На языке лжи

Тишина в школьной раздевалке после матча была не просто отсутствием звука — она была гулкой, плотной, неестественной субстанцией, пропитанной выдохшимся адреналином и холодным, липким страхом. Воздух, тяжелый от запахов пота, льда, резиновых ковриков и какой-то отдаленной плесени, словно застыл, не решаясь колебаться. Где-то капала вода — медленно, размеренно, словно отбивая последние секунды перед чем-то неминуемым. Почти все уже разошлись, торопливые шаги и приглушенные голоса растворились в коридорах, оставив после себя только вакуум и четверых человек, застрявших в этой пустоте. Амелия, все еще пытаясь привести в порядок дрожащие, не слушающиеся пальцы, чтобы справиться с молнией на куртке, краем глаза заметила подошедшего к шкафчику своего сына Ноа Стилински. Он не стал собирать вещи — просто стоял, уставившись на поцарапанную зеленую металлическую дверцу, будто надеясь увидеть в отражении что-то, чего там не могло быть. Его плечи, обычно такие прямые, были ссутулены под невидимой тяжестью. — Если… если что-то узнаете, или он вам напишет… — начал он, и его голос, привычно твердый и спокойный, предательски дрогнул, надломился на полуслове. Он не договорил, сглотнув ком, подступивший к горлу. Глаза его блестели в тусклом свете люминесцентных ламп. — Просто… сообщите. Пожалуйста. — Ноа… — мягко, почти шепотом, начала Ами, делая неуверенный шаг к нему. Ей отчаянно хотелось найти слова — правильные, теплые, утешительные. Но все, что приходило на ум, казалось фальшивым и пустым, жалкой бумажной стенкой на пути лавины. — Он… он найдётся. Обязательно найдётся. Это же Стайлз. Все будет в порядке. Она сама не верила в эту скороговорку. Ноа лишь коротко, резко кивнул, не глядя на нее — кивок, который говорил и о благодарности за попытку, и о полном, тотальном неверии. Ни ей, ни себе, ни этому миру, где его сын мог просто раствориться в воздухе. Как только дверь за ним захлопнулась, атмосфера в раздевалке не стала легче. Напряжение лишь сменило качество, превратившись из тихого отчаяния в острую, колючую тревогу. Скотт, не говоря ни слова, с лицом, от которого отступили все эмоции, кроме ледяной решимости, подошел к соседнему шкафчику — старому, с наклейкой «AC/DC» на скотче и следами множества вмятин. Он потянул ручку. Заперто. — Скотт, что ты… — начала Ами, но он уже действовал. Его пальцы вцепились в металлическую щеколду. Раздался резкий, сухой, болезненный звук рвущегося металла, когда он силой, с тихим рыком, вывернул защелку. Дверца отскочила со скрипом, ударившись о соседний шкаф и открыв темную, пахнущую старой тканью и бумагой бездну. Скотт, не обращая внимания на потрясенные взгляды Айзека и Ами, начал безжалостно рыться внутри. Из темноты на свет появлялись смятая футболка с надписью «I’m genius», пачка конспектов, перевязанных резинкой, разрозненные детали какого-то электронного проекта, одинокий носок. Внезапно Скотт вытащил старый ботинок и сунул его Айзеку. Сам же прижал к лицу найденную футболку, делая глубокий, протяжный вдох, вбирая в себя знакомый, родной запах — стирального порошка, дезодоранта и чего-то неуловимо-своего, Стайлзовского. Его глаза на секунду закрылись, а когда открылись, в их глубине вспыхнул и погас желтоватый отблеск. — Почему тебе досталась футболка, а мне вонючий ботинок? — поинтересовался Айзек, поднимая обувь двумя пальцами и изучая ее с выражением легкого, брезгливого отвращения. Скотт не успел ответить, даже огрызнуться. Тень — не одна, а две — перекрыла тусклый свет из коридора, отбросив длинные, искаженные силуэты на кафельный пол. В дверном проеме, заполнив его собой, стояли двое. Дерек — в своей привычной черной кожанке, с угрюмой, высеченной из камня решимостью на лице. И рядом с ним — мужчина постарше, с пронзительным, слишком спокойным взглядом цвета зимнего неба, в котором читалось что-то хищное, насмешливое и глубоко неуместное. Улыбка на его губах казалась замерзшей, веселой только на поверхности. Воздух в раздевалке, и без того холодный, стал ледяным, пронизывающим до костей. Скотт замер, футболка в его руке бессильно опустилась. Лицо его побледнело. — Ты… ты же должен был сбежать. После того, как… — Воскрес? — мило, почти певуче закончил за него незнакомец, делая небольшой, неслышный шаг вперед, как кот, ступающий по краю пропасти. — И оставил своих любимых племянника и бету разбираться со всем этим бардаком в одиночку? Ни за что на свете, Скотти. — Боже, что за черт? — вырвалось у Ами, инстинктивно отступая назад, пока ее спина не уперлась в холодные металлические шкафчики. