На языке лжи

Прошло несколько дней после того вечера на смотровой площадке, который перевернул всё с ног на голову. Внешне в жизни Амелии воцарилось подобие спокойствия, искусственное и зыбкое. Она ходила в школу, делала домашнюю работу, отвечала на рассеянные вопросы матери за ужином. Но внутри всё кипело и бурлило, словно под той самой плёнкой вода была неспокойна и готова прорваться наружу. Она была рассеяна, её мысли постоянно ускользали, цепляясь за обрывки разговора со Стайлзом, за образы с того экрана. Она ходила по своему дому, по школьным коридорам, словно по тонкому, уже потрескавшемуся льду, ощущая, как он пружинит и поскрипывает под ногами, готовый в любую секунду обрушиться в ледяную бездну. История не была закончена — она лишь сделала паузу, затаила дыхание, и эта пауза была самой обманчивой вещью на свете. Последние пару ночей не было нападений, диких криков, завывающего рычания в ночи, от которых раньше инстинктивно съёживались плечи. «Хорошо» — было слишком сильным, слишком обманчивым словом. Было тихо. Слишком тихо. Она всё ещё не разговаривала с братом, хотя Скотт пытался — этими несмелыми, виноватыми взглядами, которые она ловила в коридоре; приоткрытой на пару сантиметров дверью её комнаты по утрам, будто он проверял, дышит ли она ещё, жива ли; неловкими паузами, когда их пути пересекались на кухне. Ей было тяжело дышать в его присутствии. Рационально она понимала его мотивы, этот животный, искажённый инстинкт — загнать самых любимых в тесную, но, как ему казалось, безопасную клетку под названием «неведение», чтобы уберечь от когтей и клыков внешнего мира. Но сердце её всё ещё ныло глухой, непрекращающейся болью, ощущая всё то же предательство. Его ложь, пусть и из лучших побуждений, легла между ними тяжёлым, невидимым валуном. С Мелиссой тоже стало невыносимо сложно. Мама погрузилась в молчаливую, напряжённую отстранённость от сына, которую невозможно было не заметить. В её глазах, уставших от ночных смен и непонятной семейной отчуждённости, читались немые, мучительные вопросы, на которые Амелия не была готова отвечать. «Я не могу, мам. Спроси у него самого», — вот всё, что она могла мысленно сказать, каждый раз встречая этот вопрошающий, полный беспомощности взгляд. Школа превратилась в странное, сюрреалистичное поле битвы, где сражения велись без единого выстрела, но раны наносились взглядами и молчанием. Эллисон Арджент, некогда живая, страстная, с искоркой озорства в глазах, стала ледяным, неприступным островом. Её движения стали резче, точнее, в них появилась какая-то военная выверенность. Взгляд был твёрже стали и холоднее январского ветра. Она почти не появлялась на уроках, а когда появлялась — молчала, и её молчание было громче любых слов. Лидия и Стайлз оставались её единственными якорями в этом нарастающем шторме. Лидия — своей честной, иногда чересчур резкой прямотой, в которой не было фальши, и тихими, редкими словами понимания, которых больше не было ни от кого. А Стайлз… Стайлз стал чем-то бо́льшим. Не просто другом, не просто союзником. Он стал проводником, переводчиком с языка этого нового, страшного мира. И её единственной нитью к брату, которую она боялась оборвать. Она встретила его у выхода из кабинета школьного психолога. Он вышел, не глядя под ноги, с отсутствующим выражением лица, и чуть не столкнулся с ней нос к носу. — Ой, прости… Мел, — он поправил всклокоченные, как всегда, волосы нервным жестом, и она не могла не заметить лёгкие, но явные тени под его глазами, говорящие о бессонных ночах. — Всё в порядке? — спросила она, подбираясь к теме осторожно, как к спящему зверю. — Сеансы… вроде помогают, — он пожал плечами, начав движение по оживленному в этот час коридору, и она автоматически пошла рядом, подстраиваясь под его неровный шаг. — То есть, не то чтобы волшебная таблетка, от которой всё встаёт на свои места. Но проговаривать это всё… вслух, перед кем-то, кто не убежит с криками… это по-другому. Просто всё ещё тяжело. Осознавать, что это не сценарий к фильму. Это твоя жизнь. Не сюжет из книги, а твоё собственное, потное, пахнущее страхом и порохом существование. Мне вроде дают хорошие советы, как дышать, как не давать панике захватить контроль… осталось только найти способ, как реально их использовать, когда мир снова начнёт рушиться. Они шли мимо ряда ярко-зелёных шкафчиков, и Амелия чувствовала, как его напряжение, эта привычная, вечно натянутая струна внутри, передаётся ей по воздуху, заставляя её собственные плечи непроизвольно напрягаться. — Мел… про Скотта, — начал он, остановившись возле окна, и она тут же внутренне насторожилась, почувствовав лёгкий укол в груди. — Ты… ты смогла как-то принять мою позицию. Поняла его тогда, в больнице. Но ты не можешь вечно от него бегать. Отворачиваться. Это… это съедает тебя изнутри, я же вижу. — Он остановился совсем, повернулся к ней лицом к лицу, и в его взгляде, помимо усталости, была