, который ещё мог его принять. Он сжал челюсть, и в его сияющем взгляде вспыхнула вспышка чего-то невыразимо горького — стыд? Боль от материнского страха? Потом он резко, почти яростно отвернулся. Не от них. От этой сцены, от этого ножа в сердце. Его место было в темноте, где решалась их судьба. Он бросил последний взгляд на Амелию — взгляд, полный предостережения и отчаянной надежды на её понимание, — и растворился в хаосе, словно позволив тьме поглотить и его самого. Наступила тишина. Гулкая, звенящая после его ухода. Длилась она всего несколько секунд оцепенения, прежде чем мозг Амелии, перегруженный, но не сломленный, снова заработал на чистом, холодном адреналине. Рационально. По пунктам. — Надо выбираться, — прошептала она, и слова прозвучали как приказ самой себе. Она снова бросилась к двери. Пальцы, уже знающие вес и изгиб шпильки, действовали увереннее, быстрее. Не было времени на страх, на сомнения. Только щелчки штифтов в замке, отдававшиеся в тишине громче выстрелов. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Лёгкий поворот, создающий напряжение… и на этот раз глухой, утробный щелчок замка прозвучал меньше чем за минуту. Ригель с громким стуком отскочил внутрь. Выбраться. Привести в чувство шерифа. Найти Стайлза. Увести маму. Чёткий план действий, якорь в бушующем море безумия. Она с силой толкнула тяжёлую стальную дверь. Она отворилась с низким скрипом. Первым делом Амелия обернулась в камеру. Мелисса стояла на том же месте, неподвижная, как изваяние. Её взгляд был устремлен в пустоту темного коридора, туда, где исчез Скотт. В её глазах не было осознания, только глубокая, травмирующая оторопь. Весь её мир — дом, работа, дети — рухнул за один вечер, и её психика пыталась найти точку опоры в обломках. — Мам, — резко сказала Амелия, переступая порог камеры. — Давай, нужно убираться к чёрту отсюда. Сейчас. Мам? Ответа не было. Мелисса даже не моргнула. Не было времени на уговоры. Амелия, стиснув зубы, бросилась к Ною. Шериф сидел, склонившись набок, всё ещё пристёгнутый к трубе. Она упала перед ним на колени, тормоша его за плечи, похлопывая по неразбитой щеке. — Шериф! Ной! Просыпайтесь! Нужно вставать! Он застонал — низко, болезненно. Глаза открылись, но взгляд был мутным, плавающим, с трудом фокусирующимся на её лице… И в этот момент всё оборвалось. Не было вспышки, не было звука выстрела. Просто сознание Амелии, натянутое как струна, дрогнуло под тяжестью невыносимого напряжения — шок, боль, адреналин, леденящий ужас матери, физическое истощение. И оборвалось. Чёрная, густая, беззвёздная волна нахлынула изнутри, смывая всё: холод пола, запах крови, образ неподвижной матери, отчаянные попытки мыслить. Она не успела ничего понять, не успела испугаться. Просто резко, безжалостно провалилась в абсолютную, беспросветную темноту, в которой не было ни звуков, ни ощущений, ни самой себя. Её тело безжизненно рухнуло на пол рядом с шерифом, так и не успев подняться на ноги. Последним смутным ощущением был глухой удар затылком о линолеум, а потом — ничто.