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. — Кто он такой? — спросил Айзек, и его поза из расслабленной, почти скучающей, моментально изменилась — плечи напряглись, вес сместился на подушечки стоп, готовых к броску или отскоку. — Питер. Дядя Дерека, — глухо, словно против воли, произнес Скотт, не отрывая горящего взгляда от незваного гостя. В голове у Ами тут же всплыли обрывочные, лихорадочные рассказы Стайлза — укус Скотта, охота на альфу, больница, угрозы, и Лидия, каким-то непостижимым, пугающим образом воскресившая его. «Честное слово, я уже не понимаю, как работает этот город», — жаловался он тогда, и сейчас Ами ощутила то же самое с мучительной ясностью. — Совсем недавно он пытался нас всех убить, — продолжил Скотт, не сводя глаз с Питера. — А потом мы его подожгли. А Дерек перерезал ему горло. — Очень интересно, — прокомментировал Айзек, оценивающе оглядывая Питера с головы до ног, будто изучая диковинный, но потенциально смертоносный экспонат. — Очень мило, — добавила Ами, и в ее голосе зазвучал ледяной, как скала, сарказм, призванный скрыть нарастающую, тошнотворную панику. — Отличное пополнение компании. Дерек проигнорировал их комментарии, его темный, тяжелый взгляд был прикован исключительно к Скотту. — У нас был план. В участке. С Джерардом. Ты всё испортил. Всё. — Он угрожал моей матери! И сестре! — взорвался Скотт, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Голос его сорвался, в нем зазвучала яростная, отчаянная правда. — Что я должен был делать? Ждать, пока он их убьет? У меня не было выбора! — Тут я вынужден согласиться со Скоттом, — вставил Питер, его губы растянулись в широкой, почти отеческой улыбке, которая не достигала глаз. — Ты же видел его маму, Дерек? Роскошная женщина. — Заткнись! — прорычали хором Скотт и Дерек, на миг обнаружив полное, болезненное единодушие. Питер лишь театрально развел руками, делая вид, что смертельно обижен таким приемом, но искорка веселья в его глазах не погасла. — Питер знает, как остановить Джексона, — продолжил Дерек, с усилием возвращаясь к главному, его челюсть была напряжена. — Возможно, даже как его спасти. — Спасти? — Айзек фыркнул, отбрасывая ботинок в угол. Звук упавшей на кафель кожи был невероятно громким. — Ты опоздал на целую вечность, Хейл. Джексон уже мёртв. Он умер у всех на глазах. На поле. Наступила тяжелая, густая пауза. Ами посмотрела на Дерека, потом на Питера. Их лица — одно угрюмое, другое насмешливо-спокойное — не выразили ни капли облегчения или печали. Только настороженность. Глубокую, профессиональную насторожность охотников, учуявших новый, непредвиденный след. — Почему эта новость вас не радует? — тихо, почти беззвучно спросила она, и ее собственный голос прозвучал ей чужым. — Потому что, милая моя, если Джексон действительно мёртв, — медленно произнес Питер, растягивая слова, словно пробуя их на вкус, — то это не несчастный случай. Не трагическая случайность. Это расчет. Джерард Арджент хотел, чтобы так и было. — Но зачем? — в голосе Дерека, привыкшего к прямой жестокости и ясным угрозам, прозвучало искреннее, почти наивное недоумение. Питер повернул к нему голову, и его улыбка наконец исчезла, уступив место холодной, бездонной серьезности. — Это нам и предстоит выяснить. И, боюсь, делать это придется очень быстро. --- Черная Камаро Дерека рычала на ночной дороге, пожирая асфальт узкими полосами отблесков фонарей. Скотт за рулем был сосредоточен до предела, его суставы на сжатом баранке побелели от силы хватки. Казалось, он вжимал машину в дорогу, пытаясь физически сократить расстояние. Айзек на пассажирском сиденье молча смотрел в окно, где мелькали расплывчатые тени деревьев, но взгляд его был обращен вовнутрь, в какую-то свою, тревожную тишину. Ами сзади прижимала горячий лоб к холодному стеклу, пытаясь охладить виски, в которых стучала нарастающая мигрень. Мысли крутились в ее голове как белка в колесе, по одной и той же, заранее заданной траектории, неизвестной и пугающей для самой владелицы. Стайлз. Питер. Джексон. Джерард. Убийство. Самоубийство? Пропажа. Убийца? Каждое слово било по нервам, как молоток. Тишину, до этого нарушаемую лишь низким гулом мотора и шуршанием шин, прервал резкий, назойливый рингтон на телефоне Скотта. — Мам? — наконец выдавил он, после пары неуклюжих попыток достать телефон из заднего кармана джинсов и не потерять управление на повороте. — Да. Я тебя понял. Мы уже едем. В больницу. Постарайся никого не подпускать к нему. Только себя. — После паузы, в которой слышался лишь тревожный, неразборчивый писк из трубки, он коротко бросил: «Держись», и звонок оборвался. Скотт швырнул телефон на панель приборов. — С Джексоном что-то не так. В смысле, с его… телом. Я сам ничего не понял, но мама в панике. В ее голосе был… ужас. «Офигенная машина», — мелькнула у Ами ироничная, отчаянная мысль, когда Скотт, прибавляя скорость, вписался в очередной вираж, и резина едва не взвыла в протесте. Она была мощной, послушной звериной силой, но в этой ситуации она казалась им просто навороченной металлической ловушкой, мчащейся прямиком в самое пекло. В больнице их уже ждала, вернее, почти налетела на них Мелисса МакКолл. Никаких лишних слов, никаких объятий. Ее лицо было профессиональной маской медсестры, но глаза — широко