неподдельная, почти болезненная надежда. — Поговори с ним, Ами. Просто поговори. Дай ему шанс. Не как герою саги, а как брату. Как человеку, который облажался, пытаясь сделать как лучше. Он не просит прощения за то, что пытался защитить тебя. Он просит шанса объяснить, как и почему он это делал. И… он скучает по тебе. Дико. Эти слова стали последней каплей, тихим, твёрдым решением, созревшим где-то в глубине её души за эти дни мучительного молчания. После последнего звонка она не пошла к школьному авбусу. Вместо этого она свернула на незнакомую, тихую улицу и твёрдым шагом направилась к одноэтажному зданию из красного кирпича — к ветклинике «Бейкон Хиллз», в которой работал её брат. Воздух внутри пахло резким антисептиком, сладковатым кормом для животных и… чем-то ещё, едва уловимым, но знакомым. Тёплым, шерстистым, пахнущим лесом и влажной землёй — слабым, но неистребимым отголоском той дикой, опасной сущности, что жила в нём по ночам. За стойкой регистратуры никого не было. — Привет? — тихо, почти робко позвала Амелия, её голос затерялся в просторном, пропитанном запахами помещении. Из-за угла, ведущего в процедурную, появился мужчина в белом, слегка потёртом на локтях халате. Алан Дитон. Его движения были точными, экономными, а умные, проницательные глаза оценили её с одного взгляда — от взъерошенных волос, собранных в небрежный хвост, до нервно сцепленных пальцев. «Ветеринар, который знает слишком много», — как однажды выразился Стайлз, и теперь Амелия понимала весь скрытый смысл этой фразы. — Амелия, — сказал Дитон не как вопрос, а как спокойную констатацию факта. Его улыбка была тёплой, профессионально-сдержанной, но в уголках глаз собрались лучики мелких морщин — следы не столько возраста, сколько постоянной внутренней сосредоточенности. — Скотт в подсобке, перебирает новые поставки медикаментов. Проходи, присаживайся. Он скоро освободится. Он показал широкой, спокойной ладонью на пустую лавочку в углу приёмной, рядом с журнальным столиком, заваленным потрёпанными журналами о домашних питомцах. Амелия молча подчинилась, чувствуя себя немного неловко, как пациент перед приёмом. Гулкий тик-так настенных часов над стойкой отбивал секунды. — Скотт вскользь упоминал, что… ты теперь в курсе определённых вещей, — начал Дитон, не садясь, а опершись бедром о высокую стойку, заваленную бумагами и карточками пациентов. Его тон был нейтральным, профессиональным, но не холодным. В нём звучала та же осторожная готовность, что и у Стайлза, но без юношеской надломленности — скорее усталая, взрослая ответственность. — Да, — выдохнула Амелия, глядя на свои колени. — В курсе… всего. Или, по крайней мере, так мне кажется после одной очень долгой ночи. — Это много, — мягко, но без снисхождения произнёс Дитон, покачивая головой. — Слишком много для любого человека, а уж для сестры… Он замолчал, словно подбирая слова, которые не ранят, но и не лгут. — Скотт… он хороший парень. Запутавшийся, напуганный до глубины души тем, во что он превратился и что это значит для тех, кого он любит. Но сердце у него на правильном месте. Оно всегда там было. И я буду ему помогать. Всегда. Как помогал с самого начала. И если у тебя будут вопросы о… природе всего этого, — он сделал лёгкий, размытый жест рукой, — не обязательно сейчас. Когда будешь готова. Моя дверь открыта. Амелия кивнула, с усилием глотая внезапно навернувшийся ком в горле. Эта нежданная поддержка со стороны почти незнакомого человека, такого спокойного и компетентного в самом центре безумия, действовала сильнее, чем она ожидала. — У меня всегда есть вопросы, доктор Дитон, — призналась она, наконец подняв на него взгляд. — Просто… просто пока я не уверена, что готова услышать все подробности… Мне надо сначала разобраться с тем, что происходит сейчас. В моей голове. В нашем доме. — Мудрое решение, — тихо, почти одобрительно сказал Дитон. — Иногда анатомия чудища менее важна, чем анатомия семейных отношений. Разберитесь с последней сначала. В этот момент скрипнула дверь в глубине коридора, и раздался лёгкий стук картонной коробки о дверной косяк. — Амс? — раздался позади него голос, полный такого изумления и хрупкой, неподдельной надежды, что у Амелии ёкнуло сердце. Она обернулась. Скотт стоял в дверном проёме, ведущем в подсобку, в своём простом синем рабочем фартуке, с большой картонной коробкой в руках. Он казался выше и одновременно меньше, чем в её памяти последних дней. Его глаза, такие знакомые и в то же время теперь несущие в себе отголосок иной, дикой жизни, были широко раскрыты. — Привет, — сказала она просто, и это одно слово прозвучало как мост, перекинутый через дни молчания. — Привет… — он прошептал в ответ, медленно, почти ритуально ставя коробку на пол, чтобы высвободить руки. — Ты… что-то случилось? Мама? — В его голосе тут же зазвучала знакомая, вечная тревога старшего брата. — Всё в порядке. Ничего не случилось, — поспешно успокоила она его, качая головой. — Просто… зашла. Воцарилось молчание. Густое, неловкое, но уже не такое враждебное, как дома. Его заполнил только отдалённый, методичный звук движения Дитона в процедурной — мягкий звон стеклянных флаконов, аккуратное шуршание бумажной упаковки, его спокойное, ровное дыхание. Ветеринар давал им пространство, оставаясь при этом настолько близко, чтобы его присутствие служило напоминанием: здесь, в этих стенах, они оба в относительной безопасности. И Амелия, и её брат, застывший в дверном проёме, боясь сделать лишний шаг, чтобы не спугнуть эту хрупкую, новую тишину между ними. — Я говорила, что злюсь, — наконец проговорила Амелия, глядя ему прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд. Ее голос звучал ровно, но в нем была стальная нить. — Я всё ещё злюсь. И, возможно, буду злиться еще долго. Ты солгал. Ты построил между нами целую крепость из молчания. Но если мы будем вечно сидеть по разным сторонам этой крепости, игнорируя друг друга… то рано или поздно в ее стенах просто умрем от холода и одиночества. Давай… давай просто попробуем разговаривать. Хотя бы об этом. О том, что происходит. — Я… я работаю, — слабо, почти машинально возразил Скотт, бросив беглый, почти виноватый взгляд в сторону кабинета Дитона, как будто ища уважительной причины отступить, отложить этот мучительный, но необходимый разговор. — Всё в порядке, Скотт, — отозвался Дитон, появившись в дверях процедурной с пустым шприцем в руке. Его голос был спокоен и решителен. — У тебя есть время. Прием закончился, ничего срочного нет. Проведи время с сестрой. Это важнее инвентаризации. И они поговорили. Не о чувствах — всё, что можно было сказать о боли, предательстве и страхе, уже было высказано в их многодневной молчаливой войне, в украдкой брошенных и быстро отведенных взглядах, в плотно закрытых дверях. Они говорили на языке, который стал для них единственно возможным мостом — языке тактики. О врагах. Об угрозах. — Джерард, — сквозь стиснутые зубы, с такой ненавистью и страхом, что воздух вокруг, казалось, загустел, проговорил Скотт, когда разговор коснулся новой, самой серьезной угрозы. — Он… он приходил к нам домой. К маме. Он сидел в ее кресле, как хозяин. И с ним была канима. Джексон… — голос Скотта дрогнул, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, — он держал маму. Хвост вокруг ее шеи. Когти… черт. Я был так чертовски рад, что ты была в тот вечер у Стайлза. Он угрожал ей. Мне. Он хочет Дерека, его стаю… всю его «порочную» кровь. Как я могу ему это дать? Дать на растерзание людей, которые… Боже, которые, в конце концов просто люди? — Он не хочет, чтобы ты просто «дал», — тихо, почти про себя, сказала Амелия, ее мозг лихорадочно складывал факты, услышанные от Стайлза, в единую картину. — Он хочет, чтобы ты предал. Он хочет разделить и властвовать. Берет самое важное, самое болезненное — и угрожает этим. Заставляет выбирать между двумя ужасами. Это его метод. Не сила, а манипуляция. — Я понимаю… — Скотт взглянул на сестру, и в его глазах мелькнуло то самое выражение — разбитое, потерянное, полное беспомощной ярости, — что она видела тогда, в больничной палате. — Слишком хорошо. — Я тоже понимаю, — тихо ответила Амелия, и в ее словах не было упрека. Было тяжелое, горькое осознание. Она действительно понимала теперь, почему он отталкивал ее, почему пытался выстроить стену. Она знала, что над ней нависла угроза, но не представляла, насколько она близка, насколько физически ощутима. — Но ты не можешь оберегать всех, Скотт. Ты не можешь всех спрятать. Маму, меня, Стайлза, Лидию… Это невозможно. В какой-то момент ты либо сломаешься под этим грузом, либо… либо им придется самим научиться держать щит. Скотт лишь мрачно, с какой-то древней, не по годам усталостью кивнул, подтверждая ее правоту, хоть в глубине души, в том темном уголке, где жил его инстинкт защитника, он и не хотел этого признавать. — А Дерек… — осторожно начала Амелия, подбирая слова. — Он не такой уж плохой, — неожиданно быстро, почти защищая, выпалил Скотт. — Он… он просто запутался. Озлоблен. Потерял всё и теперь цепляется за любую соломинку, которая кажется ему властью. Но он не монстр. Не настоящий. Не такой, как… — он резко оборвал себя, сглотнув, но она поняла недоговоренное: «Не такой, как Питер». Как тот, кто наслаждался болью. Их тихий, напряженный разговор прервал негромкий, но настойчивый звонок на двери. Кто-то вошел. Дитон, будто вынырнув из тени, плавно двинулся к входу, чтобы впустить посетителя. Это была женщина лет тридцати, с лицом, искаженным беспокойством, а на руках у нее, прижимая к груди, она держала большую, мохнатую собаку смешанной породы. Животное мелко дрожало, прижав уши, и тихо скулило, положив тяжелую, доверчивую голову на плечо хозяйки. Его широкие, испуганные глаза блестели в тусклом свете клиники. Скотт взглянул на сестру, и в его вопрошающем взгляде был не просто профессиональный