распахнутые, темные — выдавали чистый, немой ужас. Она лишь резко кивнула и повела их быстрым шагом по стерильным, ярко освещенным, безлюдным коридорам. Запах антисептика и отбеливателя смешивался здесь с чем-то другим, неуловимо-тяжелым, тлетворным — запахом неживого, но не покоящегося. Дверь в предбанник морга открылась беззвучно, впуская их в царство холода и тишины. Воздух ударил в лицо ледяным, плотным потоком, заставив Ами вздрогнуть. В центре комнаты, под безжалостным светом хирургической лампы, стоял одинокий металлический стол. На нем лежал длинный черный полиэтиленовый мешок с молнией по всей длине. Мелисса, движениями автомата, надела стерильные перчатки. Звук растягивающегося латекса был невероятно громким. Она молча подошла, взялась за язычок молнии и, сделав глубокий вдох, резко дернула его вниз. Шипящий звук расстегивающейся молнии казался вечностью. То, что они увидели, заставило воздух застрять в легких у всех, кроме, возможно, Мелиссы, и то она отвернулась на секунду. Джексон. Бледный, восково-неподвижный, но… не такой. Его кожа, обычно загорелая и гладкая, была покрыта толстым, желеобразным слоем мерцающей в свете лампы слизи. Она переливалась жутковатым перламутром, местами пузырясь. Из-под ногтей на неподвижных пальцах сочилась темная, почти черная, густая жидкость, медленно скапливающаяся на дне мешка, образуя маленькое, маслянистое озерцо. Казалось, тело не просто лежало — оно тихо, неостановимо распадалось, превращаясь во что-то иное. Скотт, побледнев, вытащил телефон. Его пальцы заплясали по экрану. — Дерек. Ты должен это видеть. — Он вышел в коридор, оставив их в ледяной тишине с этим ужасом на столе, но говорил так громко и отрывисто, что каждое слово долетало четко. — Что? Превращается? Что значит «промежуточное состояние»? Он же мертв, Дерек! Я видел! Все видели! — Пауза. Голос Дерека на громкой связи звучал сдавленно, торопливо, в нем слышался тот же животный ужас, что и у Мелиссы. Неразборчивые отрывки долетали до ушей: «…не полная смерть… метаморфоза… Питер говорит, с крыльями… Срочно вывозите его оттуда! Сейчас же!» Скотт вернулся в морг. Он был бледнее простыни, на которой лежали инструменты, его глаза метались. — Мам, закрывай его. Быстро. Мелисса кивнула, ее руки потянулись к молнии, пальцы искали скользкий язычок. — Блять, Скотт, — прошипела Ами, отшатываясь так резко, что ударилась бедром о другой, пустой стол. Боль пронзила, но она ее почти не почувствовала. — Какого черта? Из нас всех оборотни — ты и Айзек! А до этой… этой херни должна дотрагиваться мама?! — Амелия, за языком следи, — автоматически одернула ее Мелисса, но ее собственные руки в синих перчатках слегка дрожали, выдавая внутреннюю бурю. — А в чем я не права? — настаивала Ами, голос ее начал срываться на высокую, истеричную ноту. Ответа не последовало. Скотт, будто очнувшись, дернулся, чтобы самому закрыть мешок, перехватить инициативу, но было поздно. Мелисса уже потянула молнию вверх, и в этот самый момент, в последний дюйм перед смыканием зубцов, тело Джексона дёрнулось. Резко. Судорожно. Не как живое — как кукла на тугой, оборвавшейся нитке. Раздался тихий, влажный, шипящий звук, будто изнутри выходил прогорклый, спертый воздух. Мелисса вскрикнула — коротко, сдавленно — и отпрянула, ударившись спиной о стену с полками. Ами отскочила назад, наткнувшись на твердый, неожиданный барьер — Айзека. Он, не раздумывая, инстинктивно схватил ее за локоть и резко, почти грубо, оттянул за себя, поставив своим телом между ней и шевелящимся столом. Его дыхание стало резким, в ноздрях задрожали. «Если у всех оборотней будет такой инстинкт, то я, пожалуй, в этой дьявольской компании вполне в безопасности», — промелькнула в голове Ами безумная, истеричная мысль, единственный луч абсурда в этом кошмаре. Она подняла взгляд на Айзека. Тот встретил его, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, охраняющее, первобытное. А потом, словно обжегшись, он тут же, резко отпустил ее локоть, смущенно и быстро отводя глаза в сторону, к полу. В конце концов, молния, благодаря дрожащим, но упрямым рукам Мелиссы, была застегнута. И слава богу. Выносить шевелящийся мешок через бесконечные, ярко освещенные больничные коридоры было одним из самых сюрреалистичных и откровенно безумных кошмаров в жизни Амелии. Каждый шорох скользкого полиэтилена, каждый приглушенный стон или хлюпающий звук изнутри заставлял ее сердце бешено колотиться где-то в горле, а ладони становились ледяными и влажными. Мешок был тяжелым, неестественно тяжелым, и они несли его вчетвером — Скотт и Айзек взяли на себя основную тяжесть, а Ами поддерживала угол, чувствуя, как под тканью что-то медленно и волнообразно перекатывается. Они старались идти быстро, но не бежать, пытаясь выглядеть как просто санитары с грузом, а не как воры, похищающие из морга нечто неописуемое. На улице, у служебного выхода, куда вывели их огни аварийных фонарей, их ждал сюрприз, от которого кровь окончательно стыла в жилах. У обочины, рядом с черным внедорожником, стоял Крис Арджент. — Мистер Арджент, — голос Скотта прозвучал низко и настороженно. Он пристально смотрел на незваного гостя, всем телом заслоняя мешок, пытаясь оценить степень немедленной опасности. Амелия же подмечала все детали сразу, сканируя ситуацию с холодной, почти посторонней четкостью: потухший, отсутствующий взгляд, небритые щеки, нервное подрагивание пальца на рулевой стойке машины, полная, явная незаинтересованность в немедленной атаке. Оружия в руках не было. Уже неплохо, — пронеслось в голове. — Скотт, — Крис кивнул, и его взгляд скользнул с брата на сестру, а потом на черный мешок. В его глазах что-то дрогнуло, но не удивление, а скорее… подтверждение худших подозрений. Он смотрел на Скотта, будто взвешивая его на невидимых весах, пытаясь принять какое-то важное, судьбоносное решение. И, судя по тому, как спадало напряжение с его плеч, он его принял. — Мне не нравится то, какое влияние оказывает на Эллисон общение с… дедушкой. — Он выговорил это слово с такой горечью, будто оно обжигало язык. — Она стала другой. Совершенно другой. Холодная. Расчетливая. Жестокая. В ней столько… ярости. Чистой, неконтролируемой ярости. Она не должна быть такой. Не в семнадцать лет. Не моя дочь. Воцарилось тяжелое молчание, нарушаемое лишь далеким гулом города и тихим шуршанием из мешка на земле. Скотт и Крис смотрели друг другу в глаза, не отводя взгляда. Это был немой диалог, молчаливая битва амбиций, страхов и долга. Или, возможно, внезапное, хрупкое перемирие на минном поле. — Вы позволите нам уехать? — прямо, без предисловий, спросил Скотт, его пальцы все еще впивались в полиэтилен. — Да, а то знаете, этот… шевелящийся мешок не внушает особого доверия, и мне бы не хотелось объяснять его содержимое… вообще кому угодно, — бросила Ами, ее глаза метались по периметру, выискивая в темноте другие силуэты, следящие глаза. Проблем им сейчас действительно не хотелось. — Нет, — коротко, как удар топором, ответил Крис, и в груди Ами похолодело, а мышцы ног напряглись, готовые к бегству. Она уже мысленно перебирала варианты: куда толкнуть Скотта, сможет ли Айзек отвлечь, куда бежать. — Не позволю, — закончил Крис после мучительной паузы, и его рука потянулась к двери внедорожника. — Садитесь. На моей машине будет быстрее. --- Заброшенная фабрика на окраине Бикон-Хиллс встретила их не просто пустотой, а гнетущим, вязким присутством прошлого. Воздух был пропитан запахом ржавого металла, старой пыли, масла и чего-то сладковато-гнилостного — запахом старой, неупокоенной смерти. Они аккуратно вытащили мешок из багажника и внесли его в просторное, залитое лунным светом, льющимся через разбитые окна, помещение цеха. Когда молнию наконец распахнули, Джексон лежал неподвижно, покрытый той же мерцающей слизью. Но теперь, в этом мрачном пространстве, неподвижность его казалась обманчивой. В воздухе висело густое, почти осязаемое напряжение, как перед первым ударом грома, когда небо уже налито свинцом, а тишина становится оглушительной. Дерек, появившийся из тени словно часть самой тьмы, подошел к мешку. Его когти были уже обнажены, бледные и острые в лунном свете, а глаза горели холодным, ледяным голубым пламенем. В его позе не было ни сомнений, ни жалости — только готовность. — Что ты делаешь? — резко шагнул вперед Скотт, вставая между Дереком и телом. — Он под контролем Джерарда! Он убивает по его приказу, как марионетка! Он сейчас сорвется с цепи! Ты думаешь, оставлять его в таком состоянии — это безопасно? Для всех? Для твоей матери? — рявкнул Дерек, его голос, низкий и хриплый, отражался эхом от голых стен. — Нет. Мой отец не сделал бы этого, — вдруг вмешался Крис, стоявший чуть в стороне. Его голос звучал удивительно твердо и четко, как будто он наконец-то увидел ясную линию в хаосе. — Если бы Джексон стал просто бешеным псом… мой отец не позволил бы ему жить и секунды дольше, чем это необходимо. — Ну, конечно, нет, — раздался знакомый, мерзкий, старческий голос, полный ядовитого сладоречия. Из глубокой тени у дальнего проема, как призрак, материализовался Джерард Арджент. Он вышел на полосу лунного света, и его лицо, изрезанное морщинами, казалось, впитало в себя всю тьму этого места. — Всему, что опасно, всему, что выходит из-под контроля, нужно быть мёртвым. Это основа нашей семейной философии, не так ли, Кристофер? — Его глаза, холодные и блестящие, как у змеи, скользнули по сыну, а затем остановились на черном, слизком мешке. — Но он же не вышел из-под контроля. Он исполнял свою роль безупречно. Дерек, не теряя ни секунды, занес руку с обнаженными когтями для решающего удара, но в этот миг веки Джексона дрогнули и распахнулись. Из-под них хлынул свет чистой, бездонной, безумной желтизны — цвет дикой охоты и первобытного кошмара. Его рука, больше не человеческая, а облепленная темной слизью и проступающей