интерес. Это был немой, глубоко личный вопрос, протянутый, как та самая соломинка: «Хочешь ли ты все еще быть рядом? Не только в разговорах о монстрах, но и здесь, в обычной жизни?» Амелия, встретив его взгляд, кивнула. Не словами, а всем своим существом. Она встала со стула, не как гостья, а как человек, готовый разделить тяжесть — будь то коробка с медикаментами или чья-то боль. Они переместились в процедурную. Свет здесь был ярче, белее, он выхватывал каждый предмет с холодной четкостью: блестящие поверхности столов, ряды инструментов в стерилизаторе, плакаты с анатомией животных на стенах. Воздух гудел от звуков оборудования и пахло еще сильнее — лекарствами, дезинфекцией, сладковатым запахом болезни. Амелия, по указанию Дитона, надела одноразовые перчатки с мягким шорохом и встала у стола. Её задачей было держать собаку — не сковывать, а просто быть опорой, живым, тёплым якорем в этом мире резких запахов и пугающих действий. Она прижимала крупное, дрожащее тело к себе, гладя его влажную от страха шерсть между ушами, и шептала бессвязные, успокаивающие слова: «Тихо, девочка, всё хорошо, сейчас всё будет хорошо». И странное дело — её собственная тревога, тот клубок нервов, что скручивался в желудке с самого утра, начал понемногу отступать, растворяясь перед этой простой, ясной и гуманной задачей: быть здесь и помогать. В этом был очищающий, почти медитативный смысл. И тут дверь снова открылась, без стука. На пороге стоял Айзек. Он выглядел не просто напряжённым — он был собран, как пружина, готовый в любой момент сорваться в бегство или атаку. Его взгляд, острый и диковатый, метнулся по комнате, на мгновение задержавшись на Скотте, затем на Амелии, будто оценивая уровень угрозы или неожиданности её присутствия. — Заходи, Айзек, всё в порядке, — спокойно, не отрываясь от манипуляций с капельницей, сказал Дитон. Его голос действовал как звуковой якорь, приземляя ситуацию. Айзек вошёл, но не сделал ни шага дальше, застыв у самой двери, будто чувствовал себя не просто лишним, а чужеродным элементом в этой стерильной, человеческой обстановке. — Что с ней? — спросил он, его голос прозвучал хрипло. Он непроизвольно морщил нос, словно улавливая что-то невыносимое. — Она странно пахнет… Скотт и Дитон переглянулись через стол, и на их лицах одновременно промелькнула странная, понимающая и в то же время грустная улыбка. Это был взгляд людей, разделяющих общее, тяжёлое знание. Амелия наблюдала за этой немой сценой, затаив дыхание, чувствуя, как под её пальцами собака затихла, будто тоже прислушиваясь. — Что? — нахмурился Айзек, его брови сошлись в одну линию. Он не понимал этого молчаливого обмена. — Скотт в самом начале, когда только… приспособился, говорил то же самое, — мягко пояснил Дитон, аккуратно фиксируя катетер. — Вы, ребята, можете чувствовать. Не просто запах страха или боли. А… качество боли. Её природу. Вы чувствуете, каким животным становится лучше от нашего вмешательства… а каким — уже нет. Лицо Айзека стало непроницаемым, но в глубине глаз плеснуло что-то тёмное и тревожное. — Ей не становится лучше, — тихо, но с пугающей уверенностью констатировал он. Это был не вопрос, а приговор. — Что с ней? Дитон выдохнул, закончив с капельницей, и выпрямился. Он смотрел на Айзека не как на опасного оборотня, а как на молодого человека с невероятным, неподъемным даром. — Рак, — просто ответил он. — В последней стадии. Мы можем только облегчить симптомы, сделать её уход менее мучительным. — Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным. — Дерек, я уверен, рассказал тебе многое о твоих новых способностях. О силе, о слухе, о зрении… об инстинктах. Но он вряд ли рассказал, как ты можешь помочь другим. Он мягко, но уверенно взял руку Айзека, которая висела вдоль тела, и медленно протянул её к собаке. Та тихо скулила, но уже не дрожала так сильно. Айзек колебался, его глаза, широко раскрытые, были полны первобытного страха и полного непонимания. Он смотрел на свою собственную руку, как на незнакомый, опасный инструмент. Потом, будто преодолевая невидимое сопротивление, он осторожно, кончиками пальцев, а затем и всей ладонью, коснулся мохнатой шеи животного. Прошло несколько секунд. Сначала ничего не происходило. А потом Амелия почувствовала это под своей рукой — глубокое, всеобъемлющее напряжение в теле собаки стало медленно, как вода из лопнувшего мешка, спадать. Жесткие мышцы расслабились, скулеж затих, превратившись в тихий вздох. Её дыхание, ранее частое и поверхностное, стало глубже, ровнее. Она просто лежала, уткнувшись мордой в руку Амелии, и в её глазах появилось что-то вроде усталого, но безмятежного покоя. Айзек оторвал руку. Его ладонь и внутренняя сторона предплечья покрылись сеткой выпуклых, чёрных, пульсирующих линий, которые повторяли рисунок вен. Они выглядели жутко, как тени болезни, вытянутые на поверхность кожи. Но они уже начинали бледнеть, растворяться, впитываясь