из-под кожи чешуей, метнулась вперед с такой нечеловеческой скоростью, что превратилась в размытый серый силуэт. Когти, длинные и изогнутые, как черная кость, вошли в плоть Дерека чуть ниже ключицы с мягким, ужасающе живым звуком рвущейся ткани и мышц. Дерек не крикнул — он издал короткий, резкий выдох, будто у него выбили весь воздух, и отлетел назад, как тряпичная кукла, ударившись спиной о бетонную стену с глухим стуком и осев на пол. Джексон поднялся. Его тело выпрямлялось рывками, с хрустом и щелчками меняющихся суставов. Это был чудовищный гибрид — участки скользкой, темной чешуи соседствовали с бледной, еще человеческой кожей, которую они разрывали, выступая из-под нее. Позвоночник изгибался неестественной дугой, руки были длиннее, плечи шире. Но лицо… лицо еще наполовину было узнаваемо. Одна половина сохраняла черты Джексона Уитмора, искаженные гримасой невыразимой агонии, другая — покрывалась костяными наростами, растягивающими кожу. Он был и им, и абсолютно чужим. Каннимой. — Ты держался до последнего, Скотт, — сказал Джерард, и в его голосе звучало неподдельное, леденящее душу восхищение палача, любующегося своей жертвой. — Ты так отчаянно пытался спасти Джексона, что привел его прямо к тому, кто мог бы ему помочь — к альфе, к Дереку. Ты только не понял одной простой вещи. Тем самым ты привел Дерека. Ко мне. Из-за его спины, бесшумно ступая по бетону, покрытому пылью и осколками, вышла Эллисон. Ее лицо было идеальной, непроницаемой маской. Глаза, обычно такие живые, теперь казались пустыми, как у куклы. Арбалет в ее руках был частью ее — продолжением решимости, вложенной туда дедом. Тетива натянулась и сорвалась с глухим тхыком. Айзек вскрикнул — не от боли, а от шока — и рухнул на колено, хватаясь за бедро, где теперь торчала короткая, толстая стрела с черным оперением. Ами, забыв про собственный страх, бросилась к нему, цепляясь за его плечо, пытаясь оттащить за ближайшую бетонную колонну. Их взгляды на секунду встретились с Эллисон. И в глазах подруги, словно сквозь трещину в ледяном панцире, мелькнула настоящая, дикая боль и растерянность. Но это был лишь миг. Веки дрогнули, и снова воцарилась та же мертвенная, ледяная решимость. Пальцы автоматически потянулись к следующей стреле. Начался хаос. Крис выхватил пистолет и выстрелил почти в упор, но Джексон-каннима был лишь размытым пятном в воздухе. Он рванулся, и его лапища с костяными выступами выбила оружие из рук Арджента. Пистолет, звякнув, отлетел в темный угол. Скотт с рыком бросился вперед, за ним, превозмогая боль, поднялся Айзек, и к ним присоединился Дерек, оттолкнувшийся от стены, истекая кровью, но с горящими алым пламенем глазами. Они втроем пытались сковать чудовищную силу каннимы, которая металась между ними, как ураган из когтей и ярости. Ами в суматохе подползла к тому месту, где лежал пистолет Криса. Ее пальцы обхватили холодную рукоятку. Руки, к ее собственному удивлению, не дрожали. В голове не было мыслей, только четкий, холодный фокус, как при прицеливании в тире: Защитить своих. Выжить. Эллисон не отставала. Она, как тень, двигалась по периметру, используя хаос как прикрытие, и еще одна стрела вонзилась Дереку в плечо. Он зарычал от ярости и боли. Айзек, пытавшийся отвлечь канниму, получил удар в грудь и откатился, задыхаясь. И тогда каннима, словно уловив новый приказ, резко развернулся. Он не пошел на Скотта. Он двинулся к Эллисон. Его огромная лапа, больше похожая на лапу какого-то доисторического ящера, схватила ее за горло и приподняла. Она зависла в воздухе, беспомощно дергаясь, а черные когти мягко впились в кожу у ее шеи, из-под которых выступили капельки крови. — Что ты делаешь? — выдохнула Эллисон, ее глаза, полные паники и непонимания, были прикованы к деду. В них теплилась последняя, безумная надежда, что это часть плана, что он сейчас прикажет этому чему-то ее отпустить. — То, ради чего он пришел, — мрачно, обреченно произнес Скотт, медленно поднимаясь на ноги после отбросившего его удара. Его взгляд был полон ненависти и отчаяния. Он смотрел не на канниму, а на Джерарда. — Так ты все-таки знаешь, — ухмыльнулся старик, и эта улыбка была самой отвратительной вещью в этом цеху смерти. — О чем вы?! — чуть ли не закричала Эллисон, и в ее голосе впервые зазвучала истерика, прорывающая лед. — Той ночью, возле больницы, — Джерард начал медленно, смакуя каждое слово, будто гурман, пробующий редкое вино, — когда я пригрозил убить твою мать, Скотт… я заметил кое-что в твоих глазах. Ты все понял. Ами, стоявшая чуть дальше, возле колонны, так крепко сжала рукоятку пистолета, что металл врезался в ладонь. Дрожь, которую она сдерживала, попыталась прорваться наруху после этих слов, после ледяного упоминания об угрозе Мелиссе. Она вжалась в бетон, делая себя меньше. — Он умирает, — просто, без эмоций, констатировал Айзек, поднимая голову. Его слова, тихие и четкие, повисли в пыльном воздухе цеха