обратно. Его собственное лицо исказила гримаса — не физической боли, а чего-то более глубокого, потрясённого до самого нутра сострадания. Он смотрел на свою ладонь, на которой уже почти не оставалось следов, потом на успокоившееся животное, которое тихо сопело. В его глазах, таких обычно колючих и настороженных, стояли слёзы. Они не потекли, а просто навернулись, делая взгляд мокрым и беззащитным. И посреди этой боли и изумления он улыбнулся. Хрупко, по-детски, как будто впервые в жизни увидел нечто по-настоящему прекрасное и горькое одновременно. — Что… что я сделал? — дрожащим, срывающимся голосом спросил Айзек, переводя растерянный взгляд с Дитона на Скотта, потом на Амелию, ища подтверждения, объяснения, спасения от этого шквала новых чувств. — Забрал часть её боли, — спокойным, ровным голосом ответил Алан, поглаживая теперь уже спокойную собаку. — Не всю. Это невозможно. Лишь маленькую, но самую остую часть. Но иногда, Айзек, именно маленькие части могут менять абсолютно всё. В этот момент Амелия увидела не члена опасной, нестабильной стаи Дерека. Не угрозу. Она увидела растерянного, невероятно чувствительного парня, который только что столкнулся с двойственной природой своего дара — и с его светлой стороной. Скотт видел то же самое. И в его взгляде, обращённом к Айзеку, исчезла последняя тень былого недоверия, а появилось что-то новое, тёплое и твёрдое — что-то вроде уважения. И, возможно, понимания того, что они все, каждый по-своему, пытаются справиться с чудовищами — как внутри, так и снаружи. — Спасибо, — прошептал Айзек, и эти два слова, обращенные к Дитону, прозвучали с такой искренней, неподдельной благодарностью, что казалось, он благодарил не только за объяснение, но и за само право совершить этот маленький акт милосердия. Потом он повернулся к Скотту, и его лицо, ещё секунду назад озарённое детской улыбкой, снова стало серьёзным, закрытым. Но теперь в этой серьёзности не было прежней враждебности, только тяжёлая, взрослая озабоченность. — Бойд и Эрика… они уезжают. Сегодня вечером. Спрашивали, не хочу ли я с ними. Вместе. Куда-нибудь, где нет ни охотников, ни этой… всей этой истории. — И ты спрашиваешь совета у меня? — не скрывая искреннего, почти шокированного удивления, сказал Скотт. Он вытер руки салфеткой, медленно, давая себе время осознать вес этого вопроса. — Ты… — Айзек замолчал, его взгляд блуждал по кафельному полу, будто выискивая там правильные слова. — Ты всегда знаешь, как поступить правильно. Даже когда это трудно. Даже когда это больно. Я… я доверяю тебе в этом. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь ровным, теперь уже спокойным дыханием собаки на столе. Дитон тихо вышел, оставив их одних — троих подростков, решающих судьбы в ветеринарной клинике. — Ты хочешь знать, как бы я поступил? Ушёл бы я? — Скотт сделал паузу, его взгляд на мгновение встретился с взглядом сестры, ища в её глазах что-то — поддержку, подтверждение, правду. Он видел её внимание, её полную включённость в этот разговор. — Нет. Я не уйду. Слишком много людей, которым нужна помощь. Защита. Здесь. Я не могу просто взять и уйти. Я… я несу ответственность. За то, во что превратился. За тех, кто рядом. Амелия, не говоря ни слова, сделала шаг вперёд и положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на столе. Её прикосновение было тёплым, твёрдым, немым «я здесь». Айзек обратил на это внимание. Его глаза скользнули по их соединённым рукам, и в них мелькнуло что-то глубоко одинокое, почти завистливое. — Да, — тихо, больше для себя, произнёс он. — У тебя есть то, ради чего стоит остаться. Точка опоры. Тогда… тогда хорошо, что меня ничего не держит. — Ты уйдёшь? — тихо, почти так же беззвучно, спросила Амелия, отпуская руку брата. Её голос не звучал осуждающе, в нём была лишь попытка понять. — Да, — выдохнул Айзек, подняв на неё взгляд. Он выглядел не решительным, а разбитым. Его голос был слабым, лишённым всякой энергии после всплеска эмоций у собачьего стола. Затем он снова повернулся к Скотту, и его поза выпрямилась, принимая формальность прощания. — Удачи на игре. — Я… я не уверен, что пойду, — честно признался Скотт, проводя рукой по лицу. — Слишком много всего происходит. С Джерардом, со всем этим… Кажется нелепым просто играть в лакросс, когда мир рушится. — Тебя не было на прошлой тренировке, — заметил Айзек, и в его голосе прозвучала не упрёк, а констатация важного факта. — Джексон был там. И он играет сегодня. В стартовом составе. Эти слова повисли в воздухе, превратившись в последнюю, решающую каплю. Они изменили всё. Игра переставала быть просто игрой. Она становилась полем другого сражения — символическим, публичным, но от того не менее важным. Взгляд Скотта, ещё секунду назад полный сомнений и усталости, внезапно затвердел, в нём зажёгся знакомый Амелии огонь — упрямый, решительный. Он не просто кивнул. Это был медленный, весомый кивок человека, принимающего вызов. Решение было принято. Не о бегстве, а о том, чтобы остаться и встретить то, что ждёт, лицом к лицу — будь то охотник в гостиной или каннима на поле для лакросса. А Ами почувствовала, как по её спине пробежал холодок, но вместе с ним — и волна гордости. Её брат не сбегал. Он возвращался в бой. И на этот раз она была рядом, чтобы это видеть. --- Школьный стадион гудел, как единый, разгорячённый организм. Рёв трибун смешивался с резкими свистками судей, скрипом обуви, ритмичными скандированиями чирлидеров. Воздух был пронизан запахом скошенной травы, попкорна и подросткового пота. Амелия сидела, зажатая между Мелиссой и шерифом Стилински, ощущая, как каждое её нервное окончание натянуто, как струна. Она уже знала от Стайлза, что Джерард интригами добился временного отстранения Скотта от игр, и чётко понимала — это была не административная мера, а хирургический разрез в их защите. Вывести его из игры. Сделать его уязвимым, бесполезным в глазах команды и самого себя. И вот её взгляд, будто снайперский прицел, выхватил странную, отрывистую сцену у боковой линии. Скотт схватил Стайлза за плечо, что-то говоря ему прямо в лицо, быстро, яростно, закрыв их от толпы своим телом. Стайлз в ответ лишь мотал головой, его лицо было белым как мел, а руки сжимались в такие тугые, дрожащие кулаки, что казалось, кости вот-вот хрустнут. Он не смотрел на Скотта, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, будто он пытался удержать в узде целый ураган паники, готовый вырваться наружу. Потом тренер Финсток, с лицом, налитым кровью от крика, резко махнул рукой в их сторону и проревел на весь стадион: «Стилински! На поле, сейчас же!». Рядом с Амелией шериф Стилински вздрогнул, будто от удара током. — Господи, почему мой сын идёт на поле? — пробормотал он больше сам себе, растерянно вглядываясь в происходящее, как будто не веря собственным глазам. Его полицейский ум, привыкший к чётким протоколам и ясным угрозам, отказывался обрабатывать эту абсурдную информацию. — Потому что он в команде, Ноа. И тренер его вызывает. Он идёт играть, — тихо, но очень чётко произнесла Мелисса, повернувшись к нему. На лице шерифа замерцала целая гамма эмоций: непонимание, привычная родительская тревога, и вдруг — медленное, тяжелое осознание. Его мыслительные процессы были почти слышны. Сын. Команда. Поле. Играет. Мой сын. На поле. С людьми. — Боже мой, мой сын в команде, и он идёт на поле, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Он будет играть. И тогда озарение, яркое и простое, как вспышка, осветило его лицо. Он резко вскочил с места, отбросив в сторону папку с документами, которую держал на коленях, и начал аплодировать. Не просто хлопать — а вкладывать в каждый удар ладоней всю свою отцовскую гордость, всё облегчение, всю ту любовь, которую так сложно было выразить среди лжи и ночных кошмаров. — ЭТО МОЙ СЫН! — прогремел его голос, заглушая на мгновение гул трибун. И это был не просто крик, это было провозглашение. Заявление миру и самому себе. Амелия, захваченная этой волной чистой, неистовой эмоции, вскочила следом. Она аплодировала так громко, что ладони мгновенно загорелись, её голос слился с отцовским криком. Мелисса смотрела на них обоих с удивлённым, смущённым, но тронутым выражением, прежде чем тоже поднялась и присоединилась к аплодисментам. Сердце Амелии колотилось где-то в горле, смесь гордости за брата, вытолкнувшего своего друга на поле, и леденящего страха за этого самого друга, который сейчас выходил на арену с лицом приговорённого. Игра для «Бейкон Хиллс» начиналась тяжело, словно кто-то невидимый налил свинца в их кроссовки. Они проигрывали с разгромным счётом. Стайлз на поле метался, но его движения были не точными рывками, а паническими взмахами. Он то опаздывал на подбор, то передавал мяч в пустое пространство, то спотыкался на ровном месте. Он был не игроком, а живым воплощением тревоги в спортивной форме. Но Амелия, стиснув зубы, верила в него. Она видела, как он, после очередной ошибки, не опускал голову, а яростно бил себя клюшкой по бедру, заставляя сосредоточиться. Потом её взгляд инстинктивно потянулся к брату, искавшему поддержки у края поля. И она замерла. Скотт не смотрел на игру. Всё его внимание, весь его напряжённый, неестественный стан был направлен не на поле, а в сторону директора. Прямо на Джерарда Арджента, который стоял там, рядом с границей поля, невозмутимый, в безупречном костюме. Старик не кричал, не жестикулировал. Он просто смотрел на поле, и его губы, тонкие и бледные, едва заметно двигались, будто он шептал молитву или, что более вероятно, проклятие. Шепот был беззвучен для обычного уха, теряясь в грохоте стадиона. Но Скотт слышал. Слышал каждое слово. Амелия поняла это по тому, как его лицо, секунду назад просто сосредоточенное, исказилось вспышкой чистого, немого гнева. Мускулы на его челюстях заиграли, ноздри раздулись. Его руки, лежавшие на коленях, стиснулись