тяжелым, неподъемным грузом. Они прозвучали как приговор. Крис замер, его лицо исказилось от шока и отрицания. Взгляд Дерек стал еще более острым. Ами почувствовала, как холод пробежал по спине. Единственными, кто не выглядел удивленным, были Скотт — с его обреченным знанием — и сам Джерард, смотрящий на них с почти научным интересом. — Именно! — воскликнул старик, и в его голосе прозвучал странный, болезненный восторг. — Время тикает, песочные часы почти пусты. Увы, медицина, даже самая передовая, все еще бессильна перед раком в такой стадии. Но наш мир… мир сверхъестественного… он открывает иные возможности. — Ты чудовище! — закричал Крис, и в его голосе была не только ненависть, но и глубокая, всепоглощающая боль предательства. — Пока нет, — мягко поправил его Джерард. — Но скоро. — Ты и ее хочешь убить? Ради чего? — прошипел Крис, не в силах оторвать взгляд от дочери, у которой из-под когтей по шее стекали тонкие ручейки крови. — Когда на кон поставлено выживание, Кристофер, настоящий охотник готов на все, — равнодушно, как о погоде, ответил старик. — Даже на убийство собственного сына. И уж тем более — внучки. Его глаза вернулись к Скотту. — Давай же, Скотт. Хватит сопротивляться неизбежному. Сделай так, как мы договаривались. Отдай мне то, что мне нужно. И тогда все будет в полном порядке. И с твоей милейшей, заботливой матерью. И с твоей не менее милой, хрупкой сестренкой. Я даю слово. — Скотт, что происходит? — тихо, но четко прошептала Ами, не сводя глаз с брата. Он стоял ссутулившись, будто на его плечи внезапно свалилась невидимая каменная глыба. Затем, медленно, почти машинально, он побрел в сторону Дерека, который, истекая кровью, пытался подняться на локте. — Ты должен укусить его, — прозвучал приказ Скотта. Голос его был лишен всякой интонации, плоский и мертвый. Дерек замер, его голубые глаза, полные боли и ярости, расширились от непонимания. — Скотт, не делай этого! Не делай того, что он хочет! — хрипло, с надрывом протестовал он, пытаясь отползти. — Прости, — сказал Скотт, и в этом слове прозвучала вся тяжесть мира. — Я должен. Тем временем Джерард, наблюдавший за этой немой сценой с видом режиссера, чья пьеса идет в точности по сценарию, произнес свои слова, отточенные как лезвие: — Как ты до сих пор не понял, Дерек? Ты — последнее серьезное препятствие. Единственное, что стоит между им и моей внучкой. Единственное, что мешает им быть вместе. Как только все закончится… — Он оставил предложение незаконченным, но посыл был явно понятен. Его взгляд скользнул по потерянной Эллисон, и в глазах блеснул чистый, незамутненный триумф. Старик сбросил с плеч куртку, закатал рукав рубашки и подставил морщинистую, бледную руку с набухшими венами. — Ну же, укуси. Дай мне силу, которая мне причитается. Скотт, движимый невидимыми нитями шантажа и отчаяния, силой притянул Дерека к руке Джерарда. Дерек сопротивлялся, рыча, но раны и давление сделали свое дело. Его челюсти сомкнулись на запястье старика с глухим хрустом. Джерард вскрикнул. Но это был не крик боли. Это был вопль победы, торжества, сбывшейся мечты. Он поднял голову к потолку, ожидая прилива силы, тепла, молодости, обещанного перерождения… Но вместо этого из двух аккуратных ран-проколов хлынула струя черной, густой, как холодный деготь, крови. Она не пульсировала — она сочилась мерзко и неостановимо. Джерард схватился за горло, его глаза, полные секунду назад торжества, вылезли из орбит от животного ужаса и полного непонимания. Из его рта потекли черные пузыри. — Все всегда говорили, — тихо, но так, что было слышно в гробовой тишине, проговорил Скотт, отпуская Дерека, — что у Джерарда Арджента на все есть план. Но он был… и у меня. Ами, наблюдая за черной кровью, заливающей пол, чувствовала, как в ее голове с щелчками складывается страшная мозаика. Обрывки разговоров со Стайлзом, его лихорадочные бормотания о сверхъестественном, о слабостях… Волчий аконит? Нет, нет… Слишком сложно достать, слишком опасно для самого Скотта… Но… Рябина? Неужели? Черт, но как? Как можно отравить самого Джерарда? Ответ пришел, когда умирающий старик, судорожно хватая ртом воздух, другой рукой полез в карман. Он вытащил флакон с таблетками, те самые, что глотал при них ранее. Постоянно. Бессильно раскрыл ладонь, и несколько белых капсул рассыпались по полу, смешиваясь с черной кровью. Он добавил рябину в его таблетки. Неважно как и когда. Он сделал это. «Общение со Стайлзом явно идет ему на пользу, — пронеслось в голове у Ами с горькой истеричностью. — А может, это и была целиком идея самого Стайлза». Джерард рухнул на колени, захлебываясь собственной отравленной, черной кровью, которая, казалось, сочилась теперь отовсюду — из ушей, носа, уголков глаз. Но прежде чем сознание навсегда покинуло его, он, собрав последнюю волю в кулак, прохрипел, обращаясь к темному силуэту каннимы, все еще державшего Эллисон: — Убей… всех. На секунду воцарилась тишина, настолько