в кулаки такой силы, что костяшки побелели, а кожа натянулась до синевы. Он не был просто зрителем. Он был на передовой невидимой битвы, где оружием были слова, а полем боя — его собственный разум. И в этой битве он, зажатый правилами и пристальными взглядами, не мог даже пошевелиться, чтобы дать отпор. Он мог только слушать. И сжимать кулаки до боли. А потом появился Айзек. Он не уехал с Бойдом и Эрикой. Он пришел сюда, на стадион, и решение остаться на их стороне, принять участие в этом безумном спектакле, было написано у него на лице — в новой, незнакомой решимости, заменившей привычную угрюмость. Он подошел к Скотту у боковой линии, и они начали говорить — быстро, интенсивно, закрывшись от посторонних глаз. Иначе не объяснить было ту странную, заговорщическую ухмылку, что вдруг скользнула по лицу Лейхи, и то хищное, почти радостное оживление в глазах, когда он взглянул на поле. Последовала неразбериха, такая абсурдная, что на трибунах сначала воцарилось недоуменное молчание, а потом взорвался гул возмущения. Айзек, двигаясь с нечеловеческой, пугающей скоростью, принялся… выбивать игроков. Своей же команды. Аккуратно, без явных фолов, но с такой точностью, что один за другим игроки «Бикон Хиллс» хватались за лодыжки, колени, корчились от внезапной судороги в мышцах и покидали поле. И Амелия вдруг поняла. Гениально и безумно. Он не саботировал игру — он убирал запасных. Методично освобождал места. Чтобы у тренера не осталось выбора. Чтобы на поле вышел тот, кого отстранили. Чтобы вышел Скотт. Тренер Финсток, багровея, метался у края поля, крича что-то Айзеку, размахивая руками, словно пытаясь заклясть нечистую силу. Айзек лишь разводил руками в преувеличенном недоумении, пожимал плечами, и на его лице снова появлялась та самая дерзкая, бесшабашная ухмылка. Амелия невольно улыбнулась, прошептав сквозь стиснутые зубы: «Ты чертов выпендрёжник, Лейхи». В этом отчаянном, дурацком плане была какая-то отчаянная бравада, которая заставляла сердце биться чаще. Но ухмылка застыла и сошла с её лица в тот же миг, когда Джексон Уитмор, будто разъярённый бык, с диким рёвом и всей своей нечеловеческой силой врезался в Айзека сбоку. Тот звук — глухой, влажный удар тела о тело — был слышен даже на трибунах. Айзек отлетел на несколько метров, рухнул на покрытие и не двинулся. Амелия вскочила, инстинктивно сделав шаг вперёд, но её ноги словно приросли к месту. Со стороны послышались крики ужаса, свисток судьи разорвал воздух. Скотт рванулся с места, но было поздно — к Айзеку уже сбежались медики, и через мгновение его, неподвижного, уносили с поля на носилках. Цель была достигнута ценой, которая заставила сжаться всё внутри. Он же оборотень, пыталась утешить себя Амелия, глотая ком в горле. С ним всё будет в порядке. Должно быть. И тут тренер, с лицом человека, потерпевшего кораблекрушение, отчаянно махнул рукой. На поле, наконец, вышел Скотт. Что ж, миссия Лейхи выполнена. Теперь оставалось только надеяться. Мелисса схватила Амелию за руку, и они, не сговариваясь, ринулись вниз, к самому краю поля. Мама Скотта была не глупа — она всё видела. Видела эту подозрительную жестокость Айзека, этот точный, ядовитый выпад Джексона, этот немой, полный понимания взгляд, которым обменялись её сын и его друг. Они подбежали к Скотту в тот короткий миг, когда игра была остановлена, и судьи что-то выясняли. — Скотт, — сказала Мелисса, не позволяя ему отвернуться. Она взяла его за лицо обеими руками, заставив посмотреть на себя. В её глазах не было паники — только трезвая, стальная решимость и бездонная материнская тревога. — Я вижу, что тут происходит не просто игра в мяч. Если тебе нужно что-то сделать… что-то, что нельзя объяснить, — делай. Геройствуй, если надо. Но, ради всего святого, всё должно закончиться в порядке. Ты понял меня? В порядке. — Будь осторожен, — только и смогла выдохнуть Амелия, сжимая его холодную, потную ладонь изо всех сил, пытаясь передать через это прикосновение всю свою поддержку и весь свой страх. Он лишь коротко, почти небрежно кивнул, но в его взгляде они прочли всё. Потом он вырвал руку и побежал на свою позицию, растворяясь в зелёном поле и ярких майках игроков. Какое-то время всё шло почти нормально. Слишком нормально. Стайлз, после замены, словно сбросил с себя невидимые оковы. У него наконец-то получилось забить свой первый гол за матч, и это стало спусковым крючком. Он включился с неистовой, лихорадочной энергией, забивая гол за голом, двигаясь по полю с грацией, которую Амелия никогда бы за ним не подозревала. Она кричала, срывая голос, Лидия, появившаяся у трибун в самый разгар этого безумия, вопила рядом с ней, и они обе аплодировали до боли в ладонях. Боже, он был восхитителен. На этом чёртовом, опасном поле он на секунду стал просто Стайлзом — гениальным, неудержимым, триумфующим. И только когда восторг немного улёгся, леденящее осознание впилось Амелии в грудину когтями. Скотта снова не было на поле. Её глаза, ещё секунду назад следившие за мячом, забегали по игрокам, по скамейке запасных, по боковой линии. Его нигде не было. Он просто исчез. Холодный, липкий страх, гораздо более страшный, чем волнение за игру, заполз внутрь и замер там, сжимая лёгкие. А потом он появился. Вышел из-под темных сводов трибун, и она поняла — что-то случилось. Не так он двигался — движения были резкими, угловатыми, будто он плохо контролировал собственные конечности. Не таким было его лицо — смертельно бледным, с пугающе пустым, отсутствующим взглядом, в глубине которого, однако, клубилась чёрная тень невысказанного ужаса. И в тот момент, когда оглушительная сирена возвестила победу «Бейкон Хиллс», случилось непоправимое. Резко, без предупреждения, погас свет. Весь стадион, секунду назад ревущий и сверкающий, погрузился в густую, почти осязаемую тьму. Крики триумфа мгновенно превратились в панические вопли, в топот сотен ног, в хаотичное мелькание синих экранов телефонов, которые выхватывали из мрака перекошенные страхом лица. Мелисса инстинктивно схватила Амелию за руку, и они, как в слепом коридоре, начали пробираться вниз, к ограждению поля, туда, где секунду назад видели Скотта. — Скотт! — прокричала Амелия, её голос сорвался, теряясь в общем гуле. Она едва различила его неподвижный силуэт, стоящий отдельно от толпы, будто остров в бушующем море паники. — Боже, Ами, подожди… — Мелисса резко остановила её, вцепившись ей в локоть. Её взгляд, привыкший в экстренных ситуациях выхватывать главное, был прикован не к сыну, а к точке на поле. — На поле… кто-то лежит. Скотт, казалось, услышал её шёпот сквозь шум. Он медленно, будто против воли, повернул голову туда, куда смотрела мать. Они, спотыкаясь о ступеньки, подошли ближе к ограждению. Спустя мучительную, растянувшуюся в вечность минуту, свет с рёвом и скрежетом включился обратно, залив стадион ослепительным, жестоким белым сиянием. И все увидели. Тело, неестественно распластанное на изумрудной искусственной траве. Вокруг него уже сгущалась толпа игроков в грязных майках, их лица были искажены ужасом и непониманием. Джексон Уитмор. — Врач! Здесь есть врач?! Срочно, скорее! — раздался надрывный, срывающийся на фальцет голос тренера Финстока. Мелисса, в одно мгновение переключившись с режима матери на режим медсестры, резким, решительным движением растолкала замерших в ступоре подростков. Она бросилась к телу, опустилась на колени, отбрасывая в сторону чью-то упавшую клюшку. Её пальцы, холодные и точные, прижались к шее Джексона. Она наклонилась, приблизив ухо к его бледным, уже синеющим губам. — Нет дыхания… Нет пульса, — её голос прозвучал в наступившей вдруг звенящей тишине. Он был профессионально-ровным, бездрожным, но невероятно тихим, и от этого каждое слово било, как молот, по сознанию всех присутствующих. Это был медицинский приговор, вынесенный в самом неподходящем месте. Амелия стояла как вкопанная, её взгляд прилип к бездыханному лицу одноклассника. И тут рядом материализовалась Лидия. Она появилась будто из воздуха, её глаза, огромные и пустые, были прикованы к тому месту на траве. Она издала странный, сдавленный звук, похожий на всхлип затравленного зверька, и сделала порывистое движение вперёд, чтобы броситься к нему. Но Амелия среагировала быстрее. Она резко обхватила Лидию сзади, сжала в объятиях, заслонив собой тот ужасный вид, и стала быстро, не разжимая рук, пятиться от поля. «Нет, Лидия, нет, не смотри, не надо, не смотри», — бормотала она, заглушая её начинающуюся истерику. Лидия вырывалась, билась в её руках, но Амелия держала с силой, о которой сама не подозревала. Она уводила подругу, не давая ей увидеть окончательную, леденящую реальность — холодное тело парня, которого она, сквозь всю боль и ужас, всё ещё любила. Уводила, а сама не могла оторвать глаз. Видела его спокойное, странно умиротворённое лицо. И в памяти всплывали другие образы: его холодные, насмешливые взгляды в школьном коридоре, язвительные реплики. Вспоминалась та ночь в полицейском участке, когда он перестал быть просто заносчивым мажором, а стал настоящей, дышащей угрозой, плотью от плоти этого кошмара. Чувства смешались в тяжёлую, горькую кашу, где не было места простому горю. И тут шериф Стилински, который до этого момента пытался навести порядок в начавшейся панике, окинул взглядом сгрудившихся у поля людей. И на его обычно собранном, усталом лице появилась новая, свежая волна паники, куда более личной и острой, чем профессиональная тревога. — Стайлз? — он позвал, повышая голос. Его взгляд метнулся по знакомым лицам игроков. — Стайлз?! Где мой сын? Кто-нибудь видел Стайлза? И сердце Амелии, и так сжатое в ледяной тиске, дрогнуло ещё раз, уйдя в пятки. Её собственный взгляд бросился искать в толпе — ту взъерошенную голову, тот худощавый силуэт, который ещё несколько минут назад ликовал на поле. Его нигде не было. Стайлз исчез.