густая, что в ней звенело. И события вокруг поплыли, как в замедленной съемке. Джерард падает навзничь, его тело бьется в последних конвульсиях. Айзек, стиснув зубы от боли в ноге и груди, подрывается с пола и бросается к Скотту, пытаясь прикрыть его. Дерек, выплевывая остатки отравленной крови, с трудом поднимается с колен, его поза превращается в низкую, готовую к прыжку стойку, глаза устремлены на канниму. Амелия поворачивается всем телом. Ее мир сужается до прямоугольника мушки, темного силуэта чудовища и бледного лица Эллисон в его когтистой лапе. Нет времени думать. Нет времени бояться. Только угроза. Оценка. Действие. Раздался выстрел. Резкий, громкий, оглушительный в замкнутом пространстве. Ами даже не почувствовала отдачи — она лишь увидела, как у каннимы дернулась и подкосилась нога. Пуля попала ему в бедро. Чудовище, больше полагающееся на свою сверхъестественную скорость и броню, чем на ожидание пули, споткнулось, его хватка ослабла, и Эллисон выскользнула из его лап, рухнув на пол, давясь кашлем. Каннима зарычал — звук, полотканный из скрежета металла и звериной ярости. Его желтые глаза нашли Ами. И он двинулся на нее, игнорируя всех остальных, тяжело припадая на раненую ногу, но все еще невероятно быстрый. Ами отступила на шаг, уже понимая, что второго выстрела у нее не будет. Но в этот момент из огромного проема в кирпичной стене, который когда-то был воротами для техники, с ревом мотора, визгом тормозов и звоном бьющегося стекла вылетел, как деус экс махина, знакомый синий джип. Он протаранил канниму сбоку, прижав его к груде ржавых бочек с оглушительным грохотом. В наступившей пыльной тишине приоткрылось окно со стороны водителя, и оттуда, бледный как полотно, но с дико блестящими глазами, высунулся Стайлз Стилински. — Я в него попал? — крикнул он, озираясь по сторонам с выражением человека, который только что возможно совершил нечто эпически глупое или эпически героическое, и сам еще не решил, что именно. Но каннима уже поднимался, сбивая с себя обломки кирпича и ржавых бочек, как пес стряхивает воду. Джип, с его помятым в гармошку капотом, заскрипел. Чудовище, казалось, даже не почувствовало удара — его ярость лишь увеличилась в десятки раз. С глухим рёвом оно бросилось к машине, и следующий удар его лапищи смял крышу, стекла лопнули тысячами осколков. Стайлз и Лидия буквально вывалились из противоположных дверей. Стайлз, пошатнувшись, рванулся не в сторону укрытия, а к Ами. Он встал перед ней, заслонив ее собой от направленной ярости, одной рукой отбрасывая ее за спину, а другой крепко схватив ее ладонь и прижимая к себе, как будто проверяя, что она цела, что она здесь. Она в ответ вцепилась в его руку так, что ее собственные костяшки побелели, не отпуская ни на секунду, ощущая под пальцами тепло живой кожи, учащенный пульс на запястье — доказательство, что это не мираж. Их взгляды встретились, скользнув друг по другу за долю секунды. На его лице были свежие ссадины, грязь, начинающийся синяк под глазом. В ее глазах — целый вихрь: «Где ты был? Что случилось? Кто это сделал? Ты цел?». В его — темных, усталых, но невероятно сосредоточенных — читался ясный, безмолвный ответ: «Потом. Я обещаю. Сейчас не время». Тем временем Лидия замерла напротив Джексона. Она стояла прямо, ее рыжие волосы были в пыли, лицо — маской ужаса. Но она не отступала. Вдруг ее пальцы судорожно сжали что-то в кармане куртки. Она вытащила на свет блестящий металлический предмет — ключ. Простой, непримечательный ключ. — Я… я тогда сказала, что не знаю, где он, что потеряла, — ее голос сначала сорвался в шепот, но окреп, пробиваясь сквозь гул в ушах и рычание чудовища. Она сделала шаг вперед и протянула руку с ключом к темному силуэту. — Но я не могла… Я не могла забыть. Я не могла его вернуть. Это был ключ от дома Джексона. От того самого огромного, пустого особняка, где они когда-то пытались делать уроки, спорили, целовались впервые. От их общего прошлого — фальшивого, наигранного, но порой такого настоящего. От тысячи мелких, глупых, абсолютно человеческих воспоминаний. Джексон-каннима замер. Его движение, готовое перейти в новый яростный бросок, прервалось. Желтые, лишенные разума глаза, полные только разрушения, уставились на блестящий металл в ее тонких пальцах. Что-то дрогнуло в глубине этого нечеловеческого взгляда. Что-то знакомое. Чешуйчатая, изуродованная рука с длинными когтями медленно, почти неуверенно потянулась вперед… но не чтобы ударить, не чтобы схватить и сломать. Чтобы прикоснуться. Связь, тончайшая, хрупкая, как паутина, пробилась сквозь тьму, залившую его разум. Он был еще там. Где-то очень глубоко. Желтый свет в его глазах померк, отступил, словно его смыло волной. И остались просто глаза. Глаза Джексона Уитмора — испуганные, растерянные, узнающие. Он смотрел на ключ, потом на Лидию, и в его взгляде была вся боль мира. Его пальцы, уже не совсем когти, коснулись холодного металла. Лидия не шевельнулась, не отдернула руку, лишь смотрела на него, затаив дыхание. Он мягко, медленно взял ключ из ее ладони. Сжал его в своей огромной, измененной руке, словно самое ценное сокровище. И, не отрывая от него взгляда, начал медленно отступать в тень, вглубь разрушенного цеха. В этот миг, когда чудовище отвлеклось, унесенное в прошлое крошечным блеском ключа и отбросив тень абсолютного контроля, из темноты по обе стороны от него метнулись две тени. Питер и Дерек, действуя в безупречной, безмолвной и жестокой синхронности, будто отрабатывая прием, отточенный годами ненависти и инстинктов. Их движения были зеркальны: низкий подкат, мощный толчок, взмах рук. Бледные когти Дерека и чуть более темные, изогнутые когти Питера вонзились в тело Джексона-каннимы почти одновременно — один сбоку в грудь, другой чуть ниже лопатки. Звук был негромким, но чудовищно влажным: глухое вхождение в плоть, приглушенный хруст. Джексон издал хриплый, гортанный звук, в котором не было ничего человеческого — лишь воздух, вырывающийся из поврежденных легких, смешанный с последним отголоском ярости. Его тело, еще секунду назад бывшее воплощением угрозы, обмякло и рухнуло на бетонный пол с тяжелым, безжизненным стуком. Пыль взметнулась легким облаком. Все застыли. Дыхание затаилось. Сердца, казалось, остановились в ожидании. Неизвестно чего — нового рывка, последнего вздоха, окончательного превращения. Тишина стала физической силой, сковавшей их невидимыми цепями, заставляя смотреть на недвижимое тело одноклассника, врага, жертвы. Никто не смел пошевелиться. И тогда тело на полу задрожало. Сначала едва заметно, потом сильнее, судорожно. Раздался тихий, мерзкий шелест, словно кто-то рвет мокрую ткань. Чешуйки, темные и блестящие, одна за другой стали отставать, отпадать, обнажая под собой не кровоточащие раны, а бледную, почти фарфоровую человеческую кожу. Изогнутые, вывернутые конечности начали выпрямляться с серией тихих, но отчетливых щелчков и хрустов — кости вставали на место, суставы возвращались в свои естественные пределы. На груди и спине, где были страшные, рваные раны от когтей, плоть стягивалась на глазах, оставляя после себя лишь розовые, свежие шрамы, которые уже начинали бледнеть. Джексон Уитмор воскрес. Снова. Он лежал на холодном и пыльном полу заброшенного завода, голый, покрытый грязью и остатками слизи, дыша неглубоко, прерывисто. Потом его пальцы дрогнули. Он медленно, с тихим стоном, начал подниматься, опираясь на локоть. И когда он поднял голову, в полутьме, в обрамлении грязных, слипшихся волос, ярким, чистым светом загорелись его глаза. Новые. Не желтые безумия каннимы. Даже не свои прежние, карие. Глубокие, яркие, как полярный лед, пронизанные внутренним сиянием. Голубые. Глаза беты. Глаза обычного, нового оборотня. Лидия, которая все это время стояла, зажав кулак у рта, издала сдавленный звук, между рыданием и смехом. Ее ноги подкосились, и она рухнула на колени рядом с ним, не касаясь, просто глядя, не веря. Потом ее руки дрожаще обняли его за плечи, осторожно, будто боясь, что он рассыплется. Она прижалась лбом к его грязной спине, и ее плечи затряслись от беззвучных, облегченных рыданий. — Он поцарапал мне джип, — буркнул Стайлз, отвлекаясь от этой сцены и критически оглядывая вмятину на бампере и глубокие царапины вдоль борта. Его голос был нарочито равнодушным, но в нем слышалась легкая, истеричная дрожь. — Это уже личное. — Заткнись уже со своим чертовым джипом, — прошептала Ами, голос ее сорвался. И затем, резко развернувшись, она вцепилась в Стайлза в крепком, безумном, отчаянном объятии. Ее тело била мелкая дрожь, как в лихорадке, и она сжала его так сильно, что у него перехватило дыхание. Сдерживаемые всю ночь рыдания рвались наружу, но вырывались лишь тихими всхлипами. — Куда ты пропал после игры? — Долгая история, — так же тихо ответил он, обнимая ее в ответ. Его пальцы впились в ткань ее куртки, цепко, будто он тоже боялся, что ее сейчас унесет ветром или она растворится, как мираж. Он уткнулся лицом в ее каштановые, вьющиеся, ужасно запутанные из-за суматохи, но все еще невероятно мягкие волосы, вдыхая знакомые, ставшие за последнее время родными запахи: легкий, сладковатый аромат ее любимых духов с ноткой ванили, едва уловимый свежий запах травы, прилипший еще с поля, и под всем этим — теплый, человеческий, чуть солоноватый запах пота и страха. Запах жизни, прошедшей через ад. По ее щекам, пачкаясь о его шею и воротник, текли слезы. Не громкие, не драматические, а тихие, усталые, почти беззвучные. Слезы того, кто за одну ночь увидел слишком много всего: смерти, предательства, чудес, воскрешений и падений. Слезы опустошения и чудом прорвавшегося сквозь него облегчения. Ей нужен был покой. Хотя бы на час. Хотя бы на пять минут. Чтобы мир перестал рушиться и собираться заново. Чтобы можно было просто дышать, чувствуя под ладонью стук чужого, но такого нужного сердца.